Мастер Чу, секс и роботы... и подштанники для учеников

Техника забвения не стирала избранные воспоминания — к огромному сожалению старейшины Юйхэна, Бэйдоу ночного неба и просто очень отчаявшегося Чу Ваньнина все имеющиеся упоминания этой древней и подозрительно-редко-упоминающейся практики сводились к тому, что после её использования на месте личности (памяти, характера, привычек) — оставалась бесплодная выжженная земля. То есть авантюрная затея с «никогда-больше-не-вспоминать-это» сама оказалась обреченной на забвение. Потому что тогда вышло бы слишком легко и незаслуженно, а ответственность за орден и любимого, отважного, единственного (совсем немного-блядски-туповатого) ученика и его замечательного родителя переложить на кого-то другого Чу Ваньнину не позволяли остатки чести да совести. Он собрал скромные остатки-ошмётки пресловутых добродетелей в относительное (жалкое) подобие былой самоуверенности — конечно собрал, что ещё ему оставалось делать — в кулак и бесконечно малое пространство между стиснутых зубов, собрал и пошёл. Не сразу. И не туда, куда его гнал долг, а приглашал чужой голос, полный бесстыдства и насмешки — Ваньнин дождался вечера. Сначала. Сначала дождался, чтобы колени перестали дрожать (хотя бы не так заметно стороннему взгляду), а в движение занесённой для стука в дверь руки вернулась твердость и непоколебимость (хотя бы мнимая, фальшивая уверенность, хорошая мина при отвратительнейшей игре), а потом постучал, и темнота как-то слишком быстро наступившей судной ночи ничуть не помогла ему справиться с тем горячим, что плеснуло изнутри — прямо в лицо. Чу Ваньнин не желал признавать поражение. Потому что он был старейшиной Юйхэном и всем на ночном трижды выебанном небе, и какой-то весенний дом со своим весенним распутным хозяином вкупе вовсе не могли ввергнуть его в состояние, близкое к паническому умопомрачению. Не могли. Колени дрожали от долгого спуска по трём тысячам и ещё некоторому неприличному количеству ступеней, только и всего, а постучался Ваньнин в какую-то заднюю дверь неприлично большого и шумного сарая исключительно громко. Исключительно закутанным от темника до несколько утомившихся коленей в чёрный плащ с капюшоном, исключительно из-за пронизывающего ночного ветра, а не потому, что для обнаружения скромной и задней двери в бордель ему пришлось пересечь ярко освещённый двор и пройти мимо широко распахнутых дверей с намалёванными поверх не то бабочками, не то безголовыми птицами. — Чего тебе? — спросил неприятный, слишком высокий голос из приоткрытой где-то в полпалец двери, и Ваньнин не сразу успел представить, как можно облечь в слова «чего» и «ему». Поспать бы. Не проваливаясь в длинные, запутанные и вязкие кошмары, выматывающие ощущением беспомощности, приевшейся и в бодрствовании, не просыпаясь мокрым от нехорошего, дурного пота, не раздирая ногтями горло и грудную клетку в бесполезной попытке выпустить из себя всю кровь, только бы это помогло, только бы этого было достаточно, только бы все исправить и вернуть. А ещё было бы неплохо поесть, то есть Ваньнин скучал даже по суетным и нелепым сборищам в обеденном зале, когда младшие ученики начинали громко и разнуздано перешептываться ближе к концу трапезы, а глава ордена Сюэ не менее шумно и непосредственно подговаривал старейшин отправиться делегацией на соседний пик Цанцюн и узнать рецепт редкого бамбукового самогона. Можно было бы устроить тренировочный бой. Он так давно не брал в руки простого деревянного меча, детской игрушки, бесценной в отрабатывании боевых движений до непревзойдённой легкости, не слышал излишне громкого и восторженного «Учитель! Я вас не подведу и стану совсем самым лучшим на следующих состязаниях!», не объяснял Сюэ Мэну принципиального отличия между «достойной наследника ордена отвагой» и «попыткой сломать себе шею из-за ничтожного пустяка». Можно было. Но сейчас он стоял на заднем дворе весеннего дома, под капюшон плаща ветром заносило тошнотворно-яркие ароматы благовоний и жареной свинины, и старейшине Юйхэну можно было только уповать на собственную даосскую выдержку. Потому что высокий мерзкий голос раздался снова и каким-то паскудным образом растягивая звуки озвучил неочевидный (Ваньнину