Танцуй

      24 декабря 1979 года. Англия, Девоншир.       Закат горел и пылал всеми оттенками алого, растекался кровавой акварелью по просекам тянущихся вдаль долин и лихорадочно красил сонное безмятежное небо мрачными красками умирающего дня, пока Том стоял и отсчитывал минуты. Они текли легкомысленными крупинками второсортного золота в потасканных песочных часах, а лес вокруг гудел и слабо шелестел многочисленными хвойными ветвями, раздирая стремительно темнеющее небо когтистыми пальцами.       Том Риддл стоял на опушке и сосредоточенно крутил перстень на пальце — влево, вправо, полный круг, камнем внутрь, камнем наружу…       Хотя едва ли он уже был Томом, если подумать: почти болезненно-бледный, высокий, выцветший серостью от настигающего дрожащего безумия, распятый, расхристанный внутренней пустотой, практически изуродованный своими же руками — казалось, будто кто-то вспорол ему брюхо и теперь копошился в кишках с отчаянным усердием, менял местами органы и сшивал все заново.       А потом опять распарывал. И опять. И опять. И опять. Будто усталая измученная швея из приюта, которая жила там в тяжелые военные годы: у неё были ловкие морщинистые руки, полуслепые глаза и контуженность какой-то там степени, Том тогда не запомнил. Его не особо интересовали магглы, хотя, стоило признать, машинкой и иглой она владела превосходно. Наверное, так же превосходно, как то, что рвало и сшивало его снова и снова. Как то, что отчаянно забавлялось со слабеющим телом и вставляло в него иглы вместо любой другой пытки. Это было красиво. Больно, но всё-таки красиво.       Игла входила в основание шейного позвонка.       Игла входила под ноготь большого пальца.       Игла входила в корень языка.       Игла входила в солнечное сплетение.       Игла входила под сердце.       Входила, вонзалась, врезалась, вставлялась — без разницы, она просто-напросто рвала кожу на лоскуты и лохмотья, четвертовала, резала, крошила, выворачивала наизнанку, органами наружу, желчью для всех, так, чтобы он, умирающий и злящийся, показывал себя во всей чудовищной красе, которая только оставалась после всего того, что он вытворил с собой.       И каждой падающей песчинкой в Тома входили всё новые и новые иглы.       Целая куча игл, которыми он был буквально истыкан, распят как Иисус, разрезан вдоль и поперек, практически вознесён в этой боли на собственноручно выстроенную вершину искусственно созданного сумасшествия. Лучше бы это был яд в бокале, чем то, что происходило с ним сейчас. Что угодно, но не трон из своих же костей и кожи, обитый внутренностями и содержимым черепной коробки вместо обещанного королевского бархата. И корона из проволоки и чертополоха.       Игольный король выдуманного железного королевства. Разве это не прелестно? Сплошные иглы и железо.       Иглы в глазницах, из которых вязко вытекала настоявшаяся тьма. Иглы в хребте, которые парализовали тело ниже пояса. Иглы в висках, которые медленно останавливали все мозговые процессы. Иглы во рту, которые рвали внутреннюю поверхность щек и небо в кровь. Иглы в переплетениях костей, которые…       …которые сначала рвали, а потом сшивали заново. И так по бесконечному болезненному кругу сансары, который всё никак не собирался останавливаться. Из его костей собирались сделать новые лопасти.       Как хорошо, что Том не собирался умирать. Ближайшие лет никогда уж точно.       — Это была плохая идея, Том, — после затянутого молчания подал голос Долохов, мрачно курящий в стороне. Он переступил с ноги на ноги, а потом затянулся поглубже; дым вился серостью меж его пальцев. В последнее время Антонин был чертовски занудным, когда дело заходило обо всем, что хоть немного касалось Турнира трех волшебников и Колдовстворца — может, он был просто слишком сентиментален, а может… А может и нет.       