C'est la vie.

Дом, в который они съехались, стоял буквально напротив дома Крэев. Типичный двухэтажный кирпичный, с тяжёлыми шторами цвета ржавого бордо, высокими плинтусами и потрескавшимся лаком на подоконниках. Тёплый, медленно просыпающийся Лондонский день разливался в окна просторной квартиры. Весна в этом году выдалась особенно мягкой, и солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, ложась золотыми отсветами на деревянный пол, стены, руки, вплетённые друг в друга. Реджи и Офелия всё ещё лежали в постели, лениво перебрасываясь словами, не торопясь вставать, словно само время притормозило, дало им передышку от внешнего мира. Пахло лавандовым мылом, свежеиспечённым хлебом, его рубашками, которыми она любовно обкладывала себя, когда он уходил по делам. Они жили как будто в фильме: Реджи приносил кофе прямо в постель, целовал её в шею перед тем как надеть пиджак, иногда читал вслух вечерние газеты. А она гладила ему сорочки, вешала их на плечики с бархатной накладкой, вела хозяйство с почти детской гордостью.

***

Сейчас на кухне пахло ванилью, чуть подгоревшим тостом и кофе — не растворимым, нет, а настоящим, в железной итальянской турке, которую Реджинальд притащил из командировки в Неаполь пару лет назад и пылившуюся с тех пор на верхней полке. На плите что-то шкворчало — масло булькало на сковороде, разбрызгивая капли на белую плитку, и Офелия, в его рубашке до колен, босиком, с заколотыми как попало волосами, стояла у плиты, подгибая ногу, пока не выскользнула одна из заколок. Она хмыкнула, ткнула её обратно, а потом — резко, без оглядки — обернулась через плечо: — Ты, между прочим, обещал помочь, а не пялиться, как вульгарный буржуа на служанку. Реджи сидел за кухонным столом, расстегнув верхнюю пуговицу сорочки, с газетой в руках. На одной странице — статьи о политике, на другой — сводки из Ист-Энда. Он сложил газету, не спеша, будто знал: сейчас будет лучшее зрелище дня. — Я вовсе не пялюсь. Я ценю искусство, — сказал он с ленивой улыбкой. — Ты же знала, кого берёшь. Я эстет. — Эстет, — пробурчала она и бросила в него полотенце, но слишком слабо, чтобы по-настоящему попасть. Он подхватил его на лету, откинул на плечо и поднялся, медленно, с той ленивой грацией, которая всегда казалась ей противоестественной для его телосложения: будто хищник, прикидывающийся котом. Подошёл сзади и обнял за талию, ткнулся носом в изгиб шеи. — Горячая, — пробормотал, ощутив жар её кожи под рубашкой. — Я у плиты, гений, — усмехнулась она, но не отстранилась. Напротив, положила ладонь поверх его руки, которая сжимала её бёдра через тонкую ткань. — Ты мешаешь мне жарить яйца. — Мне всё равно на яйца. Я хочу тебя, — шепнул он ей в ухо. Она улыбнулась, но глаза её при этом затуманились — как всегда, когда он говорил подобные вещи, и в голосе было что-то нежное, почти мальчишеское. Она знала, как ему бывает трудно говорить чувства напрямую. Знала, и оттого ценила такие моменты вдвойне. — Завтрак остынет, — всё же сказала она, но тише, медленнее. Он не ответил — развернул её лицом к себе, взял за подбородок и поцеловал. Медленно, без спешки, с тем самым чувством, которое делает тело будто тоньше, прозрачней, будто кожа становится пористой и вбирает в себя каждое прикосновение. Когда отстранился, его лоб коснулся её. — Я бы хотел, чтобы это никогда не кончалось, — сказал он просто. Без позы. Без