То, что держит

Вино уже давно не имеет вкуса, но Хэ Сюаню все равно. Он пьет, сидя перед самодельным алтарем, установленным в громадной пещере с низко нависшими гранитными сводами. В непроглядных водах подземного озера за его спиной лениво перебирают суставчатыми лапами костяные драконы. Четыре урны с прахом холодно поблескивают в слабом свете лампады. - Почему? – вопрошает Хэ Сюань у пустоты, взирающей на него мертвыми глазницами. – Почему я еще здесь? Месть свершилась! Разве… разве этого недостаточно? – Он шарит по полу и с ненавистью хватает за волосы голову бывшего Повелителя Вод, поднимая ее к алтарю. На мертвом лице того, кто творил свою судьбу и судьбу брата, не гнушаясь топтать чужие, навсегда застыло выражение заносчивого превосходства. Лампа мигает, и тонкие губы Хэ Сюаня кривятся в гримасе отвращения. Он плюет в лицо проклятого Ши Уду, отнявшего у него все, что могло бы быть - должно было быть - его жизнью, и не глядя швыряет голову через плечо. Клацает зубами огромная пасть, слышится громкий всплеск, и пещера вновь погружается в тишину. Покачнувшись, хозяин Черных Вод роняет бутыль вина на каменный пол, пятная рукава и полы своих мрачных одеяний. Глядя, как растекается перед алтарем кровавая жидкость, он заходится в хриплом, безумном смехе. - Молодой господин проливает вино… - бормочет он, сверкая змеино-золотыми глазами. – Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха… - смех обрывается звуком, похожим на всхлип, и Хэ Сюань тянется за опрокинутой бутылью. – Он ведь молил о смерти! Вы хотели бы этого? Хотели бы? – шепчет он тем, кто его никогда уже не услышит. Мертвые молчат. Мигает лампада. Плещутся в чернильной воде костяные драконы. Хэ Сюань запрокидывает голову и трясет пустой бутылью над полуоткрытым ртом, пытаясь собрать все вино до капли. Что еще держит его в этом мире, наполненном лишь бессильной яростью и отчаянием? Говорят, месть сладка, но Хэ Сюань чувствует лишь горечь. Месть не оживила его родных. Не вернула ему украденную судьбу. И не даровала желанное небытие. - Я не раз давал ему шанс… Я давал шанс, но он все равно выбирал брата! Он тоже заслужил смерти! – убеждает себя Черновод, бессильно опускаясь на холодные камни. – Почему я отпустил его, почему не убил? Смог бы я тогда развоплотиться?.. От алкоголя кружится голова, и Хэ Сюань закрывает лицо ладонями, сворачивается на полу, пытаясь погрузиться хотя бы в то подобие небытия, что дарит опьянение, но затянувшую сознание зыбкую пелену разрывают чьи-то легкие шаги, эхом отдающиеся в пустых галереях. Он уверен, что это иллюзия, обман слуха, но шаги звучат все ближе и ближе, и наконец замирают совсем рядом. Слышится тихий вздох, и кто-то легонько касается сведенных судорогой рук Хэ Сюаня. Тот реагирует мгновенно: перехватывает чужое запястье, валит незнакомца наземь, мгновенно оказываясь сверху; слышится испуганный вскрик, отчего-то смутно знакомый. Хэ Сюань с силой сжимает чужое горло, чувствуя, как дергается под ладонью острый кадык. Человек вцепляется в его руку, сипит, пытаясь разжать хватку, но чего стоят его жалкие усилия против демона? Хэ Сюань держит его крепко, колено вжимает в живот, пальцы на шее стискивает сильнее, лишая жалких остатков воздуха. Неверный свет лампады выхватывает упавшую на лоб каштановую прядь, округлившиеся в беззвучном крике пухлые розоватые губы и широко раскрытые от страха хризолитовые глаза. Хэ Сюань узнал бы это лицо из тысячи. - Цинсюань!.. – произносит он одними губами. Убей, убей, нашептывает голос в голове, вот он, твой шанс, надави посильнее, освободись наконец! И Хэ Сюань почти поддается, усиливает хватку, смотрит завороженно в мутнеющие глаза – и резко отдергивает руку, шарахается в сторону, как от ядовитой змеи. Распростертый на камнях Цинсюань надрывно кашляет, хватаясь за грудь, и на его шее стремительно расцветают синяки. Из воды поднимается костяной дракон, тянет к нему голодную пасть, но Хэ Сюань взмахивает рукой, и тот, недовольно рыкнув, вновь скрывается в глубине, обдав обоих ледяными брызгами. Прошло больше полугода с того дня, когда Хэ Сюань отнес впавшего в беспамятство юношу в королевскую столицу и оставил там. Он был уверен, что это их последняя встреча и не узнавал, что с ним сталось. Но догадывался, что бывшему небожителю, лишенному духовных сил и покровительства брата, придется нелегко, и хромая судьба, напророченная Божком-пустословом, сама собой настигнет его. Судя по виду младшего Ши, так и произошло: рваная, видавшая виды одежда мешком висит на исхудавшем теле, нечесаные волосы обрезаны по плечи, лицо осунулось и потемнело, и, когда Цинсюань убирает с лица спутанные пряди, на щеке виднеется только-только начавший затягиваться шрам. В этом человеке теперь сложно узнать бывшего Повелителя Ветров, но огромные, на пол-лица, глаза блестят совсем как раньше, и когда он, с трудом сев, в упор смотрит на Хэ Сюаня, в них больше нет ни капли страха. Черт бы его побрал, думает Хэ Сюань, отодвигаясь от него как можно дальше, пока наконец не прислоняется к подножию алтаря. Его застали врасплох, стали свидетелем позорной слабости. И не кто-то, а Цинсюань. Которого он думал никогда больше не увидеть. И все же хотел этого. Внезапное откровение пугает, неясно тянет в груди, и Хэ Сюань в панике хватает вторую бутыль вина, припрятанную за камнем. Но стоит лишь пригубить – и паника сменяется изумлением. У вина появился вкус. Едва уловимый, изменчивый, словно морской бриз – но все же вкус. Сладкий и терпкий, он дрожит на кончике языка, готовый исчезнуть снова в любой момент. Хэ Сюань широко распахивает глаза и пьет большими глотками, как дорвавшийся до воды путник в пустыне. - Мин-сюн, я…- нарушает молчание Цинсюань и весь съеживается, когда Хэ Сюань озлобленно рявкает, сверкнув глазами: - Не то имя! - Прости, - лепечет он. – Привычка… Как мне тебя называть? Зачем ему вообще к нему обращаться, думает Хэ Сюань, снова прикладываясь к бутылке. Вкус с каждым глотком становится все отчетливее. Как и ощущение, что он по Цинсюаню скучал. О, как он не хочет это признавать. Он должен ненавидеть его! - Ты знаешь мое настоящее имя, - отвечает он, вытирая губы тыльной стороной ладони. - Тогда… Хэ-сюн? – рискует Цинсюань. – Хэ-сюн, - медленно повторяет он, будто пробуя на вкус. Хэ Сюаня пробирает незнакомая дрожь от того, как звучит его имя этим голосом, в этой форме, и, будто в знак протеста, с глубин подымается кипучая ярость. - Какого черта ты здесь делаешь? – ядовито шипит Хэ Сюань, впечатывая ладонь в ближайший валун. Волны духовной силы расходятся от места удара, и Цинсюань, покачнувшись, едва не опрокидывается наземь снова. – Смерти ищешь? Так я… - Хэ-сюн, - возражает он, - но ты ведь не убил меня… ни тогда, ни сейчас. С этим поспорить сложно. - Так не испытывай мое милосердие. - Ярость быстро схлынула, но Хэ Сюань отчего-то пытается сохранить в своем тоне ее отголоски. – Зачем явился, Цинсюань? Ши Цинсюань глубоко втягивает воздух, зажмуривается, и на короткий миг Хэ Сюаня охватывает яркое дежавю: так и кажется, что Цинсюань сейчас снова начнет бессвязно лопотать сквозь слезы, сорванным голосом молить о смерти, а Хэ Сюань лишь равнодушно повторять «размечтался», возвышаясь над ним черным изваянием. Ни за что он не согласился бы испытать это снова. Но, когда Цинсюань открывает рот, его голос серьезен и тверд. - Я пришел, чтобы сказать тебе что-то важное. - Все слова уже сказаны, Цинсюань. - Нет, Хэ-сюн, не все, и… Знаешь, я готов к любым лишениям на своем пути, но я не смогу жить дальше, не поговорив с тобой, прости, что потревожил, я не хотел доставлять тебе неудобств, но ты… можешь просто выслушать меня? – Цинсюань все же срывается на торопливый лепет, и Хэ Сюань морщится. - Говори и проваливай, - отрывисто бросает он. Тон и слова жестоки, они идеально подходят непревзойденному демону Черных Вод, не знающему жалости и сострадания. Он не хочет, чтобы Цинсюань узнал, что скрыто за ними. Ведь не хочет, да? - Хорошо, Хэ-сюн, - Цинсюань закусывает пухлую нижнюю губу, напряженно хмурится, пытаясь подобрать нужные слова, и, наконец, говорит: - Я пришел попросить прощения. - Какой прок мне от твоих извинений? – Хэ Сюань слово в