Может, дело было в чем-то другом. Том лениво провел языком по внутренней стороне щеки с задумчивой серьёзностью и снова крутанул перстень на пальце. В конце концов, не стоило забывать, что Долохов был русским. Наверное, всё-таки не стоило переставать думать об этом даже на минуту. Ни на одну песчаную крупинку.       — Знаешь, если ты хотел встретиться с Юлей, то мог бы просто…       Том не обернулся. Закат пылал, горел и умирал, пока он рассеянно щурил глаза, изучающе разглядывая камень в перстне. Он тонко поблёскивал, будто подмигивал лукавым алым глазом.       — Я никогда не хотел встретиться с Джулией снова.       Долохов за его спиной издал какой-то сдавленный звук, походящий на издевательский смешок.       — Правда?       — Да.       Да.       Безусловно. Безо всяких сомнений.       Том Риддл никогда бы не хотел встретиться с Юлией Яснецкой снова, особенно после того, что было между ними тридцать лет назад. Он даже слышать о ней ничего не хотел.       Все его воспоминания, связанные с ней, были безжалостно пересмотрены и изучены тысячи раз; он просматривал их с почти мазохистским наслаждением, выискивая мельчайшие намеки на то, чего никогда не было. Том ворошил их снова и снова, будто дикий осиный улей, слишком гордый, чтобы написать ей первым и одновременно слишком увлеченный, чтобы просто плюнуть и забыть.       Сейчас Том помнил о Джулии совсем немного. С годами мысли выцвели и облезли, превратились в серебристую дурманную дымку, почти исчезли, затянулись кислотной пленкой и иссякли где-то глубоко в недрах поврежденного разума. Он убрал их как можно дальше, чтобы не травить себя напрасной яростью, от которой внутри всё горело и болело яркими вспышками очевидного раздражения. Проще было просто замазать всё то, что приходило ему на ум, когда Том в очередной раз слышал её имя.       И заодно стереть память Долохову, чтобы тот перестал быть таким придурком. Вот уж кому было весело даже сейчас.       — Да ладно, Том, ты просто соскучился.       — Мне стоило бы вырвать тебе язык.       Долохов фыркнул.       Том бы скорее отсек себе руку, чем добровольно признал, что Юлия Яснецкая — Джулия — он никогда не мог выговорить её имя правильно, была чем-то большим, чем женщина, которая была его соперницей много лет назад. Хотя, впрочем, тогда она ещё не была женщиной. Тогда она была ещё девчонкой, что не делало её менее опасной. Такие с годами только злеют и становятся сильнее, уж об этом Том знал на собственным примере.       Джулия из Колдовстворца когда-то была его соперницей на школьных соревнованиях, а теперь с ней надо было покончить. И чем быстрее, тем лучше, потому что закат уже догорел и расплавился черничным сиропом на кромке утомленного зимнего неба, оставив после себя туманный дождливый джаз, который то и дело путался меж тонкими дымными кольцами.       В конце концов, Лорд Волдеморт не мог оставлять потенциальную опасность за спиной, насколько сильно бы эта опасность ему нравилась. От Джулии надо было просто избавиться. От неё и её шайки… Её шайки, этого достаточно, он так и не успел понять и запомнить их всех, но точно знал, что они всё ещё вместе.       Они ведь были так похожи. И раз Долохов всё ещё был с ним, то и её спутницы вряд ли останутся в стороне.       Избавиться бы от них всех одним ударом, это было бы… Это было бы замечательным рождественским подарком.       Том крепко сжал пальцы в кулак, чувствуя, как перстень, повернутый камнем внутрь, врезался в ладонь, царапая её до крови.       Всё решится совсем скоро. Он знал это так же хорошо, как и то, что он будет править миром.       Они пришли с наступлением ночи. Сухой декабрьский ветер утих, а Долохов грязно выругался, глядя на то, как засверкал снег, лежащий белыми комьями в темнеющих прогалинах. Запахло чем-то сладким, сонным, дымным, словно кто-то разжег благоухающие свечи и наполнил воздух чем-то действительно зимним — хвоей, можжевельником и карамелью. В приюте карамельные конфеты были похожи на сладкие камни.       