Ночной автобус

На остановке темно и чертовски холодно. Валит снег, куртка, когда я доберусь до дому, будет совсем мокрая. Мне нужен – я быстро глянула в телефон – пятьдесят третий автобус. Он не едет уже минут сорок. Я засовываю руки глубже в карманы куртки, стряхиваю снег с ботинка и думаю, как всегда, о тебе. Мне хочется закрыть глаза и не просыпаться целую вечность. Я представляю, как ты сидишь сейчас в купе, болтаешь с соседями, достаешь запасы продовольствия из сумки, которую я лично помогала тебе занести в вагон. Ты наверняка заведешь еще с десяток дружеских знакомств, даже не доехав до Москвы. Может, кто-то успеет в тебя влюбиться. В конце концов, только у меня ты всегда была единственной. У меня никого никогда не было. Я завидую твоим дурацким соседям. Жизнь бывает тем еще несправедливым дерьмом. Когда я впервые с тобой заговорила, в тебе еще ни следа не было нынешнего лоска. Ты сидела в раздевалке и рыдала так, будто случился конец света, прямо в майке и одном носке, рыдала так, что брекеты порвали тебе губу. Тебе было двенадцать и на твой день рождения никто не пришел. От обиды, злости и унижения твое лицо было совсем красное. Вот тогда ты и решила дружить со мной. Из мести, видимо. Мне все равно. Ты была нелепым подростком. Старательной отличницей в блузке с кружавчиками, хмурой девочкой в заднем ряду, у стены; тебе нравился Саша Долматкин, потому что у него была челка и он курил после школы за гаражами. Я считала, что он полный придурок. Когда мать начинала орать особенно громко, ты разрешала мне ночевать у тебя. В твоей прикроватной тумбочке долго лежала моя пижама. Когда мать чувствовала себя достаточно виноватой, она разрешала тебе ночевать у меня. В желтом свете фонаря за окном твое лицо всегда казалось мне немного нездешним. На праздники у тебя всегда был полный дом родственников, я знаю всех твоих теть и дядь. Учителя говорили, что я талант. Что я умная. Что у меня большое будущее. Я бы обменяла и талант, и будущее, и все свои бесполезные мозги на возможность быть частью твоей семьи. Ты не была красавицей. У тебя была проблемная кожа и брекеты, из-за которых ты почти не улыбалась. Я решала за тебя алгебру с восьмого класса. Твоя младшая сестра лучше тебя знала музыку. Все это полнейшая чушь. Если бы не ты, я бы вышла в окно в четырнадцать. Я довольно быстро смирилась с тем, что люблю тебя. Разве у меня был хоть один шанс устоять? Как-то ты играла мне на гитаре, был канун Рождества, у тебя над головой мигала гирлянда. Мы были у тебя дома. Я налила нам чаю, молясь, чтобы мать не вспомнила о моем существовании до вечера, оставила твою кружку на журнальном столике возле дивана. В мерцающем свете я не могла рассмотреть твои глаза, они казались неестественно светлыми. У меня в груди было горячо и тесно. Ты пела, улыбаясь, спрашивала меня, как выходит, а я ни черта не могла тебе ответить, потому что у меня никогда не было слуха. Под твоей тонкой домашней майкой угадывались очертания сосков. Твои запястья были такие узкие, что я могла обхватить пальцами одной руки оба. Я хотела положить голову тебе на колени. Эти мысли никак не шли у меня из головы. Ты была верующей. Ты бы никогда не одобрила ничего из них. Бывали моменты, когда мои слабости брали верх. Обычно они случались, когда тебя уже не было рядом чтобы остановить меня, не словами, но одной только силой твоего гипотетического презрения. Если бы ты знала, ох, если бы ты знала!.. Так вот, ты уходила, оставляя примятую постель, чашку из-под чая в раковине и меня, с дырой в груди, кипящими глазами и нежеланием видеть всех кроме тебя ближайшую вечность. Чашку я не мыла до последнего. И я никогда не меняла после тебя постельного белья. Должна была, но не делала все равно. Я дожидалась глубокой ночи, раздевалась полностью и забиралась под одеяло, сворачивалась там клубком, зарывалась лицом в подушку, силясь учуять запах - но она пахла только стиральным порошком и моим гелем для душа. Я пыталась повторить своим громоздким телом твоё. Дикая смесь из подавленного желания, отчаянной нежности и душной ненависти к себе приводила к закономерному результату - я плакала часами, вздрагивая всем телом, кусая губы, вжимаясь сморщенным лицом в подушку, которая не пахла тобой (опять), и плакала пока были силы. Это было чертовски несправедливо, что ты такая красивая, так хорошо ко мне относишься и при этом не любишь меня. Что проводишь со мной время, смеёшься над шутками, зовёшь на прогулки, ночевки и фильмы - и не любишь меня. Что ты