Убийство на террасе

Его руки были в крови - давно и надолго. Измазанные, тёпло-липкие, красные. По-другому он их не ощущал. Словно по локоть окунул руки в мёртвую кровавую реку, прикоснулся к неминуемому, попробовал на вкус бесконечность, извозился в речной глине призрачной метафоры и отмываться уже не хотел. То был не стыд. Не совесть за содеянное. Удовольствие. Сквозь пальцы на лице он посмотрел на Чарли. И наваждение. Без привычной Ниффти в доме опустело - Аластор с трудом себе в признался в том, что, возможно, ошибся, когда толкнул бедную девушку с лестницы. Иногда Ниффти раздражала и выводила на нервы, но по большей части от неё всё же была польза. Аластору нравилось иметь рядом с собой преданного человека, а лишившись такой редкости, он остался ни с чем. Досада пропитала всю его грудь, но Аластор лучше всех знал, что сожалеть о сделанном - глупая идея. Хотя бы Чарли оставалась здесь и продолжала развеивать его скуку. С каждым днём Чарли всё больше и больше напоминала такого же преданного человека, какой была Ниффти, но, в отличие от пропавшей прислуги, Чарли сохраняла преданность не людям, а собственным убеждениям. Её святые добродетельные убеждения - то, что заставляло Аластора верить в способность мира его удивить. — Вы слишком напряжены, — прорезался через вакуум мыслей девичий заботливый голос. Ниффти?.. А, Чарли. — Всё в порядке, — ещё не до конца отошёл он от полудрёма и повторил: — Всё... в порядке. Аластор поверил в собственные слова, Чарли - нет. Ей хватило секунды, чтобы понять, что что-то не так. Её холодная рука в заболтивом - чересчур заботливом - жесте прикоснулась к его лбу. Аластор по-животному дёрнулся - не испугался девичьего прикосновения, но остерёгся. Чарли уверенней очертила дугу его лба тёплой ладошкой и поняла, что у Аластора жар. — Вам бы прилечь, — промычала она себе под нос, не сводя взгляда с его усталого лица. — Я сделаю холодный компресс, чтобы сбить жар. Милая и красивая. Нет, серьёзно, объективно - и впрямь красивая девушка. — Не нужно, — резко и больно схватил он её руку. Как только взгляд Чарли в непонимании дёрнулся, хватка ослабилась и мужской голос дрогнул: — Спасибо. Заботливая и искренняя. Какого чёрта она из себя строит. Так не бывает. Не бывает. Люди не бывают такими добросердечными, как Шарлотта Магне. Ниффти такой была, но искренне ли? Она руководствовалась своим характером или безответными чувствами, которые затуманили ей разум? Разум Чарли ничего не затуманивало. Её разум - натёртое зеркало. Вычищенное до блеска, без разводов, красивое, в деревянной рамке волевого характера. Смотреться в такое зеркало - верх удовольствия. Всё видно, как при дневном свете, приукрашено и чётко, но если долго смотреться - правда посмотрит на тебя в ответ. Разбить. Разбить зеркало. Она не заменит ему Ниффти, о, нет, даже близко не подойдёт к месту убиенной. Почему она так добра? Чего хочет? Дотошная и внимательная. Как... — Кэти, — сказал Аластор. — Кэти? — Чарли чуть отодвинулась от нервного хозяина дома. — Ты работаешь на газету? — прямо спросил он. — Газету? — Чарли поддалась вперёд, не веря в услышанное. — Как Кэти. Статья. Ты пишешь? — он параноидально зачесал шею. — Про войну. Ты пишешь, как она? Что-то разнюхиваешь в доме. Беспокоишься за Ниффти. Идеальная. Таких не бывает, дорогая. — Я не идеальна, Аластор, — мрачно ответила ему Чарли. — Тогда к чему всё это? — взмахнул он руками. — Что - это? Зачеркнуть её. Взять в руки ненавистный карандаш и расчертить её лицо до неузнаваемости, чтобы она ходила с графитной каракулей и не мозолила своей миловидной внешностью его глаза. Воткнуть карандаш ей в грудь. Раскроить белоснежную кожу чёрным наконечником, продырявить рёбра и лёгкие. Перекрасить чёрный карандаш в красный. Аластор посмотрел на журнальный столик. Карандаш. Образ рядом сидящей Чарли замылился. Он перевёл глаза на руки - мокрые, липкие и красные. На кончиках пальцев ощутился импульс. Импульс и шероховатость цветастого платья Ниффти - последнее, к чему он притронулся прежде, чем она полетела по... Взгляд обратился к лестнице. Рой пчёл в его голове. Руки в тёплой жиже. — Надо помыть руки, — сказал он. Невпопад и странно. Чарли не поняла, о чём он. Его руки были всё теми же - чистые, угловатые и аристократичные. — Вы в порядке? — аккуратно спросила она, привставая за ним. Дураку понятно - у Аластора поехала крыша. Её рука на его плече. Пелена с глаз пала. Дар успокоения. И мир вернулся в норму, громкие паскудные мысли замолкли, голова очистилась. Рядом её лицо, светлое и беспокоящееся. Судьба её привела сюда, к нему в дом? Особняк сам её пригласил. Убийство её отца - первопричина или что-то более высшее и недосягаемое? — Я в порядке, — улыбнулся он ей. Ничего не слышать в голове - блаженство, сопоставимое со спокойным сном. Аластор аккуратно положил свою ладонь ей на руку и убрал её с плеча. Очертил прикосновением её пальчики, сцепил их ненадолго, будто бы случайно, но на самом деле исследовал. Его сердце застучало на темп быстрее, пульс участился - плохой знак. Чарли негодовала. — Позвольте сделать хотя бы чай, Аластор. Я всё ещё тут работаю и хотела