Мерлин помилуй.       Мягко зашелестели хрупкие птичьи крылья, и Том, зачарованный ещё одним болезненно возникшим воспоминанием, резко вскинул голову — ветви ближайших деревьев медленно усеивали голубки. Белые, черные и даже одинокая рыжая, они устраивались поудобнее, переступали тонкими когтистыми лапками, ворковали грудными низкими голосами, взмахивали иногда блестящими крыльями и косили вниз глазами.       Почти человеческими глазами, потому что так осознанно смотреть умели лишь люди. В конце концов, ещё никогда и никакой голубь не смотрел на Тома с таким презрением, как это делали они. Очередная затянувшаяся русская шутка, в которой он, как и всегда, мало что понимал. Их понятия о веселье всегда были весьма специфичными.       — Пиздец. Просто пиздец. Семь? Серьёзно, их больше семи? Ну пиздец...       Кажется, это означало «очень плохо». Да уж, когда Том думал о том, что ожидает Джулию не одну, он явно не имел в виду, что она притащит с собой стаю воркующих меж собой голубей. Птицы смолкли через пару секунд, затаились под листьями, хвоей и снежными ветвями, попрятались так, что спустя ещё секунду такого тихого молчания Том с невольной насмешкой подумал о том, что если бы не был знаком с ними раньше, то просто свихнулся бы, думая, что у него галлюцинации.       Вот только всё это было реальностью. Безо всяких прикрас.       — ...это реальный пиздец, Том. Я зову остальных.       — Нет.       Одна из белых голубок неслышной легкокрылой тенью соскользнула на землю, заскрипел снег, и на одно восковое растянутое мгновение из-за ближайшей сосны мелькнул кружевной подол длинного белого платья.       Том прикрыл глаза.       — Вас действительно учат анимагии? — он стоял, оперевшись плечом о стелаж с книгами. Джулия подняла голову, и голубой свет от её фонаря, стоящего на столе, осветил гладкие светлые волосы сияющим аквамариновым блеском. Словно у неё в прядях запутались расплавленные синие звёзды.       Её глаза в жаркой полутьме библиотеки походили на два драгоценных камня.       — Нет, — сказала Джулия хрипло, подперев подбородок кулаком, — у нас это называется иначе. Это не анимагия.       — Так как же это называется?       Она улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз, оставив их настороженными и холодными. Практически бездушными.       — Считай, что это тайна.       Том открыл глаза лишь тогда, когда голубки взволнованно заворковали, но он услышал в их бессвязном птичьем клекоте то ли смех, то ли плач, сам не смог разобрать. Долохов щелкнул каблуками сапог.       — Ещё не поздно уйти, Том.       Том дёрнул щекой, пристально рассматривая чернеющие стволы сосен.       — Я так не думаю.       Лукавый клекот вторил зловещим смешком — теперь Том точно был уверен, что это смех. Вновь зашелестели разноцветные перья, пара голубок вспорхнула в небо, но снова вернулась на ветки.       — Добрый вечер, Антонин. Здравствуй, Том.       Том погасил вспышку раздражения улыбкой. Он ненавидел, когда не видел своего собеседника полностью, но Джулия явно не собиралась так быстро показываться им на глаза, мучая неведеньем. Это было в её стиле. Том слышал только лёгкие шаги, мрачно осознавая, что слышит её приближение лишь потому, что она позволяет ему, тихий шорох одежд и клацающий перезвон искрящихся украшений.       — Джулия.       Снег перестал скрипеть, а ему показалось, будто кто-то разлил жидкое сияющее серебро, из которого нарисовал её блестящий золотистый образ. Всё было как тогда, в школе — от их блеска и яркости хотелось зажмуриться и одновременно не закрывать глаза никогда. Тогда Том предпочел раздраженно перевести взгляд в сторону, но сейчас смотрел, не отрываясь. Хотел запомнить лоск этой пафосной зимней красоты перед тем, как всё закончится, и они превратятся в то, во что должны — в его прошлое, которое он собственноручно уничтожит.       