слово повторяет уже сказанную однажды фразу. Во рту от нее противно и горько, и отчего-то хочется крикнуть, что это не Цинсюань должен просить прощения, что Хэ Сюань ошибся, призвав его к ответу вместе с истинным виновником, но это та грань, за которой пути назад уже не будет. - Я знаю, знаю, - горько говорит Цинсюань. - И все же прошу прощения. За то, что ни разу не задумался, как мне могла достаться вся эта хорошая жизнь, не усомнился в том, что вознесся сам – хотя, по правде, я всегда был вопиющей посредственностью. А ведь я поднялся на небеса по костям твоих родных. И я очень хочу, чтобы ты знал, Хэ-сюн, - тут его голос на мгновение срывается, и он глубоко вздыхает, прежде чем продолжить, - хочу, чтобы ты знал, как бы я ни любил своего брата и не скорбел о нем… я считаю, что ты поступил с ним по справедливости, и на твоем месте я сделал бы то же самое. - Что?! – срывается с губ Хэ Сюаня. - Да, Хэ-сюн. Я скучаю по нему... он мой брат, в конце концов! Но, как ни крути, он поступил с тобой ужасно... и заслужил то, что случилось. За такое бесчестье не могла не прийти расплата! Пусть даже все это было ради меня... что, впрочем, тоже делает меня виноватым. – Во взгляде Цинсюаня раскаяние мешается с сочувствием, и не понять, чего больше. - Никто не должен решать, чья жизнь дороже, никто не должен вот так отбирать чужие судьбы! Мне жаль, очень жаль, что я невольно занял место, принадлежащее тебе по праву... Знаешь, Хэ-сюн, - добавляет он тихо, - на самом деле я и не жду прощения, ты ведь вряд ли сможешь... просто хотелось, чтобы ты хотя бы знал, что я думаю обо всем этом. Хэ Сюань молчит, как громом пораженный. Он ведь был уверен, что вдоль и поперек изучил ветреного, эмоционального и вечно радостного Цинсюаня, проведя столько времени бок о бок с ним в чужом обличье. Симпатии младшего Ши всегда были предельно ясны, и большинство из них безраздельно принадлежали ублюдку Ши Уду. И Хэ Сюань совершенно точно не ждал, что в этой ситуации Цинсюань будет на его стороне. Никто и никогда не был на его стороне – не на стороне «Мин И», там-то всегда ошивался шумный, занимающий все пространство Цинсюань - а на стороне его настоящего: непревзойденного демона, хозяина черных вод, смертельно опасного бедствия. На стороне одинокого и напуганного юноши, одного за другим хоронящего своих родных, умершего в одиночестве на самом дне жизни. Цинсюань склоняет голову, кусая губы, и нервно комкает ткань одеяний на коленях, явно страшась ответа. Хэ Сюань и сам не знает, что сказать. Он бросает неопределенное «мгм» и протягивает Цинсюаню бутыль вина, где осталось еще больше половины. Юноша ошеломленно смотрит на него, но угощение принимает и, немного подумав, перемещается ближе к Хэ Сюаню, прислоняется к валуну неподалеку от алтаря, своей робостью в этот момент напоминая дикого зверька. Он отпивает глоток, облизывает губы и наконец улыбается вновь – очень искренне, очень знакомо. Как вообще он может улыбаться рядом с ним? Помня железные цепи на запястьях, брызги крови брата на лице и безудержный холодный смех убийцы? Хэ Сюань не может больше убеждать себя, что он поступил по справедливости. Пусть Цинсюань сам говорит, что заслужил это – это не так. Не заслужил. Никакой справедливости в этом нет. Все это от начала и до конца вина проклятого Ши Уду, чья оторванная голова сейчас покоится на дне озера. Его одного. А Цинсюань… Хромой судьбы, доставшейся в итоге Хэ Сюаню, он тоже не заслужил. Но жизни плевать, кто там чего заслуживает. - Ты боялся? – внезапно спрашивает Хэ Сюань. - Боялся чего? – вскидывает бровь юноша, передавая вино обратно. Это его любимое, вспоминает Хэ Сюань. Какого черта он напивается именно любимым вином Цинсюаня? Губы не слушаются, и слова вязкими комьями вываливаются изо рта: - Прийти сюда. Ну… ты понял. - Боялся, - твердо отвечает Цинсюань, и Хэ Сюань замирает. – Что тебя здесь больше нет. Или… вообще больше нет. Черные воды монотонно плещут о каменистый берег, тихо вздыхают на дне драконы. Мертвые все так же не слышат Хэ Сюаня, но боль медленно затухает – рядом с ним сейчас не только