бы позаботиться о вас. Её улыбка не была похожа на другие улыбки, которые он повидал. Улыбка Мимзи - тошнотворная и натянутая, слишком противоречивая и заметная, она улыбалась невпопад и специально. Гнусная девчонка. Улыбка Кэти помнилась ему более способной, театральной, с заделкой на что-то правдоподобное. Кэти хорошо играла свою роль, чуть его не обманула обтянутыми в красную помаду губами. У Шарлотты... либо она величайшая актриса, либо воплощение ангельского бескорыстия. Во второе Аластор из принципа не верил. Ада и Рая нет. Он не мог того доказать, поэтому не бился за идею всем своим естеством, но был готов спорить на деньги или желание. Так было интереснее. Обеспокоенная Шарлотта принесла чай в гостиную и подала его на столик у дивана. Аластор упал в обморок. Чарли сразу поняла - то была лихорадка. Ему снилась родная земля. Джексон-сквер - его любимое место в родном городе. Светлое, без высоких деревьев, всегда пригретое солнцем. В детстве он ходил в собор Сен-Луи, раскинувшимся своими белыми стенами в самой красивой и зелёной точке сквера. Детские годы - самые счастливые, не обременённые взрослой тяжёлой работой на благо американского общества. В соборе всегда пахло маслом и деревом. Забавно, но даже тогда Аластор не верил. Ходил за компанию с семьёй, повторял слова молитв, наблюдал за беспомощными людьми, доверившим проблемы абстрактному и неуловимому. Он никогда не понимал принципиальную веру в Бога. Пытался понять, тянулся к нему, анализировал, чего нельзя было делать, логикой пробивался к райским вратам, но тщетно. Однако собор Сен-Луи любил. Белокаменный, пиками возвышенный к небу, как карточный домик. От головы прошло облегчение по всему телу. Аластор открыл глаза, чувства обострились. Он лежал у себя в спальне с холодным компрессом на лбу. — Проснулись, — поприветствовала его рядом сидящая Чарли. На её лице ни толики прежнего беспокойства. Лишь облегчение. Она сразу протянула ему стакан воды - без лишних вопросов и слов. Он отпил, почувствовав, как голова отдалась мигренью. — Вы спали двенадцать часов, — рассказала Чарли, убирая стакан и поправляя на его лбу вымокшее полотенце. — Я должна была заметить, что вас лихорадило. — Мне уже лучше, — сказал он и откинулся на подушки. — Я рада, — улыбнулась Чарли. — Сделаю вам отвар. Он должен понизить давление и снять жар. Она привстала, но дёргано остановилась, когда рука Аластора зацепилась за подол её платья. — Мне правда жаль, что я написал твоей матери. — Я верю, — улыбнулась ему Чарли спустя недолгую паузу. Всё не так. Шарлотта Магне - нереальность с человеческим лицом. Он правда в доме не один? Она здесь? К нему действительно по воле судьбы нанялась на работу верящая и добрая? Опасная и скрывающаяся. — Спасибо тебе, — говорит он, потому что так принято. Чарли. Чарли. Чарли. Чарли. Чарли. Чарли. Чарли. Мысли - соты. Мысли - звук. Колокольчик, церковный звон, проезжающий мимо поезд и шарахающаяся муха. Мысли - бремя. Их много-много, им нет конца, их мелодия не закончится, композитор пошутил с бесконечными нотами. Она, блять, двоилась. В глазах плыло от головной боли. Голова болела то ли от болезни, то ли от мыслей. Параноидальный зацикленный вопрос. Кто ты? Кто ты, Шарлота Магне? Почему так трогаешь его голову и не отвязываешься? Ты - незаконченное дело? Прямо как... — Кэти, — моргнул он. Прямо как... — Олень. Он сорвался, отпихнув с дороги Чарли. Винтовка со стены небрежно легла ему в руки, потом повисла на плече. Деревянная рукоять оружия испачкалась в крови - она лягла на рукоять отпечатками мужских ладошек. Аластор это видел, он ощущал и чувствовал противную мокрую теплоту на руках. Чарли не чувствовала, только в непонимании хлопала глазами, держа пальцы у груди. Он метнулся к выходу, сел в машину, как помешанный - уставший, мокрый от пота и жара, с ватными ногами и дурной головой. Они встретились глазами. Чарли смотрела на него, стоя на террасе, и спрашивала только один вопрос. Это ты настоящий? А потом второй. Я могу чем-нибудь помочь? Конечно же, конечно же, она посмотрела бы на него волнительным взглядом. Он слегка отрезвился, оглядел её силуэт, теряющийся в вечерних сумеречных тонах. Сел в машину. И уехал в лес. Подальше от Шарлотты Магне - неестественно верящей и доброй. Поближе к оленю - недосягаемому и хранящему обещание. Обещание Аластора самому себе - прикончить оленя. Это его Идея Фикс. Его способ успокоиться. Способ закончить начатое. Начатое без конца - Аластор не помнил, как давно уже гоняется за животным по лесу, но сейчас, в поту и жаре, границы осмысленности стёрлись. Было всё равно - зачем. Важно - для чего. Выстрелить и убить. Выстрелить и убить. Выстрелить и убить. Убить оленя. Убить оленя в тёмном лесу. Прицел - как игра в рулетку. Чистейший азарт и незнание будущего. Убить Шарлотту Магне. Нет. Оленя. Аластор протёр очерченные синяками глаза. Приди в себя. В себя. В Аласторе - скрипящий болью звук, да и только. В голове мешанина. В нём некомфортно. В лесу холодно. Нигде не тепло. Нигде не тихо. И только бегающий меж кустарников и папоротника олень отрезвляет. Топ.

Топ.

Топ.

Аластор взвёл винтовку.