deeper

— Я должна признаться, — пошатываясь, она утыкается лбом ему в грудь и размеренно дышит. Не то чтобы это напрягало, нет, он сложившейся ситуацией доволен. И все же, нервничает. Внезапная тишина и обстановка влияют странным образом, особенно на неё. Соён для него всегда была кем-то далеким. Они существовали в одной плоскости, порой где-то пересекались и имели общих друзей, на этом точки соприкосновения, чудесным образом, заканчивались. Чонгук витал в своей атмосфере: работал, учился и тусовался, прожигал свою беззаботную молодость на костре бесстрашных подвигов и гонял на любимом байке, едва ли заботясь о других. Будучи весьма миролюбивым в повседневной жизни, его часто ошибочно принимали за хорошего мальчика, коим он, конечно же, не был. Откровенно говоря, по большей степени ему часто было плевать на всех и вся; жил он так, как ему удобно, остальное его не волновало. За исключением пары друзей, Чонгук редко когда относился к кому-либо приемлемо. Обыденным стало игнорировать и не замечать людей, еще привычнее сталась взращённая внутри отчужденность. Никакой Чон Соён в его плоскости не водилось, она была за ее пределами и так бы оно и оставалось, если бы не один вечер. Одной из точек соприкосновений являлись их общие друзья. Хосок и Шухуа решили отпраздновать свою помолвку в тот вечер, когда Соён беспардонно вторглась в его исподнее. Было глупым отрицать или игнорировать тот факт, что она была чертовски хороша собой. Соён тогда вырядилась в короткое платье с открытыми плечами, и несмотря на то, что знали они друг-друга на тот момент уже чуть больше года, именно блядские бледные плечи стали его отправной точкой. Случившееся той ночью он бы с легкостью описал чем-нибудь эдаким, под стать дешевым бульварным романам. Оба были достаточно трезвы и все-таки, градус в крови лишь прибавил буйства их нравам. Сначала он поймал себя на том, что поедает её голодным взглядом. Затем, осознал себя рядом с ней, они танцевали неспешно, крепко прижавшись к друг-другу, под какой-то стремный трек. Пришел в себя он лишь тогда, когда обнаружил себя жадно вылизывающим те самые блядские плечи. Выцеловывая ее ключицы, он лишь успел подумать о том, до чего же ему хорошо. Это действительно было нечто из разряда: искра, буря, безумие. То, как она отдавалась и то, как он ее брал; эти воспоминания еще долго будоражили сознание, чего врать, его все еще штормит, стоит только представить как сладко она стонала и как широко разводила ноги, запрокидывая голову назад. У него было достаточно женщин, все они были хороши, прекрасны. Но Соён… она была и остается единственной, рядом с которой он чувствует себя живым. По-настоящему живым. Чон Соён была до удивительного его противоположностью, хотя она искренне старалась казаться другой. Дерзить и выбешивать — будто её девиз по жизни. Он бы сказал, что жила она руководствуясь чем-то вроде: доебись до нервного, подъеби ранимого. Соён предпочитала казаться именно такой: цедила саркастичные шутки сквозь зубы и кидала леденящий душу взгляд почти на всех и каждого. Выглядя надменной и выебистой, она совсем не замечала того, какой мягкой улыбкой одаривает тех, кто ей небезразличен. Спешит на помощь, стоит лишь Шухуа или Хосоку упоянуть о каких-либо проблемах. Искренне сочувствует и сопереживает, и вносит вклад в развитие музыкальной индустрии в десять раз больше чем культурные министры. Чонгук однажды словил себя на мысли, что знает о ней и её саму больше, чем думал. Что удивительно, он даже откуда-то помнит названия песен, которые она спродюсировала. Каждый раз вчитываясь в текст, он лишь поражается тому, как широко она мыслит и какой глубокий имеет взгляд на жизнь. Откровенно говоря, вся эта ситуация, в действительности, до смешного напоминает сюжет банальных ромкомов, разве что исход пока не ясен. Проведя ночь вместе, на утро он обнаружил себя брошенным и одиноким, а Соён и след простыл. Его этот факт немного удивил, однако именно он и подтолкнул зачерствевшую душонку в её направлении. И пусть она удачно избегала их столкновений или же успешно игнорировала, он знал что в итоге добьется своего. А теперь, стоя на пороге ее пустой квартиры и провожая ее, он искренне чему-то рад. Сам не знает чему именно, но рад. — Я так не хочу говорить это вслух, — жалобно стонет куда-то в район сердца Соён. Её холодные пальцы мертвой хваткой вцепились в края его куртки, он чувствует ее дрожь и спешить успокоить, проведя горячей ладонью по спине. В ответ получает затуманенный девичий взор, когда она внезапно вскидывает голову и шумно выдыхает. — Чёрт возьми, — прикрывает свои глаза Соён и выражение ее лица становится таким мучительным, будто ее раздирает изнутри. — Что случилось? — Чонгук наклоняется ближе, почти касаясь кончиком носа её. Чувствует вишневый тоник на ее губах и облизывается, игнорируя столь очевидное желание впиться в нее поцелуем. — Ты. Ты случился… — она отвечает на выдохе, открывает глаза и сдвигает черную панаму назад, всматриваясь. — В чём ты должна признаться? — горло дерет от внезапной сухости и он спешно облизывается, прочищая его. — О боже! — то ли раздраженно, то ли в