мертвые. - Хэ-сюн, это еще не все, - тихо произносит Цинсюань, и демон поднимает на него растерянный взгляд. - Еще я хочу поблагодарить тебя. Если бы у Хэ Сюаня билось сердце, оно бы совершенно точно пропустило удар. - Поблагодарить?.. - За то, что был моим другом все эти годы. - Я не был тебе другом, - быстро говорит Хэ Сюань в попытке спрятаться от зарождающегося внутри непривычного тепла – будто рассветные лучи украдкой касаются нежного ростка, неведомо как пробившего мертвую почву. Бывший Повелитель Ветров смеется – этот звук, похожий на мелодичный перезвон колокольчиков, чужд этому месту, и все же… все же… - Ты никогда не упускал случая напомнить мне об этом, - легко, с ноткой ностальгии говорит Цинсюань. – Но для меня ты все равно был самым лучшим другом во всех мирах. Я думаю, что и для тебя это не всегда было только личиной. Помнишь тот праздник Тысячи фонарей три года назад? Я уговорил тебя спуститься в мир людей, побродить по ярмарке. Ты не выглядел довольным, как и всегда, но я все же заставил тебя улыбнуться, помнишь? У тебя очень красивая улыбка, Хэ-сюн, пусть я видел ее нечасто, но навсегда запомнил. Тепло все явственней нарастает в груди – это все вино. Разве могут простые слова сотворить такое? Но он и правда помнит тот день. Мостик у пруда, раскаленную жаровню неба, усыпанного не тысячей, а, кажется, миллионом фонарей, непривычно тихого Цинсюаня, отпускающего к ним свой. Он не помнит, что написал Цинсюань на тонком пергаменте, но помнит его лицо в тот миг, серьезное и вдохновенное. Он помнит яблоки в карамели, купленные им после для Цинсюаня. Тот смотрел с восторгом, щебетал над ухом хуже соловья – Хэ Сюань даже понимать не пытался смысла его болтовни – и размахивал руками так, что в конце концов весь перепачкался в карамели. Тягучая сахарная капля до невозможности мило свисала с кончика носа, и губы вечно хмурого «Повелителя Земли» сами собой растянулись в неловкой улыбке. Увидев это, Цинсюань замолк, глянул так бездонно, что Хэ Сюань забыл обо всем, кроме желания податься вперед, слизнуть эту манящую сладость с носа, а потом склониться чуть ниже и… «Ты такой красивый, Мин-сюн», - прошептал Цинсюань. Тот вздрогнул, вырываясь из наваждения, снова свел брови на переносице, но все же позволил себе протянуть руку и стереть карамель с цинсюаневского носа указательным пальцем, чтобы потом украдкой облизать, пока Цинсюань не видит. Внутри опасно болело, и надо было бежать, держаться подальше, никогда больше не говорить с ним... Не вышло – Цинсюань кружил его, как вихрь над морем, не давал шанса вырваться. Он помнит, что в тот день чувствовал себя живым. - Вот, ты улыбаешься совсем как тогда, - выдыхает Цинсюань, и Хэ Сюань непонимающе моргает, прикасаясь пальцами к собственным губам. - Я сам все это навлек на себя, - решительно продолжает юноша. – Ты и вправду давал мне шансы, пытался держать подальше от всего этого, но я… В общем, Хэ-сюн, я правда, правда очень тебе благодарен. Знаешь, Небеса ужасно одинокое место, но рядом с тобой я этого не чувствовал. Хэ Сюаню хочется кричать. - Почему? – хрипло спрашивает он. – Почему ты меня не ненавидишь? После всего, через что я заставил тебя пройти? Губы Цинсюаня дрожат, когда он отвечает: - Ненавидеть тебя… было бы намного проще. Я даже пытался. Но все дело в том, что я тебя… - он запинается на мгновение, - понимаю. Да, понимаю… И… Это надо заканчивать. Внутри царапает и горит: так жжет кожу, когда заходишь с трескучего мороза в тепло. Хэ Сюань не знает, что обычно следует за этим ощущением, но боится, что не выдержит этого. Цинсюаню нужно уйти, забрать с собой все, что он заставил Хэ Сюаня почувствовать. Уходи, пытается произнести он, но вместо этого спрашивает: - Цинсюань, как ты жил все это время? - А? – Цинсюань явно не ожидал такого вопроса. – Ну… Ничего особенного, я остался в столице, прибился к беднякам. Случалось, конечно, всякое, и то, и это… но жизнь… она ведь хороша сама по себе. Хэ Сюань залпом допивает вино и с трудом поднимается на ноги, бездумно хватая Цинсюаня за исхудавшее запястье. - Идем. - Куда? – вскидывает