угрозы. Только искренность. Офелия смотрела на него долго. Пальцами провела по его щетине, по скуле, по виску, будто хотела запомнить на ощупь: — Тогда давай сделаем так, чтобы не кончилось, — прошептала она. — Чтобы было только наше. И в ту минуту им казалось — возможно всё. Что Вайолет перестанет коситься. Что Рональд найдёт себе кого-то другого, кого сможет любить без ярости. Что “Фирма” останется за дверью. Что всё — получится. Они позавтракали прямо на полу гостиной — на одеяле, как на пикнике. У него в руках была газета, у неё — чашка кофе. Он зачитывал ей вслух какие-то нелепые объявления: — «Пропала коза по кличке Глория. Белая, с чёрным пятном в форме короны. Последний раз видели у рынка. За поимку — 10 шиллингов». Представь: ты идёшь по Ист-Энду, а навстречу тебе — Глория, с видом королевы. Это судьба. Она рассмеялась. Упала ему на грудь, обняла, как ребёнок. Никаких разговоров о работе. Никаких разговоров о братьях, о матери, о фирме, о вечных закулисных подковёрных играх. Только два тела, их дыхание, плед на полу и солнце, играющее в занавесках. И этот момент был настоящим. Они не знали, что такие утро будут исчезать. Что простота станет роскошью. Что поцелуи будут всё реже начинаться — и всё дольше заминаться. Но сейчас — они были. Настоящие. И это было всё. — Ты знаешь, — начал Реджи и глядя ей прямо в глаза, — ты испортила мне весь распорядок. Офелия приподняла бровь, и её губы тронула лукавая улыбка. — Ах да? И чем же, интересно? — Раньше я просыпался и думал о делах, — сказал он, медленно, как бы смакуя каждое слово, — а теперь первым делом смотрю на тебя. Словно всё остальное — шум, несущественный фон. — Можешь себе позволить, мистер Крэй, — мягко усмехнулась она, проводя пальцами по его щеке. — Но помни, если ты окончательно растеряешь всю свою безжалостную репутацию, это будет на моей совести. — А я и не против. Пусть все знают — Реджинальд Крэй покорён. Добровольно. Он наклонился и поцеловал её, не торопясь, как будто бы хотел задержаться в этом мгновении, запомнить его. Потом, подхватив её за руку, он встал с пола: — Пошли со мной. Я хочу купить тебе розы. И, может быть яблочный пирог. — Это очень романтично. А потом? — спросила она, обвивая его за талию из-за спины. — А потом… зайдём в лавку старьёвщика. Я хочу купить тебе старый граммофон. Или, чёрт с ним, новый. Пусть играет Честера или Дасти. Ты ведь это любишь? — Обожаю. Они выбрались из дома ближе к полудню. Реджинальд шёл рядом, в тёмно-синем пальто, с одной рукой в кармане, а другой сжимал ладонь Офелии. Она была в светлом плаще, волосы — распущенные, струились по плечам, и шёлк шарфа чуть касался её шеи, когда она поворачивалась к нему с улыбкой. Рынок на Брик-Лейн был наполнен жизнью. Овощные лотки, грубоватые крики торговцев, запахи пряностей и табака, смешанные с лёгким ароматом весенних духов Офелии. Они купили свежий хлеб, оливки, сыр, бутылку вина, смеялись, когда Реджи пытался торговаться и играл роль строгого покупателя, хотя на деле платил больше, чем нужно. Позже — поздний обед на балконе. Офелия нарезала сыр и укладывала еду на тарелки, а Реджи включил пластинку, и в комнате зазвучал глухой виниловый хрип, смешанный с джазом. — Мне нравится, когда ты дома, — сказала она, наливая вино. — Когда ты просто здесь. Не бежишь куда-то. — Я тоже. С тобой я забываю, кто я. — Это плохо? — Это… лучшее, что случалось со мной.