Вгонит себе ещё одну иглу, чтобы ослепнуть.       — Потанцуй со мной, Том.       Её тонкая ладонь, обнятая шелковой белой перчаткой, приглашающе вынырнула из темноты, зияя в темной пасти леса легким свечением. Том, не колеблясь, подал ей свою.       Это было иначе, как тогда, на балу. Сейчас его рука легла на талию Джулии, пока её пальцы скользнули по воротнику пальто и кольцом обернулись вокруг его шеи. Том, как не старался, не мог разглядеть её лица. Даже глаз не видел, только ощущал мягкую ткань под собственными руками, не особенно удивляясь, что она не мерзнет. Для них это были не морозы.       Джулия не пыталась его перетанцевать. На балу это больше напоминало драку, очередное соперничество, ещё одно испытание, и он помнил, какого это — держать в своих объятиях чемпионку из Колдовстворца, которая танцевала не в пример лучше него. Она порхала, блестела, сияла и золотилась на свету, пока Том злился от того, что она выигрывала даже в этом — долго смотреть на её холодное надменное лицо было невозможно, в этом она перещеголяла всех его знакомых по уровню высокомерия.       А сейчас всё было иначе. Джулия слегка покачивалась в такт, и это мало походило на танец — Том послушно кружил её по снегу, непонимающе злясь на то, что с каждым новым оборотом она все меньше и меньше двигалась, застывая и останавливаясь, словно издеваясь. Он помнил её совсем другой.       — Вы сами позвали меня танцевать. Почему недовольны?       И лицо — красивое, насмешливое, но такое раздражённо-недовольное, почти разочарованное его неумением вести, словно она ожидала того, что он сможет повести её в танце. Брезгливый изгиб пухлого рта, приподнятая в недоумении светлая бровь, неожиданно сильная рука на лацкане его пиджака с длинными жемчужными ногтями и серебристая дымка праздничного платья, за которым морской солью и сигаретным дымом блестело тело. Ловкое, пластичное и гибкое.       — Недовольна тем, что ты хреново танцуешь, мистер Риддл. Лучше бы я позвала на танец Женю. Хотя нет, она слишком в этом хороша. Впрочем, даже дохлый волколак танцует лучше, чем ты.       Джулия ядовито улыбнулась, и тогда Том раздраженно сделал шаг вперед и закружил её, словно желал заткнуть таким экстравагантным способом. А потом агрессивно повёл за собой в танце, наконец престав вежливо улыбаться.       Она всё равно не верила ни одной его улыбке.       — Танцуй со мной, Том. Иначе будет слишком скучно.       Том сжал пальцы на её боку, смимая ткань и кожу, но Джулия даже не дернулась.       — Ты плохо танцуешь. Растеряла навыки?       Ведьма не ответила, хотя раньше точно не оставила такую шпильку без должного болезненного ответа — танцы были для них на первом месте, всё остальное на втором, но сейчас происходило что-то странное.       Голубки разъярёнными сверкающими звездами взмылись в воздух и шумно зашелестели крыльями. Том недоуменно вскинул голову, но тут же отшатнулся обратно, когда острые когти неожиданно полоснули его по щеке.       Джулия медленно скользнула рукой в гладкой перчатке по его плечу, а потом неожиданно прижалась к нему всем телом, сильно, властно, почти жестко. От неё пахло зимой и сладостью.       — Не мечтай, Риддл.       Она потянула его за собой. Яростная, агрессивная, её манера жестокой пафосной властности подавляла — тогда почти подавила, но сейчас Том был намного старше и опытнее, чем тридцать лет назад. Джулия наступала, а он пока отходил, позволяя ей вести. Равнодушный нынешний настрой сменился на что-то… Что-то, чего он никак не мог понять — не было ни музыки, ни ритма, только сплошное непрекращающееся движение. Она даже вздохнуть ему не давала, не позволяя отвлечься ни на что другое, как на их безудержный вальс в заснеженном лесу.       Вот только надоедливые птицы никак не оставляли его в покое.       Шаг вперед — крыло ударило по голове.       