совсем не очевидный) вывод: — А... К нашему достопочтенному Тасянь-Цзюню, да не оскудеет его императорские щедроты для малых сих и с виду добропорядочных горожанок, так? Чу Ваньнин схватил себя зубами за негодующий язык и умудрился проглотить возмущённый возглас про каким-то боком (не к ночи) помянутых гуевых горожанок, а его в это самое время непочтительно схватили за руку и втащили внутрь. Чужие пальцы отпечатались повыше локтя горящим позорным ощущением, но кое-кто был, разумеется, выше всего царящего вокруг: из-под плотной черной ткани плаща рассматривать разветвления узкого длинного коридора было не слишком удобно, а ещё внутри весеннего дома было жарко, громко, подозрительно, отвратительно, неправильно и... — Кто, блядь? Чу Ваньнин не успел затормозить и его неприятно затормозила чужая спина, то есть спина его безымянного и догадливого (в ошибочную сторону) провожатого, замершая перед какой-то занавеской неблагородно-красного, кричащего и пошлого оттенка. Он попытался незаметно ощупать пострадавший от столкновения нос, и поэтому пропустил мимо ушей фразу, сказанную все тем же высоким шепотом (теперь в нем появились тошнотворные нотки угодливого низкопоклонства) — Дама? — от ленивой искры интереса, скользнувшей в вопросительной интонации знакомого (теперь и до скончания позорных веков, ну, или пока он не усовершенствует все-таки технику забвения до пристойного вида) голоса Тасянь-Цзюня, у старейшины ночных небес под плотно стиснутыми веками почему-то засияли звезды. — Какая, нахер, дама, ты перепил что ли? Вот, правильно! Да как можно было принять уважаемого мастера Чу за отчаявшуюся искательницу... чего бы там ни было в приоритете у иных посетителей и посетителей подобных злачных местечек! Чу Ваньнин сделал решительный шаг вперёд и дернул красную тряпку на себя, оказываясь в... Если честно, то для места обитания хозяина весеннего дома комната показалась ему... тесноватой? То есть не то чтобы уважаемый мастер Чу весь день строил предположения насчёт интерьерных решений в борделе или пытался отстирать запасное белое ханьфу от следов мышиного помета, одновременно прикидывая, насколько придётся усилить сеть охранных заклинаний вокруг павильона, чтобы ни одна живая (любопытная и, особенно, юно-ученическая) душа не заинтересовалась последними разработками неприступного и уважаемого Юйхэна. Не то чтобы, но. Но он умудрился сделать всего один размашистый шаг, воспылав яростной жаждой справедливости, всего один шаг — и встретиться злополучными коленями с краем кро... Кровати. Кровать, правда, занимала почти все обозримое пространство, бесстыдно раскинувшись маленькими и очень красными подушками от стены до стены — и до третей стены, в которую она упиралась высоким массивным изголовьем. Чу Ваньнин не долго ее разглядывал. Кровать. Потому что на кровати было ещё и это. Тело. В неподобающе развязанном ханьфу, расходящемся на груди до крайней степени бесстыдства (темные и торчащие соски, развитые грудные мышцы (большая поверх малой, а под ней наружные межрёберные мышцы, а потом внутренние межре... даже латынь не особо помогала, если честно). Тело сидело со скрещёнными ногами и задумчиво упиралось локтями в разведённые колени (изображая собой что-то вроде позы для ленивой медитации) и вообще оно — тело — обреталось на необъятном лежбище совершенно непринужденно, заинтересованно подаваясь вперёд блеском чёрным глаз и нелепо зачёсанными на одну сторону лохмами густых волос, то есть Тасянь-Цзюнь посмотрел на него и вдруг весь подобрался. Мгновенно, сразу и разом, того, второго у Ваньнина из-за спины как ветром сдуло. — О, — сказал Тасянь-Цзюнь и медленно поднял руку, насмешливо прищуриваясь сквозь широко расставленные, крепкие и длинные пальцы, — о. Сказать по правде, я ожидал более... официального визита, уважаемый мастер Чу. Скажем, утреннего. И делового. Как минимум — не через чёрный ход. Но уважаемый мастер умеет удивлять поклонников своего таланта, мне стоило догадаться ещё после устроенной этим достопочтенным мастером презентации. Чу Ваньнин сдернул капюшон, открывая лицо, которое вот прямо сейчас ему наверняка не слишком-то удавалось контролировать. Наверняка его брови сошлись у переносицы острыми