***

Вечером они решили устроить небольшой ужин — ничего формального, просто тихая встреча, но Реджи настоял, чтобы пригласить Альберта и Тедди. "Чтоб увидели, что ты теперь здесь", — сказал он, и Офелия кивнула, не без волнения. Ей было важно, что он показывает: она — часть его жизни. — Они не страшные, — усмехнулся он, — Альберт даже похуже меня. А Тедди — душа нараспашку. Правда, с Ронни лучше не заводи разговоры о политике. Или моде. Или вообще ни о чём. Ужин начался на удивление спокойно. Тедди с любопытством разглядывал Офелию, задавал вопросы, сыпал шутками. Альберт, более молчаливый, просто наблюдал, но с лёгким уважением в глазах. Ему нравилось, что Реджи был спокоен, даже мягок рядом с ней. Но затем пришёл Рональд. Он появился без стука, как и всегда. В чёрном пальто, с сигарой в руке, взгляд — колючий, будто бы он вышел не из машины, а из драки. Вошёл, бросив взгляд сначала на брата, потом — на Офелию. И что-то в нём сразу напряглось. — Ну, вот мы и в сборе, — произнёс он, проходя к столу и усаживаясь, словно бросая вызов. — Рон, — Реджи встал, — хочешь вина? — Нет, — отрезал он, — мне крепче. У вас тут семейный вечер? Офелия попыталась улыбнуться: — Просто ужин, Ронни. Ничего особенного. — Особенного? — он откинулся на спинку стула. — Это ты так называешь, когда баба брата сидит за его столом, улыбается, делает вид, будто не влезла в чужой мир? И не называй меня "Ронни"... — Рональд, — тихо, но резко сказал Реджи. — Нет, мне просто интересно, — продолжал тот, с ледяным взглядом, — как быстро вы тут устроили себе рай. Или ты уже забыла, Офелия, что он — Крэй? Офелия побледнела. Альберт отвёл взгляд, Тедди замер. Только Реджинальд остался недвижим, но в его челюсти заиграла мышца. — Хватит, Рон. Не сегодня. — А когда, Редж? Когда она тебя сожрёт? Или когда ты её? — процедил он сквозь зубы, почти не моргая. Он встал, зло выдохнув, и направился к выходу. Но, проходя мимо, бросил: — Я не против шлюх, брат. Но шлюхи не должны командовать королями. Дверь с громким щелчком захлопнулась, и в квартире воцарилась гнетущая, вязкая тишина, будто весь воздух был выжжен одним только взглядом Рональда. Пластинка продолжала тихо шуршать в проигрывателе, но джаз вдруг стал чужим, фальшивым, слишком весёлым на фоне той обиды, что осталась висеть в воздухе. Офелия осталась сидеть за столом, не шевелясь. В бокале дрожала тонкая рябь, будто даже вино ощущало, как что-то в их вечернем уюте было испоганено до основания. Альберт быстро поднялся из-за стола, пробормотал что-то о «сигарете», и, не дожидаясь ответа, вышел на балкон. Тедди извинился, мягко коснулся плеча Офелии, глядя на неё с сочувствием, и, кивая Реджи, последовал за Альбертом. Они поняли: нужно оставить их вдвоём. Реджинальд стоял у окна, спиной к ней, руки сжаты в кулаки, пальцы — белые от напряжения. Он молчал. Это молчание было тяжелее любых слов. — Он не имел права, — тихо сказала Офелия, наконец прерывая тишину. Голос дрожал, но в нём слышался металл. — Он не имел права говорить со мной так. И с тобой. Реджи всё ещё не обернулся. — Он — мой брат, — глухо выдохнул он, — он привык видеть меня таким, каким я был. Без тебя. И он… Он запнулся. Повернулся к ней, и в его глазах был гнев, но не на неё — на себя, на Рональда, на весь этот хрупкий покой, что только начал рождаться между ними, и который теперь дрожал, как карточный домик. — Он боится потерять меня. Считает, что ты уводишь меня от дела. Что ты слишком светлая. — И что, — Офелия встала, обойдя стол, — ты тоже так думаешь? — Я думаю, что я не хочу терять тебя, — резко ответил он, — ни ради дела, ни ради Ронни, ни ради чёртовой “Фирмы”. Она подошла ближе, положила ладони на его грудь, ощущая, как быстро стучит его сердце. — Тогда скажи мне это. Не молчи, когда он вонзает ножи в нашу спину. Скажи ему — я не девчонка на одну ночь. Я — с тобой. Не за титулы, не за страх. За тебя. За настоящего тебя. Он схватил её за запястья, не грубо, но резко, втянул воздух, будто боялся, что потеряет контроль. — Я боюсь. Чёрт возьми, душа моя, я не умею быть нормальным. Мне каждый день напоминают, кем я должен быть. А ты — единственное настоящее. Я боюсь, что он разрушит нас. Или что я сам это сделаю. Она коснулась его щеки, нежно, почти матерински, будто за этим могучим телом видела мальчишку, напуганного до дрожи. — Тогда держи крепче. Пока не поздно. Они стояли так, долго. Он склонил лоб к её лбу. И только за пределами их объятий, за стенами квартиры, в темнеющем городе начинали сгущаться тени — первые признаки бурь, которым ещё только суждено было грянуть.

