Порванные страницы блокнота

Не помогают ни дешёвые сигареты, ни крепкое саке справиться с этой тоской и неимоверными страданиями. Великий грешник. Падший человек, ждущий истинного покаяния. Не исправит ни исповедь перед ногами священника, ни прощающий поцелуй белокурого ангела, ни костлявая рука дьявола, грозившая утащить эту недостойную душу в расщелину между светом и тьмой. Уничтоженный моралью и нормативной этикой, нравственными принципами и уставами общества человек не в силах взять в дрожащие руки ручку и перечеркнуть кривой полосой свою утерянную в этой смуте жизнь. Он не достоин ходить по этой земле, касаться своими чёрными лоферами помытых грязной тряпкой полов и держать спину ровно, а голову высоко. Его глаза не должны глазеть в чужие с высокомерным превосходством и угрожающими упрёками — он им запретил открываться и предпочитал снимать очки, чтобы видеть лишь размытые силуэты. Нельзя. Ему нельзя переходить границы дозволенного, нарушать установленные обществом правила и плевать на нравственное воспитание и возрастные особенности. Доппо Куникида — учитель. Он — его ученик. Нет. Нет. Нет! Он снова делает этот безрассудный шаг за пределы разумного, где царят лишь правила и моральные ценности. Страницы из личного блокнота с протёртой, но бережно заклеенной обложкой, трепещут под ногами, рвутся, и он снова на них так безжалостно наступает. Они исписаны чернилами только из одной ручки, из одного стержня цвета синей астры, извивающими ровными иероглифами в столбцах и идеальными вертикальными линиями. Ни пятнышка на них не бывает, ни отпечатка испачканного в меле пальца, ни запаха чужих духов. Они полностью принадлежали Куникиде — его медово-сливочным рукам, вечно пахнущим школьным мелом и спиртовым антисептиком. И сейчас, сам прекрасно понимая, он вдавливает их в грязные лужи и желтеющую траву своей чертовски лживой дхармы, покрытой похабством, безнравственностью и порочностью. Его нельзя считать за человека с этими раскромсанными страницами, где всегда красовались цитаты великих людей о славном обществе и великом будущем, ведь он — нарушитель, грязный разбойник и аморальный урод. А их, как правило, нужно отлавливать и сажать за решётку на пожизненный срок. Творец книги — автор, творец её судьбы — общество. Что об этом скажете вы? Сможете ли пройти мимо этого человека, у ног которого лежит всё его собственное достояние, как посмотрите, как отреагируете? Доппо не решается представить, что же может произойти, если кто-то остановится возле него, заглянет в эти порванные страницы и прочитает их содержимое. Все знают: блокнот Доппо Куникиды — святилище, там и сутры, там и молитвы. Но в мокрых и грязных лужах на них вырисовывается что-то сквернословное, отрекающееся от церкви и от икон. Пожалуйста. Пройдите мимо его сгорбленной спины и низко опущенной головы, всё равно он не ответит на ваши вопросы и будет немо глотать токсичные вещества из собственной груди. В рёбрах и колет, и чешется, и что-то свистит. В них словно копошится кто-то, извивается между острыми костями и впивается в позвонки, тревожа его, по слухам, вечно стойкое и чёрствое сердце. Все обсуждают давно заученные от чужих языков теоремы: Доппо Куникида не знает жалости, в сердце его ни милосердия, ни искреннего сострадания и любить он не умеет, как и никто его никогда не полюбит. Больно? От части. Школьники пытаются быть взрослыми и думают, что у них получается, коллеги по работе — бесстрастны к чужим проблемам и давно не обращают внимания на тех, кто сидит рядом с ними на совещании или за обедом. Поэтому никто. Ни единой душе не известно, насколько же из хрупкого хрусталя сделано это фальшиво сильное сердце. Кроме одного. Того, кто смастерил этот механизм и встроил в его грудную клетку. Человек, порвавший все сто восемьдесят восемь страниц в его блокноте, и кинувший в лужу, где красным маркеров стало видно то, что было скрыто от чужих глаз. Вместо цитат Марка Твена и Франца Кафки ярко-алым маркером пестрит лишь одно и тоже все сто восемьдесят восемь страниц. «Осаму Дазай. Осаму Дазай. Осаму Дазай...». Это имя пляшет криво по другим словам быстрым и размашистым почерком, там оно и между строчек мелкими точками и красивыми каллиграфическими линиями, и злостно уродливыми. Но оно повсюду, и в каждой новой строчке прячет потаённое чувство и несбыточные желания, живущие так долго за хрустальными стенками сердца Куникиды. Он его зовёт мерзавцем и упырём, имбецилом и мелким ублюдком. Тысячу раз звал его по имени, тысячу раз получал в ответ широкую улыбку, разбивающую его стеклянные оконца в кровеносных сосудах, отходящих туннелями от сердца. Молитвами и богослужением не получается избавиться от солнечных улыбок, отражением оседающих на его щеках и на поверхности мутных, серых глаз. В такие моменты в них загорается нечто яркое, вспышками взрываясь в ресницах и кровеносных капиллярах, что даже крепкие стёкла очков не могут сдержать эту настойчивую силу. В улыбках Куникида тонет беспросветно, и даже не тянет рук к поверхности всепоглощающего неба, не желая всплывать и увидеть ночь. Лучше это будет солнце под водой: тусклое, но глаз не режущее, а только дарящее покой и умиротворение. И знаете, в такие моменты даже плевать на страницы, на совершаемый грех и на уничтожение всем известных законов. Улыбки Осаму Дазая — неземные, пьяные-пьяные и чертовски острые, в очередной раз пронзающие его сердце и уже неработающие лёгкие. Он больше не способен дышать, как и глотать и моргать — этот подросток лишает его всех функций организма и улыбается своей очередной, пьяно-дурманющей улыбкой. Доппо его ненавидит. И, боже правый, так сильно любит. Куникида возвращался в свой кабинет с горой тетрадей, которые он должен был проверить до завтрашнего дня, не мысля больше ни о чём, кроме как желания побыстрее попасть домой и заварить себе любимого чая. Школьные коридоры, поцарапанные полы, холодные стены — уже настолько всё привычно, что Доппо давно перестал обращать внимания, слепо идя заученной дорогой. Доппо Куникиду знали все: от начальных классов, до старших, боясь учителя математики сильнее любых экзаменов и решающих тестов. Его обходили стороной, но уважительно кланялись и дрожа здоровались, не желая навлечь на себя его гнев и привлечь внимание. Это уже не беспокоит, уже нет желания запугивать учеников и выступать к ним с претензиями и упрёками. Главное — уважают, берут пример и учат его предмет — остальное его не касается. Пусть шепчутся за его спиной, рассказывают о его тирании и неординарных подходах к обучению. Пусть делают, что хотят. Уже надоели. И Куникида давно устал. Ему сейчас, как никогда не до этого. Чувствуется и жар, и холод, и трепет, и панический вой, что нарастают в его душе с неистовой силой. Страницы блокнота давно рассекречены, а чувства продолжают расти, как цветы по весне, как лужи во время дождя. Это не остановить и от этого не отречься, ведь Куникида не был таким эгоистичным и бездушным ублюдком. Если он привязался к кому-то, тот никогда от него больше не отвяжется. Звенит звонок. Всё такой же. Его уже не пугаешься и не кривишься, ведь слышишь чаще, чем утренние новости по телевизору. Ученики разбежались по классам — коридоры опустели. Куникида остановился напротив двери в свой кабинет, с тяжёлым вздохом копаясь в кармане в поисках ключа. Опять всё такое же одинаковое действие: ключ, замочная скважина, щелчок. Появляется чувство, будто этот момент в жизни уже был когда-то, что вот он снова повторяется и перематывается снова и снова, как шустрая стрелка на настенных часах. Только сегодня меняется кое-что другое и выбивается из ежедневного графика Доппо. Это, блядь, снова не входит в его планы, снова вырывает испорченные страницы и выкидывает в урну. Этот гадёныш. Снова пишет маркером в его блокноте и бредит об суициде. — Сенсей. Осаму Дазай сидел на его столе, среди математических сборников и учебников, школьных тетрадей и отчётах, и улыбался своей чёртовой, сводящей с ума, улыбкой. Школьная форма на подростке была в беспорядке: рубашка расстёгнута до груди, галстук расслабленной змеёй болтался на шее, а синий пиджак бесформенно валялся у его ног. Дазаю всего шестнадцать, в его голове бушует и смерч, и торнадо, а в сердце цветёт первая, такая сладкая любовь. В его коньячных глазах — звёзды и другие планеты, там возделываются