брови Цинсюань, но не сопротивляется и встает, опираясь другой рукой на валун. Когда он делает пару шагов, Хэ Сюань замечает небольшую хромоту. - Мне нужно… отдать тебе кое-что. Так будет правильнее – избавиться от последнего напоминания о Цинсюане. Зачем он вообще до сих пор хранит эту вещь? Они идут путаными каменными галереями, освещаемыми редкими факелами на стенах. С низких сводов размеренно капает вода, разрывая затхлую и сырую тишину. Галереи похожи одна на другую, как две капли воды. Цинсюань наверняка долго плутал по ним, прежде чем нашел Хэ Сюаня. Хэ Сюань пьян, и присутствие Цинсюаня за спиной заставляет его сбиваться с шага. Бродить бы так по бесконечным лабиринтам еще вечность – но путь обрывается у неприметного камня с начертанными на нем магическими символами. Он касается его ладонью, и по стене бежит золотой контур, очерчивая вход в покои Черновода. Зайдя внутрь, он щелкает пальцами, и комната озаряется светом. - Так вот как ты живешь, Хэ-сюн, - тихо говорит Цинсюань из-за его плеча. – Я ожидал чего-то более… Роскошного, что ли. Обстановка здесь действительно более чем скромна и даже близко не похожа на претенциозные покои выскочки Хуа Чэна. Все, что есть здесь - небольшая кровать под черным узорчатым балдахином, деревянный сундук в углу да небольшой стол, уставленный разнообразными яствами – еда единственная роскошь, до которой хозяину Черных Вод есть дело. Хэ Сюань шагает внутрь, но Цинсюань нерешительно мнется, не решаясь войти, и лишь когда демон нетерпеливо оборачивается, все же переступает порог и тут же останавливается, смущенно теребя полы изорванного одеяния. Теперь, в ярком свете, становится видно, как сильно Цинсюань исхудал, и Хэ Сюань до боли закусывает губу. - Поешь, - предлагает он, указывая на стол. В глазах Цинсюаня на мгновение вспыхивает странный огонек, но он решительно отказывается: - Спасибо, Хэ-сюн, я не голоден. Врет, конечно. Пускай – какое вообще Хэ Сюаню до этого дело? Он вернет Цинсюаню принадлежащее ему по праву и больше никогда его не увидит. Больше никогда… Руки предательски дрожат, когда Хэ Сюань достает из-под кровати черный лакированный ларец. Он медлит, как перед прыжком в воду, прежде чем решительно шагнуть к Цинсюаню и протянуть ему веер Повелителя Ветров. Он такой же, как был – ни следа повреждений. Цинсюань потрясенно ахает, видя свое бывшее духовное оружие, и поднимает взгляд. В его глазах стоят слезы, и это совсем не то, что хотел бы видеть Хэ Сюань. И слова, которые произносит Цинсюань – не те, что он хотел бы слышать. - Хэ-сюн, не надо - голос младшего Ши дрожит, ломается, и с каждым словом ломается что-то внутри самого Хэ Сюаня. – Мне он больше ни к чему. Зачем мне напоминание о жизни, которую я не заслужил? Заслужил, и уж точно больше, чем я, хочет сказать Хэ Сюань, но слова костью застревают в горле. Между ними – поломанные судьбы и смерть, между ними – непреодолимая пропасть, и он не имеет права желать ее перейти. - Цинсюань, - слабо пытается возразить он, - так нельзя, это твое, и... Цинсюань делает шаг ближе и вместо веера сжимает запястья Хэ Сюаня. Руки у него сильные и нежные, точь-в-точь как Хэ Сюань помнит. На Небесах Цинсюань даже не подозревал о существовании личного пространства, все время то за локоть его цеплялся, то за руку ловил, то волосы ерошил – Хэ Сюань сам не заметил, в какой момент умудрился привыкнуть к этой бесцеремонности. Веер падает на пол, когда руки Цинсюаня вместо запястий незаметно оказываются на ладонях и сжимают уже крепче. Хэ Сюань, может, и хотел бы отстраниться, но он тонет в собственных черных водах, и только эти руки помогут ему выплыть. - Оставь его себе. В память о нашей дружбе. - Мы не друзья, - против воли срывается с губ, и лицо Цинсюаня на мгновение искажает гримаса боли. – Мы не друзья, - повторяет он, удерживая дернувшиеся было прочь теплые ладони, и долго смотрит в изумленные глаза, где пляшут такие знакомые золотые искорки - не то отражение света от лампад, не то… Мы не друзья, проносится в стремительно пустеющем разуме, и Хэ Сюань подается вперед. Цинсюань