стрелами, а рот гневно изогнулся туго натянутой тетивой, но продолжать терпеть низкосортные намеки от этого... этого шелудивого щенка он не желал ни минутой более. Стоять здесь напротив всего бесстыдного, кричащего и красного было ему хуже всей перченой еды на свете, горше влюблённых воздыханий каких-то дев из приглашённых учениц или тех унизительных мгновений, когда его тела касались в таких местах... Чужие пальцы — длинные, крепкие, с широкими прямоугольными лунками ногтей и крупными костяшками суставов издевательски ловили собой отблеск пары светильников. У Ваньнина вдруг заболел живот и стала мокрой кожа между лопаток, потому что эти самые пальцы словно на мгновение вернулись фантомным (наглым, хозяйским, уверенным) прикосновением: стиснули запястье, бесцеремонно заламывая его руку повыше и укладывая на стол. Придавили какую-то незнакомую Ваньнину точку на пояснице, опустились ниже, бесцеремонно втолкнулись кончиками в... — Но я был бы крайне неучтивым хозяином, — Тасянь-Цзюнь не торопясь промял вздохнувшую под ним кровать коленями и все-таки слез на пол, все-таки не особо стремясь оправить на себе одежду и запахнуть темно-синие полы ханьфу, вместо этих приличествующих вещей вставая совсем близко, — если бы не был готов принять настолько уважаемого гостя в любой час. Подожди здесь, и можешь уже снять эту чёрную тряпку, ни к одной моей... «даме» никто не сунется без моего позволения. Вот, — он махнул рукой в сторону пресловутой кровати, — присядь, в ногах правды... и выше ее тоже не особо наблюдается, давай, я же помню эту лестницу. Или уважаемый мастер Чу предпочитает путешествовать на мече? Чу Ваньнин сумел проигнорировать это. Совсем как привязчивую мешанину запахов и свежую, темно-вспухшую царапину у Тасянь-Цзюня на шее, для чего ему необходимо стоять так близко? Наклонять голову и задевать Ваньнина дыханием, а ещё нелепыми просьбами «присесть» или «расслабиться», или «чувствовать себя как дома»? Чу Ваньнин огляделся и нашарил глазами какие-то исчерканные торопливым, угловатым почерком листы, всплывающие на поверхность неустойчивой кровати, и то, как коротко и тихо прошелестели занавеси, сомкнувшиеся за чужой широкой спиной, стало отрешением греха неуместного в данной ситуации любопытства. С другой стороны, рассматривать здесь все равно больше особо ничего не оставалось, а закрыть глаза Ваньнину мешало постоянное, тревожное и зудящее ощущение исходящей отовсюду опасности. Это была опасность иного рода: не предчувствие скорой встречи с неупокоенным мертвецом, не настойчивое недоброжелательное внимание призрака, не потерявшая рассудок темная тварь, даже не случайная попытка очередного юного таланта призвать демона прямиком из восьмого круга ада вместо начертания простенькой ловушки для низших духов. Воздух в весеннем домe казался пропитанным сладким и медленным ядом. Из тех, которые парализуют дыхание в самую последнюю очередь, начиная с безобидных и легких судорог в пальцах. Из тех, что не оставляют на трупе иных следов кроме едва заметного укола ядовитым шипом. Чу Ваньнин решительно взмахнул головой и потянулся к исчерканному листу. «Тесак, одна штука. Брусья, как минимум четыре. Материал для ходовой части?». На следующем листе он с удивлением различил очертания примитивных талисманов... или не таких уж и примитивных, изображённые жирными уверенными штрихами элементы значительно отличались от принципов классического начертания, но старейшина Юйхэн не мог не отметить степени новаторского подхода. И того, что большая часть заново изобретённых щенком без зачатков образования заклинаний выглядела вполне себе рабочей. Записям Тасянь-Цзюня не хватало многих базовых вещей, но... Но. — Я вернулся... — Ты и писать умеешь? Удивительно... Они сказали это одновременно, и Ваньнин успел обернуться со списком «необходимых материалов и инструментов и ещё остального если будет надо» в руке. Ещё он успел увидеть, как хозяин весеннего дома «ах, какого черта» Тасянь-Цзюнь выцветает глазами и сжимает края заполненного тарелками и чашками подноса — до побелевших крупных костяшек, до еле слышного металлического скрипа. Стыд успел обжечь ему язык и вообще весь рот — изнутри, потому что Чу Ваньнин вовсе не собирался