скульптуры Куникиды и вырисовываются его портреты. Там и темно, там и свет — и Доппо давно знает, что с первой же минутой попробовал их на вкус, и больше так и не смог остановиться. Заглатывает их целиком, задыхается, но продолжает толкать себе в горло, упиваясь этими запретными чувствами. — Что ты здесь делаешь? Разве у тебя сейчас не урок литературы? — Куникида хмурится, злится, а Дазая это только веселит. — И как ты сюда вообще попал, мелочь?! Дазай глупо склоняет голову на бок, болтает ножками и тихо хихикает. Его игры предназначены для взрослых, а он любит притворяться большим. — Сенсей, вы обещали помочь мне с тригонометрией, — Дазай неотрывно следит за каменным лицом учителя, закусывает внутреннюю сторону щеки в предвкушении своей забавы. Доппо пытается не поддаваться этому парню, кладёт на стол принесённые тетради и впивается взглядом в насмешливое лицо своего ученика. Как всегда невыносим до такой степени, что в его колонку с жалобами уже некуда было записывать новое замечание. Осаму Дазай был один в своём роде, относящийся к такому виду подростков, которых можно было назвать гениями, но слишком ленивыми и беспечными. Причиной того, почему его ещё не выгнали со школы — его лучшая успеваемость и достоинство всей школы только на уровне учёбы. Исключая лишь математику, которую Дазай любил больше всего. Любил своего преподавателя. Но если посмотреть на его озорное поведение, самовольность и губительные для всей школы порывы — его давно нужно было вышвырнуть из школы, иначе он продолжит портить её авторитет. Дазая знали все как ненормального психа, но смелого и талантливого человека, который обожал флиртовать с девочками, но сам отказывал абсолютно каждому. Не было у них шанса. Ведь эта красавица уже давно принадлежит кое-кому другому, кто каждый раз испепеляет своим гневным взглядом его затылок. Дазай полностью и целиком сплёлся с тем, с кем не должен, потонув в этой безумной страсти и молодой любви. Каждый подросток мечтал о первой любви, и Осаму отыскал её в том, кого любить запрещено, того, на кого глаза смотреть не могут, влюбился в того, кто никогда не должен ответить: «Да, я тебя люблю». Как это нелепо, как же глупо! А потом поплыли их рассудки и в танец пустились сердца, переплетая свои ручки красными, судьбоносными нитями. Им было суждено встретиться, хоть под лезвием дьявола и гнётом автоматного узи. Умрут, да только вместе, даже в оковах этого вето. — Проваливай. У меня много работы, — он скинул Дазая со стола, принимаясь рыться в бумагах, сдерживая в себе клокочущие чувства. Чёртов Осаму! Как же сильно он его ненавидит, и так безумно влюблён в его бархатную улыбку. — Ну, сенсей, — он мурлычет, подходит к двери, своими ловкими пальцами закрывая её изнутри, возвращается. — Мы ведь ещё не занимались в вашем кабинете, может здесь я лучше усвою материал. Его кошачья походка всегда нервировала, пугала и заставляла беспокоиться. От него чертовски приятно пахнет: цветочным одеколоном и какао, оставшимся ещё на его губах. Он останавливается позади Куникиды и поднимает свои тонкие запястья, крепко обхватывая торс мужчины руками. Обнимает ласково, нежно, любя. В его маленьких руках Доппо сокрушается, читает трактаты Конфуция об чистоте разума и тела, и всё равно понимает, как же он бессилен перед ним, как же сильно он влияет на него. Его успокоительное и снотворное, помогающее уснуть по ночам, его витамины, восстанавливающие суставы и затуманенный ум, его психотропы и амфетамины, сводящие его с ума. Дазай — и яд, и наркотик. Он и травит, и его хочется больше. — Исключено. Куникида сдерживает в себе сердечный порыв, тяжело сглатывая, и отбрасывает руки Осаму, садясь на своё кресло. Хочется бежать — но некуда, хочется кричать — услышат, хочется рвать на себе волосы — посчитают сумасшедшим. Дазай опалил его тело своим жаром вожделения, оставил ожоги от глаз на его лице, задымил страстным томлением перед стёклами очков, расфокусировав его непроницательный взгляд. Специально добивается этого, дёргает за ниточки и управляет всеми вокруг, даже Доппо Куникидой. Дазай был одним, кто абсолютно его не боялся и знал все его сокровенные тайны. И Куникиде нечего