спишь в моей постели, в моей футболке, пахнешь моим шампунем - и не любишь меня. Что ты уходишь. Что у меня нет другого выбора кроме как дать тебе уйти. Что иногда ты говоришь, что я нужна тебе, и я отвечаю «ты мне тоже», и это абсолютно разные уровни необходимости. За ночь постель полностью пропитывалась моим отчаянием. Утром, разбитая и уродливая, я выползала на свет и, да, меняла пододеяльник, простыни и наволочку. Чем старше мы становились, тем меньше и меньше в тебе оставалось от моей неулыбчивой девочки. К десятому классу никому бы и в голову не пришло ставить тебя в задний ряд. Долматкин в итоге все же разбил тебе сердце (я разбила ему нос за теми же гаражами, куда он бегал курить, дебил). У тебя появились друзья. Кроме меня. В глубине души я понимала, что тебе пошло на пользу иметь подруг, которые не дрочат на тебя по ночам. Которые не хотят поцеловать тебя в нежную кожицу на виске, где только начинается пушок волос, в самый уголок глаза, губами запомнить тончайший узор вен на внутренней стороне запястья; нормальных подруг, у которых твое отсутствие не вызывало желание все-таки прогуляться туда, куда они не дошли в четырнадцать. На выпускном я тебе призналась. Не то что бы я на что-то рассчитывала, скорее, некоторые секреты доставляют слишком много неудобств, если хранить их в одиночестве. Мне просто хотелось, чтобы ты знала. Знала – что?... Что я бы вывернулась наизнанку, лишь бы ты позволила мне пойти с тобой? Какая разница. Ты отказалась. Не только от моих чувств, но и от меня. Жизнь – дерьмо, я уже говорила. Молчать и смотреть – вот все что мне оставалось. Любовь была на редкость дурацкой штукой. Никакая любовь не останавливала отца, когда он ужинал с очередной молоденькой секретаршей, никакая любовь не уберегла тебя от твоего раздолбаистого придурка, никакая любовь не спасла мою мать от больных почек и многочасовых мигреней. В схватке между любовью и жизнью всегда побеждает жизнь, а жизнь – тот еще отстойник. Училась ты всегда безукоризненно, и легко поступила в МГУ. Ты уехала. Я осталась. Если бы мы случайно не столкнулись в электричке сегодня утром, я бы не увидела тебя еще черт знает сколько. Ты стала выше и обрезала волосы. Светлые джинсы идеально сидели на твоих округлых бедрах, я видела это даже под курткой. Ты слушала музыку, и я поймала себя на том, что понятия не имею, что играет в твоих наушниках. Раньше я знала весь твой плейлист наизусть. Лучше было бы оставить тебя в покое. Дать уйти в другой вагон. Не пытаться в своих лучших традициях покуситься на то, что ты не хотела мне дать. Я окликнула тебя через вагон. Ты обернулась, и по глазам я поняла, что ты меня не узнала. Ты все же попыталась вести себя дружелюбно. Я сказала, что обозналась. Сердце у меня колотилось так, что я ничего не слышала за его стуком, и тебе пришлось несколько раз переспрашивать мое имя. Я назвала первое пришедшее в голову. Ты улыбнулась. Не так, как улыбалась когда-то мне, а как ты улыбаешься всем незнакомцам: не показывая зубов, одними уголками губ. Привычка, оставшаяся после брекетов. От этой улыбки твое лицо казалось мягким, почти таинственным. Меня вдруг осенило, что ты похожа, и всегда была похожа, на рыжеватую Венеру Боттичелли. Годы, прошедшие с нашей последней встречи, задрожали и схлопнулись в звенящее небытие. Ты убрала за уши свои короткие волосы (свидетельство другой жизни, частью которой я больше не являюсь). В конце весны ты собиралась поступать в магистратуру в Данию. Я помогла тебе с чемоданом. Я поехала с тобой на вокзал, соврав, что мне тоже туда надо. В зале ожидания ты уснула, уронив голову мне на плечо. Твои волосы пахли цитрусовым шампунем, у глаз уже начали формироваться тени будущих морщинок. Когда ты постареешь, ты будешь как тетя Аня. Мне до горьких слез хочется быть рядом чтобы увидеть это. Я осторожно поцеловала тебя в макушку. После того, как поезд тронулся, я бежала за твоим вагоном до конца перрона. Я смотрела тебе вслед, пока поезд не превратился в точку и не исчез. Было четыре часа дня, а солнце уже падало за многоэтажки, становилось мёрзло. Не знаю, сколько я просидела на ледяной железной лавке, но успело совсем стемнеть. До вечера было еще пять часов. Вечером я могла хотя бы лечь спать. Я не знала, что теперь делать. И до сих пор не знаю. Надо как-то добраться домой, мать ждет меня с продуктами, а дорога пустая в оба конца на сколько хватает глаз. Пятьдесят третий не едет. Снег валит крупными подтаивающими хлопьями. И черт его знает, почему так холодно.