спрашивать этого вслух, потому что этот щенок застал его врасплох, притащив... Что он, кстати, притащил на огромном подносе и теперь аккуратно расставлял на низкий маленький столик (появившийся, судя по всему, из-под монструозной кровати при помощи техники элегантного пинка)? — Я не знал, что уважаемый мастер Чу предпочитает, — сказал Тасянь-Цзюнь и обвёл рукой свою маленькую тарелочную армию, — поэтому взял на кухне всего понемногу. Прошу... — когда он поднял на Ваньнина глаза, в них все ещё было слишком мало цвета и слишком много по-щенячьи уязвлённого самолюбия, как будто никто и никогда не говорил ему раньше, что эта псина слишком глупа, необразованна и не имеет ни малейшего представления об этикете. Извиняться за сказанное Чу Ваньнин, впрочем, не собирался. Он буквально против своей воли сделал слишком глубокий вдох и оказался атакован в самую душу: в глубокой миске дымились изящно слепленные пельмени в прозрачном бульоне, рядом стояла чашка с чем-то, тушеном в чесночном масле, паровые пышные булочки, маленькие, лупоглазые и зажаренные рыбки с вынутыми позвоночниками, крохотные пирожки, что-то восхитительно белое и нежно-сахарное на вид... Тасянь-Цзюнь молча положил по обе стороны от столика две подушки, и уважаемый мастер Чу совершенно не помнил (не понял), когда его губы успел обжечь душистый мясной сок из первой по счету пельмешки. Наверное, ему стоило перво-наперво обозначить условия... сделки. Сообщить, что уважаемый мастер Чу должен будет вернуться на пик Сышен до рассвета, поставить в известность, что во время его работы рядом не должны находиться посторонние, что лучше бы вообще закрыть... заведение в эту ночь и куда-нибудь спровадить и гостей, и работников, и клиентов, и особенно самого хозяина с его проклятыми пальцами и обиженными щенячьим глазами, наверное, но он пришёл в себя только после того как запустил палочки в каждую из тарелок. — Слишком острое? — вдруг спросил у него Тасянь-Цзюнь, тщательно пряча непонятную улыбку в рукаве, и Ваньнин почувствовал, что у него слезятся глаза. У того самого уважаемого мастера Чу глаза на мокром месте. Не слишком острое. Все это просто приходилось слишком, слишком проходилось по скрученным внутренностям и трогало сердце длинными крепкими пальцами, и он, разумеется, не мог позволить... — Ты грязный и ешь как свинья, — ответил Чу Ваньнин громко и возмущённо, и взмахнул палочками с праведным негодованием, указывая ими на расплывшееся по синей ткани рукава жирное пятно (ему пришлось пережить несколько трапез с тогда ещё совсем маленьким Сюэ Мэном под боком, так что не стоило считать, что обучение правилам пристойного поведения за столом не было его сильной стороной). Возможно, слишком громко и возмущённо. До неуместного громко и возмущённо. Возможно, Тасянь-Цзюнь пришёл к какому-то похожему выводу и внезапным пинком перевернул и столик, и тарелки с оставшимися восхитительными пельмешками, и последнюю паровую булочку, и то бело-сахарное, на которое Ваньнин терпеливо положил глаз, чтобы достойно завершить внезапный ночной ужин и вознаградить себя за пребывание в логове порока. Возможно, уважаемый мастер Чу проводил это неизвестное (несомненно очень сладкое) нечто в последний полёт слишком говорящие-отчаянным взглядом, но Тасянь-Цзюнь, возможно, уже не успел этого заметить. Он встал и под его ногой что-то жалобно-прощально хрустнуло. — Блядь, да что с тобой не так?! Он нависал. Даже когда Ваньнин постарался подняться на ноги как можно элегантнее и аккуратней, даже когда увесисто толкнул его в грудь, чтобы иметь возможность нормально вдохнуть, даже когда от этого толчка Тасянь-Цзюнь и не подумал качнуться назад или отступить. Он нависал и был... больше. С точки зрения грубых законов материального мира. — Я сел и разделил с тобой... трапезу, блядь, — он был непонятно взбешён — почему-то. То есть Ваньнин конечно чувствовал за собой некоторую толику вины, но ведь это его, уважаемого мастера Чу, здесь заставляют заниматься черт знает чем! В этом отвратительном месте, с этими отвратительно вкусными пельмешками — и без десерта, — чтобы уважаемый мастер Чу не чувствовал себя неловко! Как ебаный бедный родственник на поминках! Как сирота у помойки! А ты... Чу