судорожно ахает, но отвечает на поцелуй без малейших колебаний, прижимает ладони к его лицу, мажет пальцами по щекам нежно-нежно. Хэ Сюань притягивает его ближе, чувствуя, как впиваются в ладони острые лопатки юноши. Губы Цинсюаня чуть влажные от вина, но сквозь терпкий вкус пробивается нотка сладости, и на миг кажется, что над ними не гранитный потолок, а то самое осеннее небо, испещренное бесчисленными огнями. Хэ Сюань гладит младшего Ши по спине, спускаясь ладонями к пояснице, с силой кусает его нижнюю губу, вызывая тихий вскрик, тут же, будто извиняясь, проводит по ней языком. Цинсюань приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй, и Хэ Сюань окончательно теряет голову. Пальцы Цинсюаня путаются в волосах, сжимают в горсти, легонько оттягивают назад, что вызывает сладко-болезненные ощущения внизу живота. Хэ Сюань дергает его за поясницу на себя, прижимая ближе, делает шаг назад и, оступившись, падает вместе с Цинсюанем на кровать, едва не ударившись об изголовье. Они больно сталкиваются лбами, поцелуй разрывается сам собой, и Хэ Сюань, воспользовавшись моментом, переворачивает их обоих, подминая Цинсюаня под себя и с силой прижимая его запястья к кровати. Нависает сверху, коленом раздвигает ноги Цинсюаня и замирает, глядя на него. Цинсюань под ним дышит тяжело, облизывает губы и улыбается так ослепительно и голодно, что хочется зажмуриться. Его одежда ниже пояса недвусмысленно топорщится, и В Хэ Сюане жаром разливается восторженное осознание, что Цинсюань тоже его хочет. Цинсюань ловко вырывает запястья из захвата, роняя Хэ Сюаня на себя, обнимает за шею, длинно и мокро проводит языком по скуле до самого уха и выдыхает жарким шепотом: - Чего ты ждешь? От этих слов, таких бесстыдных в своей откровенности, Хэ Сюаню срывает последние предохранители, и он со стоном утыкается в разгоряченную шею юноши, влажно прикусывая нежную кожу. Цинсюань вскрикивает, снова вцепляясь в его волосы, и кусает в ответ с неприсущей ему грубостью. Крошечные фейерверки возбуждения вспыхивают по всему телу Хэ Сюаня, закручиваясь болезненным напряжением в паху. Цинсюань, словно провоцируя, закидывает ногу ему на бедро, пяткой легонько бьет под колено, вынуждая вжаться в него сильнее, так, что оба чувствуют чужое возбуждение. Хэ Сюань спускается жадными губами за ворот, к тонким ключицам, хаотично ласкает тело Цинсюаня, путаясь в складках дурацкой одежды, досадливо шипит – ослабить пояс дрожащими руками никак не получается. Боги, сколько раз он видел его тело в горячих источниках этой блядской Небесной столицы. Белое, изящное, хрупкое с виду, но таящее в себе силу, удивительную для аристократичного неженки, которым младший Ши поначалу казался. Цинсюань не стеснялся ничего и никого, сверкал улыбкой и распаренными розовыми ягодицами, шутливо брызгал горячей водой в «лучшего друга», и стоило неимоверных усилий не прикипеть взглядом, не облизнуть двусмысленно пересохшие губы. Хэ Сюань брызгался в ответ, бурчал недовольно, сбегал в соседний водоем с ледяной водой, чтобы скрыть реакцию собственного тела на такие выходки. Обещал себе, что больше никогда, но через пару недель снова тащился за своим ветреным богом в пыточные купальни. Цинсюань, сам весь горящий от нетерпения, не выдерживает. Хватает Хэ Сюаня за запястья, останавливая бесплодную борьбу с одеждой, выдыхает: - Позволь мне… Хэ Сюань даже не замечает, как сам оказывается лежащим под Цинсюанем, но совершенно не возражает против такого положения вещей. Голодная бездна внутри него с жадностью принимает все. И влажный глубокий поцелуй, то и дело прерываемый несдержанными стонами – не то Цинсюаня, не то его собственными. И цветные вспышки перед глазами от того, что Цинсюань неаккуратно проезжается бедрами по напряженному члену. И короткий всхлип Цинсюаня, когда Хэ Сюань в отместку крепко сжимает его возбуждение сквозь ткань штанов. Цинсюань вырывается из поцелуя, и, удобно оседлав бедра Хэ Сюаня, развязывает на себе пояс. Хэ Сюань смотрит поплывшим взглядом, не прекращая ласкать его везде, докуда может дотянуться. Потертые одеяния падают с