***

Вечер был тихим, почти безветренным — слишком тихим, если учитывать, что за обеденным столом дома Крэев собирались люди, способные одним взглядом обрушить целый зал. Офелия стояла у окна, глядя на узкую улочку, вымощенную булыжником, где под слабым светом фонаря курил кто-то из людей “Фирмы” — скорее всего, Альберт. Из кухни доносился ритмичный стук посуды и ворчание Вайолет, а позади — лёгкий скрип пола, когда Реджи прошёл мимо, коснувшись её плеча кончиками пальцев. Тепло его руки было знакомым, почти домашним, но в этом доме всё ощущалось чужим. — Идём, ласточка, — негромко сказал он, — мама старалась. Офелия кивнула, проглотив ком в горле, и пошла следом. В этот вечер ей хотелось быть идеальной. Мирной. Подходящей. Хотелось, чтобы всё получилось. Ради Реджинальда. За длинным столом уже сидел Рональд. В своём неизменном костюме в тонкую полоску, с рубашкой, будто только что выглаженной, он лениво вертел в пальцах сигарету, не закуривая. Его взгляд скользнул по ней снисходительно, почти с насмешкой, прежде чем он заговорил: — Ну вот, наконец и наша мисс Донован к нам снизошла. Чуть не подумал, что братец держит тебя в чулане, лелька. Он усмехнулся, а Вайолет, стоявшая у буфета, тоже одарила Офелию взглядом, в котором — впрочем, как всегда — тепла не было. — Рональд, — спокойно, но сдержанно произнёс Реджи, — веди себя нормально. — А я и веду. Лучше, чем ты, братец. Она у нас теперь хозяйка, да? — Ронни посмотрел на Офелию, чуть склонив голову. — Что же, тогда расскажи, дорогая, что ты готовишь Реджи на завтрак? Или ты из тех, кто предпочитает горячие речи вместо горячих тостов? Офелия замерла, чувствуя, как между лопатками пробегает холодок. Слова были завуалированными, но под ними чувствовалась явная враждебность. Рональд был умён — слишком умён — чтобы нападать в лоб. Его язвы резали острее ножа именно потому, что были облачены в тончайшую вуаль притворного интереса. — Я умею и то, и другое, Рональд, — ответила она тихо, но чётко. — Но Редж, к счастью, не женился на кухарке. На мгновение воцарилась тишина. Ронни поднял брови, а Вайолет, возвращаясь к столу с графином вина, негромко усмехнулась. — Ах, молодёжь… Всё у вас с вызовом, всё наперекор. Моя бедная мать всегда говорила: если женщина с порога заявляет о своём уме — жди беды. Хозяйка — она как утюг: не должна быть шумной, но без неё всё будет мятым. — Сэр Уинстон Черчилль бы вам позавидовал, миссис Крэй, — вырвалось у Офелии. Она не хотела быть дерзкой. Но сдерживаться становилось всё труднее. Реджи всё это время молчал. Он сидел, будто наблюдая за разворачивающимся действием со стороны, и только слегка приподнятые брови выдавали его внутреннее напряжение. Его ладонь скользнула по её колену под столом — осторожно, словно напоминание: “держись”. Только кому — ей или себе? — Мам, Рон, хватит, — наконец сказал он. — Вы же понимаете… — Понимаем, — перебила Вайолет. — Понимаем, сынок. Ты влюблён. Бывает. Только, милый, любовь — это не причина терять голову. Или, как в твоём случае, яйца. Офелия похолодела. Она не ожидала удара от женщины. Не такой. Вайолет не кричала, не ломала голос, но её слова били в самую грудь, точно ток. — Я вас уважаю, миссис Крэй, — наконец заговорила она. — Но это мой дом теперь тоже. Я люблю вашего сына. И он сделал свой выбор. — Пока не сделал, — вставил Ронни тихо, потягивая вино. — Кольца-то нет. Реджи резко поставил бокал на стол. — Хватит, — выдохнул он. — На этом ужин закончен. Тишина. Даже часы на стене будто перестали тикать. Но внутри Офелии всё уже бушевало. Не от гнева. От боли. От чувства, что её не принимают. Не понимают. Что любовь здесь — валюта сомнительной ценности. А репутация — единственное, что имеет вес.