нетерпении выкрикивает Соён и ухватив его за руку, направляет ладонь прямо к своей плоти. Чонгук чувствует как горит ее кожа под коротким подолом вязаного платья. Она направляет его руку и заставляет пальцами пройтись по промежности. Ощущения накрывают волной и она тихо стонет, а он напрягается. Слишком горячо и мокро, слишком хорошо и маняще. — Я так больше не могу, — тихо шепчет Соён, упираясь лбом теперь ему в плечо. Его рука все еще покоится под ее платьем и он невольно мягко поглаживает внутреннюю часть ее бедер, чувствуя как она опирается об него, разводя их шире. Дыхание тут же сбивается, Чонгук отсчитывает стук своего сердца и гадает, что будет завтра. — Соён, — едва он раскрывает рот, как ее длинные ногти больно впиваются в ребро ладони. — Молчи. Молчи, пожалуйста. — с ней сегодня определенно что-то не так. Не слышно в хриплом голосе привычной дерзости. Лишь обреченность и безмолвная мольба. Но что она просит? Что он может дать ей из того, что ей нужно? Тело или душу? Выбор невелик, но он точно знает, от него зависит все. — Пожалуйста, — снова отчаянно шепчет она, дрожа и прижимаясь к нему слишком откровенно, чтобы игнорировать. — Возьми или умри, — говорит Соён в последний раз, прежде чем вернуть его руку к своей плоти. Выбор невелик и ничто не мешает отдать и то, и другое. Так что он решает последовать ее совету: взять и умереть Припадает к губам и обжигается вишневой сладостью. Поцелуй выходит горячим, в прямом смысле. Губы жжет и градус алкоголя лишь приправляет этот огонь. Ее платье рвется по швам, его куртка летит куда-то в сторону. Он захлопывает входную дверь и Соен тут же опоясывает его ногами. Внутри горит, почти выжигается все. Жадные поцелуи превращаются в голодные укусы и вылизывания, руки блуждают меж тел, вылавливая и вычерчивая свою нить воспоминаний. Опуская ее на поверхность тумбы в прихожей, он утробно стонет, потому что холодные девичьи пальцы стягивают ремень и оказываются аккурат на затвердевшей плоти. Контраст сшибает последние отголоски сознания. Разведя ее ноги широко и устроившись ровно между ними, он рвет черное кружево по швам, как и платье. Трется своей плотью о чужую и жадно рассматривает ее выражение лица. Соён, прикрыв глаза, запрокинула голову чуть назад, выпячивая небольшую аккуратную грудь вперед, рот ее раскрылся в немом стоне и Чонгук наклоняется ниже, сначала чуть облизывая затвердевшие соски, а затем и вовсе вбирая их в рот, сосет. Она, наконец, громко стонет и подается вперед еще ближе, он занимает собой всю ее: трется, поглаживает и сосет, пожирает глазами. А когда она открывает свои, резко входит до упора, с рыком заполняя её нутро собой. — Боже… — карие глаза закатываются. Соён невольно подается к нему на встречу, оказываясь почти висящей на нем. Её руки упираются в края тумбы, поддерживая собственное тело на весу. Он делает первый толчок: неспешный, глубокий и мощный. Так, чтобы разом заполнить ее всю и натянуть на себя до предела. Выходит так глубоко и хорошо, что девичий стон режет ухо. Соен успевает заметить его лукавую ухмылку, норовит наехать, но тут же снова громко стонет, от неожиданности сведя брови и раскрыв пошире рот. Чонгук не удерживается, просовывает большой палец между ее губ и она все понимает верно, тут же обводит языком и причмокивая, вбирает его в себя. Он подстраивает толчки под ритм ее языка, который щекочет подушечку своим кончиком, быстро порхая и касаясь нежно-нежно, точно колибри. Аккуратные и упругие груди скачут в одном с ним ритме, и кажется, что хотеть еще больше невозможно, но наблюдая за тем, как она выгибается, как широко разводит бедра и как втягивает в себя живот, дико улыбаясь и оглаживая его, он понимает, что ошибся. С каким-то животным удовольствием наблюдает за тем, как она гладит его плоть, пока он в ней. Она настолько тонкая и узкая, что это просто предел всего. Хочется кончить, но он правда держится. — Кончи для меня, — хрипло выдыхает он, ускоряя темп. Соён лежит на шатающейся тумбе на лопатках, смотрит на него снизу вверх и приподнимает бедра выше, меняя угол. Снова разводит ноги так широко, что у него искры в глазах от такого глубокого проникновения. Чонгук откидывает голову, в наслаждении закатывая глаза, пальцем находит клитор и аккуратно стимулирует, стараясь не перебить чувствительность. Её стоны превращаются в жалобный вой, она то сладко хнычет, то проговаривает — ёщё глубже — и закатывает глаза. Прикусив губу, Соён стонет особенно сладко и протяжно, закатив глаза и царапая его руки, кончает. Он кончает следом, изливаясь ей на живот. — Так в чем ты хотела признаться? — спрашивает Чонгук позже, уже лежа в чистой кровати после душа. Её маленькие ладони смотрятся трогательно в его больших. Темнота этой ночи и сама Соён действуют на него умиротворяюще. Он спокоен и чувствует так себя, пожалуй, впервые. Соён коротко и хрипло смеется, отвечая: — Хотела тебе сказать, что становлюсь мокрой как только вижу тебя. Чонгук улыбается, но досада внутри жалит колючкой. — И что ты мне нравишься, — скороговоркой бросает она, и на это он громко смеется. — Ты мне тоже, — тихо отвечает Чонгук спустя время и обнимает.