терять, как подчиняться ему, как соглашаться на очередную игру. И снова грешить под молчание кармы. — Тогда как мне быть? — Осаму только начал, и будет идти до конца. — Мне стоит попросить помощи у других учителей, сенсей? Дазай раздвигает тетради и книги, улыбаясь гадкой и приторной улыбкой, забираясь с коленями на стол и сбрасывая мешающие его представлению книги. Его янтарно-шоколадные глаза сверкают игривыми огоньками, когда он пристально смотрит в яростно покрасневшие глаза Доппо, замечает сжатые кулаки и челюсти. Он в бешенстве, и пусть заводится сильнее. Когда Куникида доходит до своего пика, его сердце раскрывается, снимает плащ-невидимку и отдаётся на растерзание этому молодому парню. Ему принадлежит власть и контроль над чужими чувствами, над этой неукротимой любовью. — Куникида-сан, может Мори-сенсей поможет мне? — он хитро ухмыляется и садится на край стола прямо перед Куникидой, широко раздвигая колени и слегка нагибая корпус вперёд. — Он ведь точно... не откажется. — Мелкий сучёныш! Именно этого каждый раз добивается Осаму: Куникида срывается окончательно, он резко встаёт и хватает ученика за ворот рубашки, впиваясь в его улыбающиеся губы жадным, нестерпимым поцелуем. В голове шумят перелистывающие страницы, громкое дыхание Осаму и его дрожащее в трепетных чувствах сердечко. Куникида целует грубо, прикусывая в наказании чужие пухлые губы, пробирается языком через белоснежные зубы. И ласкает, и бьёт, и всё так же остервенело целует, чувствуя горький ком скользкой ревности и глубокого бешенства. Губы Дазая — слаще конфет и карамели, липнут к его собственным и целуют в ответ также яро, губительно-ненасытно. Их делить Доппо не намерен ни с кем, заклеймил собой каждый их сантиметр и написал формулу, только понятную ему самому. Никто не разгадает решение этого уравнения — губы Осаму, кому они принадлежат на самом деле? Ответ всегда один, но какой же всё-таки непростой. Ответ: Доппо Куникиде и его губам. Целуется, обнимается, держится за руки — только с ним, даже не с солнцем, даже не с луной. — Я так люблю ваш предмет, сенсей, — Дазай откидывает шею, воздыхая от мимолётных прикосновений к её изгибу разгорячённых губ. — Так познавательно. — Если не заткнёшься, нулевой балл на экзамене тебе обеспечен, — Доппо рычит, обнимая мальчишку за талию и продолжая оставлять на его шее мокрые поцелуи. Выводит из себя. Знает, сука, на что надавить. — Может хотя бы три? — Дазай хихикает, сжимая плечи мужчины и подставляясь под его горячие губы. Целуй сильнее, целуй так, чтобы они оба опьянели. — Я тебя предупреждаю последний раз: закрой пасть! — учитель стреляет в него острый взгляд, пронизывающий до костей, и ловит лишь ещё одну очаровательную усмешку. — Так попробуйте закрыть. Куникида его не переносит. Он его так сильно ненавидит, так яро пытается избегать, и всё равно каждый раз встречает, заканчивая одним и тем же сценарием. Губы соединяются в резком, нещадном поцелуе, когда дрожащие пальцы Осаму нетерпеливо начали расстёгивать на своём партнёре пиджак. Быстрее. Пожалуйста, быстрее. Его томящее в муках тело желает прикосновений там, где ощущения самые острые, яркие, выбивающие из его горла крики и мольбы. Куникида был хорош в постели, а Дазай просто любил мужчин в строгих костюмах. Пальцы продолжают колотиться, когда он расстёгивает непослушные пуговицы, сбрасывает с широких плеч пиджак, на рубашке не зацикливается и, открыв вид на чужой пресс, дёргает за ремень. — Хорошо было бы выпороть тебя, — Куникида снимает свои очки, откладывает, и срывает с худых плеч рубашку. — Отложим это на потом. Школа — не место... — Отшлёпай меня, сенсей, — глаза Осаму внезапно загораются от этого предложения, как восковые свечи, и дрожат, глядя на любовника. Умоляет лишь взглядом, соблазняет взор мужчины. — Я очень плохо себя вёл. — Нет. Не в школе. — Куникида-сенсей, сегодня я не был ни на одном уроке, кроме вашего, — Дазай опять это делает, и томно шепчет, наслаждаясь красным лицом своего учителя. — Я прогулял дополнительные занятия английского языка. Дазай щурится, не спеша вынимая ремень из брюк Куникиды, и не отводит взгляда от возбуждённых глаз напротив. Ещё