***

Дом казался неуютным, будто стены сами замерли, затаив дыхание. Как только за ними закрылась дверь, тяжёлое напряжение между ними, которое началось ещё за ужином, словно выплеснулось наружу, разливаясь по коридорам, сквозь обои, в щели полов. Офелия не сразу двинулась с места. Она стояла в прихожей, как выброшенная на берег раковина — пустая, оглушённая, будто весь вечер прошёл сквозь неё, как через призрачную оболочку. Реджинальд, напротив, не мог стоять на месте. Он сбросил пиджак, аккуратно — почти машинально — повесил его, но в пальцах осталась мелкая дрожь. Что-то неуловимо изменилось за этим ужином, и он это чувствовал — в её молчании, в её глазах, которые всё реже поднимались к нему. Он взглянул на неё — в профиль, не прямо — и в груди зашевелилось что-то похожее на страх. Не паника, не тревога. Страх. Потому что она молчала. А он знал, на что способно её молчание. — Ты замёрзла? — глухо спросил он, неуверенно. — Я могу чай сделать. Или… Офелия подняла взгляд. Медленно, без упрёка. Но в нём было так много невыговоренного, что Реджи отшатнулся внутренне. — Не надо. — Она сняла пальто, повесила его рядом с его. — Мне не холодно. "А мне — холодно", — почти вырвалось у него. Он провёл ладонью по волосам, ощущая прилив бессилия. Он ведь хотел, чтобы ей было хорошо. Хотел, чтобы их дом стал для неё тем, что у него никогда не было: местом без страха, без грубых взглядов, без тяжёлых слов. Он думал, если даст ей уют, тишину, цветы на столе — всё получится. Но он не учёл Ронни. И мать. — Они тебя не знают, — начал он медленно, сел на край дивана, ссутулившись. — Ронни… у него никогда не было никого рядом, кроме меня и матери. Он сжигает всё, что не поддаётся. Мама — она просто считает, что знает лучше. Офелия подошла к окну. За стеклом — улица, где мерцал газовый свет. Несколько фигур скользнули по мостовой, кто-то громко смеялся у входа в паб. Она говорила тихо, почти не шевеля губами: — А ты? — Что — я? — Ты меня знаешь? Реджинальд хотел сказать "конечно". Хотел встать, подойти, взять за руки, поцеловать, загладить. Но что-то в ней удерживало его. Как будто она выстроила стену — не высокую, но остроугольную, и любое неосторожное прикосновение могло порезать. — Я знаю, что люблю тебя, — сказал он честно. — И знаю, что если ты уйдёшь, я не выживу в этом доме. В этом мире. Офелия прижалась лбом к стеклу. — Это не любовь, Реджинальд. Любовь — это когда защищаешь, когда встаёшь рядом. А сегодня ты просто смотрел. Молча. Как будто я — тень. Как будто не существую. Он встал. Быстро. Громко. Его внутреннее напряжение наконец прорвалось: — Потому что если бы я не молчал — я бы врезал Ронни! Я бы сказал матери, чтоб заткнулась, и тогда всё это полетело бы к чёртовой матери! — Он запнулся. — А я не хочу, чтоб ты жила с войной. Я хотел… я думал, что справлюсь иначе. Что тебе будет легче, если я сглажу углы. Она обернулась. В её глазах — не злость. Грусть. — Мне не нужно гладкое. Мне нужен ты. Настоящий. А не тот, кто прячется за своей семьёй. Слова ранили. Он отшатнулся. Как будто она выдернула из него стержень, которым он себя подпирал. Реджинальд подошёл, сел рядом. Наклонился к её рукам. Коснулся запястья — осторожно. Сердце его билось неровно, как будто каждый удар пытался убедить его не отпустить. — Я хочу стать лучше, — сказал он, почти шепотом. — Я правда хочу. Но у меня никогда не было примера, как это делается. Я вырос с Ронни. С Вайолет. С “Фирмой”. Мне легче сломать, чем построить. Но с тобой… с тобой я учусь. Офелия посмотрела на него. В этот момент он был не гангстер. Не легенда. Просто мужчина, заплутавший между любовью и страхом. — Тогда не молчи больше, — прошептала она. — Не защищай меня молчанием. Говори. Даже если это разозлит их. Даже если ты не умеешь правильно. Он наклонился, прижался лбом к её щеке. Дыхание было горячим, сбивчивым. Не страсть — просьба. — Я научусь. Клянусь. Только… только не теряй меня. Офелия положила ладонь на его щёку. Она всё ещё дрожала — и от усталости, и от любви, и от страха. Но в этом доме, в этом моменте, она выбрала остаться. Пока ещё — остаться.