плеч, открывая молочно-белую кожу, украшенную парой свежих шрамов, чуть выпирающие ребра, затвердевшие темно-коричневые соски, которые так и хочется по очереди втянуть в рот. В глубоких зеленых глазах Цинсюаня плещется неудержимая страсть. Даже не раздевшись до конца, он распахивает одежду Хэ Сюаня и покрывает кусачими поцелуями его грудь, постепенно спускаясь ниже. Хэ Сюаню стоит неимоверных усилий не кончить только от этого. Две стихии сливаются в одну: их словно закручивает мощный водоворот, вжимая друг в друга с непреодолимой силой. Сплетаются в одно их тела, сплавляются в невыносимо яркое чувство все прикосновения и поцелуи. Одновременно гаснут все лампады, погружая комнату в интимную тьму – и остается лишь тонуть в ней с именем Цинсюаня на губах. ...После всего Хэ Сюань обнаруживает себя лежащим на спине, полностью обнаженным и мелко вздрагивающим от затухающих волн удовольствия. Обмякший и разгоряченный Цинсюань лежит рядом на боку и обнимает поперек груди, прерывисто сопя в плечо, легонько касаясь кожи трепетными поцелуями. Хэ Сюань нащупывает рукой сбитое в ком покрывало и накрывает их обоих – в подземельях прохладно, и Цинсюань может простудиться. Кровать слишком узка для двоих, но это лишь повод повернуться к теплому человеку рядом и зацеловать пушистые брови и чуть подрагивающие веки. Ши Цинсюань вздыхает, и даже в темноте Хэ Сюань чувствует его улыбку. - Хэ-сю-у-ун, - низко и вибрирующе мурлычет он, и это словно пронзает Хэ Сюаня насквозь. Гнойник, вызревавший в его сердце долгие годы, вскрыт, и оттуда изливается такая горечь, боль и гниль, что хочется сейчас же исчезнуть, не быть, не чувствовать. Чтобы не захлебнуться в этой пульсирующей черноте, он утыкается в шею Цинсюаня, сдавливая его в объятьях так, будто он вот-вот исчезнет, и почти воет, вздрагивая всем телом: - Прости-и-и... Цинсюань, прости меня... - Не надо, Хэ-сюн... – испуганно шепчет Цинсюань. - Нет, я... Я сделал тебе так больно... Я не должен был... ты был ни при чем... Цинсюань, Цинсюань... Цинсюань лихорадочно гладит его по щеке, берет за подбородок, пытаясь повернуть к себе его лицо, но Хэ Сюань противится, только сильнее вжимается в него, и в конце концов Цинсюань сдается, целует его во влажный висок и мягко выдыхает: - Не надо. Я никогда тебя не винил. Не плачь... ...Плачет? Он – плачет? Неужели слезы еще остались в его высохшей, как пустыня, душе? Щекам действительно горячо и мокро, и немного щекотно от легких прикосновений, стирающих с них соленую влагу. - Я не виню тебя, - твердо говорит Цинсюань. – Я... я тебя люблю. Слышишь, Хэ-сюн? Люблю. Ты... ох, ты очень нужен мне. Впервые в жизни Хэ Сюаню по-настоящему страшно. Как будто он стоит перед бездонной пропастью, шагни – и пути назад не будет. - Как ты можешь любить меня? – безвольно шепчут его губы. – Убийцу своего брата... я ведь и тебя едва не убил... Цинсюань не отвечает на вопрос, лишь горько усмехается и упрямо повторяет: - Ты очень нужен мне. Ты всегда был мне нужен. И Хэ Сюань сдается, шагает в эту пропасть, цепляясь за Цинсюаня, как за единственную опору во всех трех мирах. Тянется к губам Цинсюаня, впивается в них с отчаянной нежностью и хрипло выдыхает в поцелуй: - Ты тоже... очень нужен мне... *** Проснувшись, Хэ Сюань не чувствует рядом теплых объятий, и подскакивает на кровати в испуге, что все это ему привиделось. Резким взмахом руки поджигает лампаду и видит на краю постели Цинсюаня, медленно завязывающего пояс своих одеяний. Его волосы встрепаны, губы покраснели и припухли, а на шее отчетливо краснеет любовная метка. Неизвестно почему, но Хэ Сюанем вдруг овладевает смутное беспокойство. - Цинсюань? – приподнимаясь на локтях, окликает он. Юноша вздрагивает и оборачивается к нему; уголки рта приподнимаются в виноватой улыбке. - Мне нужно идти, Хэ-сюн, - тихо, но твердо говорит он, и Хэ Сюань чувствует в горле мерзкий холодный комок. Чего он, собственно, ждал? Что пропасть между ними исчезнет сама собой, будто ее и не было? Что солнечный, жизнелюбивый Цинсюань захочет остаться здесь, с ним? Его владения не ограничиваются