чуть-чуть и он добьётся своего, как это случается всегда, каждый божий день, что бы это не было: от выбора сладости, до предпочтений в постели. Быть наблюдательным в какой-то степени всегда хорошо, и Осаму благодарен за этот навык всей своей порочной душой. Прирождённый манипулятор и киноэкранный актёр. — А ещё меня вызвал директор, — Дазай поднимает голову, шепча прямо в поджатые губы Доппо. — Но я не явился к нему и попросил передать записку. А вы знаете, что в ней было? Куникида яростно оскалился: — И что же?! — «Меня не интересуют старички в безвкусном кимоно». Осаму растянул предложение, тягуче шепча слово за словом прямо в лицо Доппо, любуясь насыщенным спектром эмоций, расцветающим на его лице. Эти слова повлияли на него как детонатор, взорвавший в его глазах последние капли выдержки и плотины, сдерживающие этот поток сильных чувств. Теперь он по-настоящему зол, и, боже, Дазай сейчас растеряет последние остатки своего рассудка, глядя в его бешеные, налитые красным глаза. От этого вида внутри всё сжимается, вспыхивает, словно первая заря, и скручивается в непонятный ком, отзываясь в его возбуждённом члене. Им плевать становится на всё: Куникида поглощён зверским негодованием, Дазай — неподдельным весельем. И они находят середину своей гармонии. — Сука. Куникида опрокидывает его на спину, жёсткими рывками стаскивая с него штаны, а следом и нижнее бельё, раздражаясь сильнее только от одного победного взгляда Дазая. Чертовка. Как здесь сдержаться, как остановить своё безумие и испепеление под его глазами виски-колы? Осаму был той ещё шкурой, но всё-таки такой обожаемой, молодой, горячей до плавления костей. В нём Доппо и горел, и крестился, и оказывался в могиле. Настолько он сильно желал его, каждый раз видя его мимо проходящего, его убийственную улыбку и карие глаза. Влюблялся всё сильнее. И влюбляется до сих пор. — Сам напросился, щенок, — Куникида переворачивает его на живот, а тот лишь хихикает, выгибается в спине и игриво помахивает бёдрами. Опять за своё. Настолько игривый, что Доппо знает все его игры наперёд. Он осматривает тело перед собой: тощее, но мягкое, красивое и по-детски невинное. Спина юноши белоснежная, на ней рассыпались родинки и поползли по ягодицам, длинные гладкие ноги и бархатные бёдра. Пышные ягодицы изгибались красивым сердцем, приманивая к себе чужие, потянутые поволокой, глаза. Куникида ведёт мокрой, горячей ладонью по позвоночнику, тяжело сглатывает от ощущения мягкой, нежной кожи, мявшейся от его судорожных прикосновений. Ягодицы томно подрагивали, когда он сжимал их, оставляя красные отпечатки своих пальцев. Осаму упирается об свой локоть, не обращает внимания, что ему в бок давит какой-то учебник, и лишь жалеет, что не видит лица учителя в этот момент. Тело предательски дрожит от любого касания, льнёт к чужим рукам и губам, а потом его резко подбрасывает, когда на его ягодицы обрушивается звонкий удар. Не было вероятности, что их мог кто-то услышать прямо сейчас: на четвёртом этаже находилось мало классов и большинство детей уже разошлись по домам, а кабинет Куникиды находился в самом дальнем углу, где мало кто вообще ходил, боясь на пути встретить его самого. У них была полная воля действий до конца этого урока. Выгнувшись, Осаму тихо простонал, следом получая ещё более резкий и болючий удар, заставляющий его вскрикнуть. Не ожидая своего громкого голоса, он поспешно зажал рот рукой, послушно принимая наказание. — Ты перестанешь себя так вести? — Куникида нависает над ним, давит на оставленные алые полосы на фарфоровой коже, и после водит кончиком кожаного ремня вдоль позвоночника. — Я не слышу ответа. Ещё один удар выбивает из него полу-крик или полу-стон, на глазах начинают собираться хрустальные капельки слёз, дребезжа в пушистых ресницах. Кожа окрашивается в алый и нежно розовый, больно горящий цвет расползается по всему телу. Дазай от этого ощущения гнётся, как кнут, поддаётся навстречу и приоткрывает покусанные губы, чтобы жалобно проскулить: — Да-а... Куникида усмехается. — Хороший мальчик, — как поощрение он целует его в шею, слушая прерывистое дыхание ученика. — А теперь ты должен подумать, как будешь