***

Поздний вечер. Особняк Крэев. Комната с зелёными портьерами, гулким эхом и сигаретным дымом. — Они за тобой следят, Редж, — первым нарушил тишину Рональд, бросая на стол пухлую папку с фотографиями. Его голос был сиплым, но твердым, с той особенной интонацией, когда он был на грани. Реджинальд оторвал взгляд от стакана. Он уже полчаса как не притронулся к выпивке — это было бы признанием того, что он нуждается. А он не нуждался. Не сейчас. — Кто? — спросил он тихо, но с напряжением в челюсти. Веки тяжёлые, взгляд — острый. — Ричардсоны, мать их. И этот, мелкий их щенок — Алан. Своим книжным дерьмом прикрывается, а сам за твоей девкой хвостом ходит, — Ронни зашипел, как будто слова жгли ему язык. — Ты, блядь, даже не замечаешь, да? Реджинальд медленно встал, бросив взгляд на фотографии — действительно, среди зернистых снимков с переулками, кафе и книжным киоском мелькал знакомый силуэт Офелии. И тот ублюдок — чуть в стороне, но всегда рядом. — Думаешь, я слепой? — холодно сказал он. — Думаешь, я не вижу, как они на нас давят? Я всё вижу, Рон. — Видишь, но нихуя не делаешь! — выкрикнул Ронни и врезал кулаком по деревянному столу, так что посуда задребезжала. — Ты не такой, каким был, брат. Где тот Реджи, что ломал кости за одно косое слово? Где тот, что не колебался? Реджинальд вздрогнул, как будто слова ударили в грудь. Он подошёл ближе, будто бы не боясь, будто провоцируя. — Может, я вырос. Может, я нашёл кого-то, ради кого сто́ит держать себя в руках. Я устал жить по твоим правилам, Рон. — По моим?! — Ронни бросился вперёд, грудь к груди, глаза в глаза. — Это наши правила. Наша кровь, наша мать, наш район! А ты… ты ведёшь себя как ёбаный школьник, влюбившийся в библиотекаршу. Она тебя сломает, Реджи. Она уже это делает. Смотри, на кого ты стал похож. — Ты боишься, — прошептал Реджинальд, — не за меня, а за себя. Боишься, что если я изменюсь, тебя оставят позади. — Сука, — Рональд не сдержался и ударил первым. Быстро, резко, как в подворотне. Реджинальд отлетел назад, но уже в следующее мгновение набросился на брата. Они падали, били, катались по полу — как в те детские драки, когда один пытался доказать, что он сильнее, умнее, нужнее. — Ты предатель! — кричал Ронни, захлёбываясь собственной яростью. — Ради какой-то пизды ты готов вычеркнуть семью! — Это не “какая-то”, — хрипел Реджинальд, прижимая брата к полу. — Это мой выбор, понял? Мой выбор, не твой. Они застыли, тяжело дыша, вперившись друг в друга. Молчание повисло между ними, как густой туман. Только рваное дыхание и воняющий потом воздух. — Ты был мне братом, Рон, — выдавил Реджи. — А стал моей тенью. И если ты начнёшь войну с Офелией, ты начнёшь её со мной. Ронни медленно оттолкнул его, сел, утирая кровь с губы. — Мы оба знаем, кто из нас останется стоять в конце, Реджи. Тот ничего не ответил. Только встал, медленно выпрямился и вышел из комнаты, оставив за собой тяжесть, которую ничто уже не могло развеять. Дверь с глухим щелчком захлопнулась за его спиной. Реджинальд стоял на месте, прислонясь лбом к холодной стене, пока горячее дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы. Пальцы