Ваньнин собирался его успокоить. Ну, то есть, стоит ли так горячится из-за одного небольшого пятна от чесночного масла? Или от того, что заклинатель усомнился в грамотности хозяина весеннего дома, явно бывшего в прошлом таким же бордельным мальчиком? Чу Ваньнин даже успокаивающе поднял ладони ему навстречу и приоткрыл рот, но сделать ничего не успел, потому что пол, усеянный мелкими осколками тарелок и ошмётками замечательных жаренных рыбинок (ни единой косточки!), вдруг предательски сильно и больно ударил его по коленям. Стоять на коленях Ваньнин не собирался ни перед кем, только вот чужая ладонь в его волосах придерживалась совершенно иного мнения: чужая ладонь сжалась в кулак, наматывая распустившийся хвост вокруг запястья, и вот здесь уважаемый мастер Чу совсем ничего не понял, потому что рукой, свободной от снятия с головы уважаемого мастера Чу скальпа, Тасянь-Цзюнь полез куда-то под разошедшиеся от его напора полы одежды. Одежды Тасянь-Цзюня. — Рот открой, — сказал Тасянь-Цзюнь тихим и ласковым шепотом, — сука ты выебистая с блядской горы, сейчас у этого достопочтенного вылетит птичка. Чу Ваньнин почему-то резко поглупел. Лишился разума и сам себе заблокировал духовные меридианы, другого объяснения своему безвольному состоянию он не находил, а рот... Рта он не открывал. Первые несколько секунд, пока в его плотно сжатые губы, на которых все ещё оставался нежный мясной вкус, тыкалась крупная розовая головка. Головка? Больше смахивало на голову новорождённого ребёнка, наверное, не то чтобы он видел много младенцев, ещё и новорождённых, но потом Тасянь-Цзюнь поступил совершенно неожиданно и подло, отвесив ему тяжелую, увесистую пощёчину. Голова Чу Ваньнина коротко и бессильно дернулась, натянутые, намотанные на кулак волосы заболели от корней до самых кончиков, щеку обожгло, а через невольно разомкнутые губы в его рот протолкнулось что-то больше самого большого пельменя в диаметре и лучше бы это был стручок Сычуаньского перца. Наверное — лучше, уважаемый мастер Чу не имел опыта в сравнении перцев из разных провинций с хуями, то есть его челюсти оказались выломанными из-за того, что чужие пальцы крепко ухватились за мокрый от слюны и чего-то инородного, горьковатого, скользкого подбородок, причиняя боль. Тасянь-Цзюнь говорил ему что-то ещё. Например — «убрать зубы». Ваньнин почему-то представил втягивающиеся клыки у ядовитых змей, но убрать ничего не смог: ни зубы, ни то, что упиралось ему в основание глотки, выворачивая рот наизнанку. Он не представлял, куда девается вся эта слюна из его рта, взбивается быстрыми рваными толчками в пену или стекает по неудобно задранному, занемевшему горлу и впитывается в белый воротник свежевыстиранного ханьфу? — Убери зубы, прекрати дергаться, белая, блядь, кость, я, значит, грязный? Грязный для таких уебков как вы, как вы все со своих ебаных праведных гор, заклинатели хуевы, высшая каста, ублюдки, ненавижу всех, грязный я, никчемный, и ма... мама моя была такая же, говорите, только она все равно лучше, вы и ресницы её не стоите, какого хрена ты рот не можешь нормально открыть, я грязный, а ты что — чище, с моим хуем в глотке? Чужие животрепещущие вопросы казались Чу Ваньнину риторическими не только потому, что его возможности для ответа были значительно ограничены. К его стыду, тупо и мерно пульсирующему в висках, куда больше уважаемого мастера Чу волновало то, чтобы от энергичных попыток продырявить ему горло, чудесные пельмешки и вкуснейшие паровые булочки не вздумали покинуть подозрительно сжавшийся желудок. — Кто теперь грязный, а, мастер Чу? Тасянь-Цзюнь выдернул... это у него изо рта и начал резко, судорожно двигать ладонью, сжатыми в кольцо пальцами, быстро-быстро, срываясь на полузадушенный звериный стон, всхлип, вскрик, и белёсые горячие капли заставили Ваньнина зажмуриться так крепко, стискивая ткань одежд на занемевших коленях, зажмуриться и все-таки осознать с огромным сожалением и стыдом, что горячая волна недвусмысленно поднимается навстречу из его поджавшихся к рёбрам внутренностей. Горячая волна оказалась не воодушевлением и даже не праведным гневом — он все-таки не удержал в себе ни пельмешки, ни булочки, ни чести, ни совести вперемешку с гордостью.