Шаг влево — перьями попало по носу.       Шаг вправо — когти царапнули по плечу.       Шаг назад — Джулия с издевательской силой утянула его в бесконечный круг вечного нестихающего вальса, в котором перехватывала ведущую роль каждый мерлинов раз, когда Том пытался взять дело в свои руки.       Мерлиновы подштанники, что происходит?       — Ты всё ещё хреново танцуешь, Том. Я почти оскорблена, знаешь ли. Надеялась, что ты лучше подготовишься к нашему приходу и научишься наконец нормально танцевать, но это весьма, — она щелкнула языком и неожиданно наступила ему на ногу, — удручает. Я могла бы тебя научить. Жаль.       Том сильнее сжал её талию, напряженно вслушиваясь в отстраненный разочарованный голос — он лился молоком и золотом, звучал отовсюду сразу и даже деревья покачивались в такт её словам. Или это у него голова закружилась?.. Что за танец они танцуют, это слишком быстро.       — Жаль?       — Жаль, что я тебя вновь пригласила, конечно же, — по бархату ласкового тона скользнули капли мутного змеиного яда. Хорошо, что у него к такому иммунитет. — Ты всё ещё слишком плох, но… Почему бы и нет, Том? Ты ведь этого хотел. Танцуй с нами!       Том недоуменно моргнул и с неожиданном ужасом понял, что чертовы голубки почему-то перестали задевать его крыльями. Всё стихло, но только на один удар сердца.       — Потанцуй с нами, Том!       Теперь вместо жестких объятий он чувствовал многочисленные руки. Десятки проворных пальцев, хрупких запястий и острых когтей, которые теребили его пальто, хватали за рукава и дергали за локти. Они втолкнули его в круг.       Мерлин, что за?..       Птичий клекот заменился женским смехом, легкие крылья стали безжалостными руками, а непонятный танец — ловушкой.       Том судорожно улыбнулся.       Он сомкнули вокруг него хоровод — блестящие подолы кружевных платьев взметались вверх, длинные широкие рукава обнажали хрупкие белые запястья, звонко щелкали алые сапоги, волосы сияли, и всё это напоминало какой-то страшный сон из тех, после которых он рывком поднимался на постели и стирал горячий пот со лба. Очередной кошмар похлеще осколочных приютских воспоминаний времён маггловской войны, которая едва не похоронила Тома под обломками горящего обезумевшего мира.       А теперь горел он сам.       Музыкой стал смех, танцем — боль, а все остальное издевательски помутнело и исказилось, превращаясь в бесконечный песок, утекающий сквозь пальцы сонным временем.       — Ты нам не враг. Если бы ты им был, то всё было бы совсем иначе. Поверь мне, Риддл, ты никогда не захочешь узнать, как мы обходимся с теми, кого называем врагами.       Том сдавленно зашипел сквозь зубы, когда очередная ведьма, пляшущая с ним под луной, лихо крутанулась на каблуках, прежде чем вернуться в круг и уступить место следующей — по лицу его хлестнули длинные рыжие волосы, и Тому показалось, что он узнал её, но это сомнительное узнавание тут же пропало — другая женщина весело рассмеялась у него над ухом, её подбородок больно надавил на его плечо.       — Танцуй с нами, Том! Танцуй с нами, чего же ты стоишь?       Он едва держался на ногах, когда Джулия — Юлия — он наконец-то выговорил её имя правильно, пускай и мысленно — вновь оказалась в его объятиях. Теперь Том разглядел её улыбку — тонкую и острую, которая вошла ему в горло получше всякой иглы.       — Я буду скучать, когда ты устанешь танцевать, — Джулия легко положила светловолосую голову ему на плечо и приобняла за поясницу, пока он едва-едва переставлял ватные ноги. Кажется, оставалось уже недолго.       Напоследок Том её всё-таки поцеловал, но с тем же успехом мог поцеловать ледяную глыбу. В этот раз Джулия даже не стала улыбаться, только глаза её блестели в темноте — жуткие, страшные, опасные, похожие на взрывающиеся бенгальские огни.       Она выиграла снова. Впрочем, она всегда побеждала. Этот раз не стал исключением.