дрожали. Кулаки всё ещё сжимались и разжимались сами по себе — как будто тело никак не могло поверить, что бой закончился. Кровь — алая, густая — стекала по скуле, впитываясь в белоснежную ткань рубашки. Он не вытирал её. Не хотел. Пусть останется. Пусть будет на нём это напоминание о том, что он только что сделал. Или о том, кем он стал. Он шагнул вглубь коридора. Шаги глухо отдавались эхом. Ноги, как налитые свинцом, вели его куда-то, не спрашивая разрешения у разума. Его разум в это мгновение был где-то ещё — расщеплённый на части, каждая из которых тянула в свою сторону. — «Ты предал семью», — звучал в голове голос Рональда, но теперь уже искажённый, сквозь призму памяти, как из-под воды. — «Ты вычеркнул меня ради какой-то суки». Реджинальд сжал зубы до боли в челюсти. — «Нет. Не так. Это не предательство. Это просто… просто другой путь». Но даже в мыслях его голос звучал неуверенно. Он сам себе уже не верил. Он прошёл в гостиную и опустился в глубокое кресло. Комната была полутёмной, только тёплый свет настольной лампы выхватывал из мрака полки с книгами, дорогие часы на стене, сигаретный дым, застывший в воздухе, как призрак прежней ночи. Реджинальд уткнулся лицом в ладони. Дыхание вырывалось отрывисто. В груди колотилось. — Чёрт. Чёрт. — Он почти прошептал, но слова прозвучали громко, пугающе. Что ты сделал, Реджинальд? Он ударил своего брата. Того, с кем делил комнату, с кем дрался в подвале, с кем когда-то стоял спина к спине против всего Ист-Энда. Он толкнул его. Сказал ему: “Ты мне больше не брат.” Пусть не прямо. Но глаза. Глаза сказали это. — Я пытаюсь. — Он сказал это в пустоту, словно оправдываясь перед кем-то. — Я правда, блядь, пытаюсь. Пальцы судорожно сжались в волосах. — Я же не могу быть вечно твоей тенью, Рон. Не могу жить под твоими срывами, под твоим контролем. Я не хочу становиться… — он замолчал, потому что следующая мысль была страшной. ”…я не хочу становиться тобой.” Но ведь именно это начинало происходить. Он вспоминал глаза Офелии. Чистые, ясные, с тревогой и надеждой вперемешку. Он вспоминал, как она смотрела на него, когда он сдерживал злость. Как тянулась к нему в те моменты, когда он впервые позволил себе быть мягким. А теперь? Теперь она начнёт бояться. Не Ронни — его. Он откинулся на спинку кресла. Глаза блестели — не от слёз, а от чего-то куда более страшного. От ощущения, что он трескается изнутри, как стекло под давлением. — Я не знаю, на чьей я стороне, — прошептал он сам себе. — Я не знаю, кто я теперь. Молчание. Только тик-так часов. Он чувствовал, как его рвёт на части. С одной стороны — семья. Ронни, мать, Фирма. Их кодекс, их честь, их сила. С другой — женщина, чьи пальцы могли разжать его кулаки одним прикосновением. Женщина, ради которой он, блядь, пытался быть лучше. Но хватит ли в нём сил? Всё вокруг как будто стиралось. Смывалось. Он пытался выжить между двух миров, но оба начинали его вытеснять. С каждым днём он всё меньше чувствовал себя собой. Всё больше — марионеткой, у которой вот-вот порвутся нити. И вдруг он понял: ему нужно выбрать. Но что бы он ни выбрал — кто-то от этого рухнет. И возможно, этим кем-то станет он сам.