пещерами и подземельями, но даже снаружи воздух сперт, воды черны, а земля омертвела. Это все – не для него, Хэ Сюань и сам не хотел бы удерживать его в этом проклятом месте. Все равно больно. Ши Цинсюань вдруг меняется в лице и бросается в его объятия, порывисто целует куда придется - в лоб, виски, нос, губы. Хэ Сюань растерянно хватается за него, чувствуя, как холод медленно отступает. - Ты не понял, - шепчет Цинсюань, - я вовсе не имел в виду, что... Я не насовсем ухожу, Хэ-сюн, я обязательно вернусь, если... если ты хочешь. Я ведь не лгал, говоря, что ты мне нужен... - Я дам тебе духовные силы, - перебивает Хэ Сюань, глядя Цинсюаню в глаза. – Помогу тебе вознестись снова, верну, то, что отнял у тебя, я... Ты все, что у меня осталось. Цинсюань накрывает ладонью его пересохшие губы. - Нет. Никаких больше вмешательств в мою судьбу, мы оба знаем, чем это закончилось в прошлый раз. Если я действительно достоин, то вознесусь сам, без чьей-либо помощи. А если нет – что ж, жизнь смертного тоже имеет свои преимущества. В конце концов, при любом раскладе в этом мире есть ты. Он глубоко вздыхает, немного расслабляясь в крепких объятьях. Хэ Сюань не может не признать, что Цинсюань прав, но даже зная, что расстаются они не навсегда, отпустить его до боли сложно. - Ладно, - шепчет наконец демон, поглаживая Ши Цинсюаня по спине. – Иди, иначе я все-таки тебя не отпущу. – Цинсюань довольно хмыкает и неохотно высвобождается из цепких рук, напоследок лизнув Хэ Сюаня в ухо, точно большой шаловливый щенок. - Проводишь меня? – спрашивает он. – Я вчера трижды заблудился в твоих лабиринтах. Хорошо, интуиция не подвела. - Интуиция? - Хм? Наверное… Когда чувствуешь тех, кого любишь – это ведь интуиция? Хэ Сюань не знает, но услышать вновь, что Цинсюань его любит, определенно приятно, хоть это и кажется сном. - Я люблю тебя, Цинсюань. От широкой улыбки напротив можно ослепнуть. - Хэ-сюн, ты так это говоришь!.. - Как? - Как будто это единственное, в чем ты уверен. …Наверное, так оно и есть. Одевшись, Хэ Сюань вместе с Цинсюанем выходит из своих покоев. Нащупывает его ладонь, крепко сжимает, наслаждаясь ответным пожатием. Они снова двигаются по извилистым каменным лабиринтам, пока впереди, наконец, не брезжит серый свет. - Подожди, - Хэ Сюань вдруг резко останавливается, оглушенный внезапной мыслью. - Хэ-сюн? - Подожди меня здесь, - бросает он через плечо уже на бегу. Вернувшись, он находит Цинсюаня снаружи. Юноша сидит на плоском мшистом валуне у самого входа в пещеры, расслабленно заложив руки за голову. Во владениях Черновода всегда пасмурно, но Цинсюань сияет ярче солнца, даже в нынешнем виде напоминая небесное божество. Для Хэ Сюаня он именно таков. Младший Ши поднимается, делая шаг навстречу, и Хэ Сюань без раздумий хватает его за руку и вкладывает что-то в ладонь, накрывая сверху своей рукой. Цинсюань понимает сразу и застывает, как мечом пронзенный. На его ладони лежит хрупкая костяная брошь в форме рыбки, на месте глаза которой сверкает дымчато-розовая жемчужина. Губы Цинсюаня дрожат, и он вскидывает на Хэ Сюаня умоляющий взгляд, но тот не дает ему и слова сказать. - Я не передумаю. Не смей отказываться. Цинсюань смотрит ему в глаза целую вечность, прежде чем опускает голову, смиряясь с его решением. Подносит брошь к губам и легонько целует жемчужину – Хэ Сюаня от этого будто током прошибает. Юноша прикалывает брошь на рубаху у солнечного сплетения и тщательно запахивает ворот верхнего одеяния, скрывая драгоценность от чужих глаз. Хэ Сюань обнимает его так крепко, как только может. Хоть ему и не нужно дышать, он все равно втягивает носом воздух, напоенный родным запахом. Цинсюань дышит часто-часто, и кажется, что его сердце бьется за двоих. - Иди, - выдавливает наконец Хэ Сюань. – Только не исчезай. Я найду тебя в столице? - Ага. Я никуда не денусь. Еще успею тебе надоесть, - шутит Цинсюань, смахивая слезы с уголков глаз. Он уходит, насвистывая знакомую мелодию. Хэ Сюань смотрит ему вслед, и его тьма рассеивается под разгорающимся в груди солнцем. Теперь он точно знает, что держит его здесь.