просить прощения у директора. — Я не буду, — провоцирует — это видно по глазам. — Не будешь значит, — он ударяет с размаху, рассекает румяную кожу и раскаляет её до кипения. Дазай выкручивается в его руках, болезненно охает и жалобно пищит, сжимая в своих руках край стола и кусая ребро ладони. Ему и больно, ему и чертовски хорошо. А такой учитель — властный и приказыващий, окончательно ломает его ноги и понимание происходящего. Член болезненно ноет, а тело трепещет в самом возбуждении, требуя уже нечто большего. — Пожалуйста... с-сенсей... — Дазай хнычет, получая новые до сумасшествия острые шлепки, и сводит коленки, образуя трение между своим членом и столом. — Пока ты не поймёшь, что провинился, я не позволю тебе менять ход твоей игры, — Куникида зло его осматривает и сжимает его бёдра, не в силах удержать своё рвение самому потушить свой огонь, испытываемый к этому прекрасному телу. — К-куникида-са-а-ан, агхх... — он ноет, получая шлепки в ответ, и наконец, понимает, что чертовски обожает своего сенсея. — Я-я извинюсь, обещаю... — Ты не искренен, — удар. — Агх! Я правда это с-сделаю! П-п-пожалуйста, только позвольте кончить... — Так надо было с самого начала, — Доппо усмехается, убирая своё орудие «пыток» и рассматривает цветущие красные и розовые пионы на любимом теле. Не отвести глаз. — Возьмите в сумке, — Дазай измождённо показывает на свой рюкзак, счастливо улыбаясь и чувствуя адскую боль на своей пятой точки и спине. Заслужил. И сам же отслужил. Мужчина вытащил из дазаевской сумки тюбик лубриканта и презервативы, про себя негодуя, от чего его ученик таскает это в школу! Но опустив это до следующего раза, он вернулся к настолько горячему и обезумевшему от похоти Осаму, что он даже не мог нормально мыслить. — Так сильно хочешь, чтобы я вставил? — Куникида выдавливает содержимое тюбика между ягодиц юноши, размазывая холодную субстанцию пальцами вокруг сжимающегося прохода. — Очень. Пожалуйста. Побыстрее, — Осаму скосил на него взгляд, жмурясь от резкого контраста искусственной смазки с его обожжённой кожей. Дазай чувствует себя так по-блядски, и боже, ему это до чёртиков нравится. Немедля, Доппо делает глубокий вдох и входит двумя пальцами в сжатое колечко мышц, теряя крышу от всхлипов своего мальчика. В нём узко, жарко и восхитительно приятно. Он толкается глубже, поглаживая дрожащие бока и слушая тихие постанывания, целуя острые плечи и бархатистые лопатки. От нежных ласк Осаму расслабляется, подаётся навстречу активно двигавшимся в нём пальцам, считая запах Доппо своим личным афродизиаком, что извергает гейзеры и вулканы в его крови. Воздух в кабинете пропитывается потными телами и сексом, колыхаясь на ветру, исходящего из приоткрытого окна. На улице бегают дети и гоняют мяч — здесь же играются только взрослые игры. — С-сенсей, — Дазай выгибается и закатывает глаза, когда Доппо касается комка нервов и пускает по его телу приятную щекотку. — Я уже готов. Так уже и быть. Куникида бегает глазами по растрёпанному, горячему Дазаю, раскатывая по своему члену резинку. У него стоит колом только от его тихих вдохов и красных полос на пояснице, от этого дурманящего взгляда Осаму, что он бросает из-под мокрых ресниц через плечо. Дазай весь открытый для него, растянутый и мокрый лежит на его столе и мечтает лишь об его члене, об долгожданном оргазме. Этот чертёныш не первый раз им пользуется так, и, хочу вас обрадовать, конечно же не последний. Дазаю нравятся высокие мужчины, что так легко поддаются гневу и умеют страстно целовать до дрожи в коленях. Учитель Куникида именно такой: длинноногий, стройный, молодой, импульсивный во всех аспектах. И его сердечным прикосновениям нет равных никому. Дазай давно поселился в этом человеке, словно паразит, живущий с ним в симбиозе и частыми спровоцированными перепалками. Куникида пытался выгнать его множество раз, но тот каждый раз появлялся снова и дарил ему свои забвенные улыбки и кроткие взгляды золотисто-карих глаз. И Куникида влюбился в эту гнусную игру, где бывают лишь их желания и душевные чувства. Доппо винит себя в своей низости и грязи на своих руках, ведь он покосился на неприемлемое, то, что не достать и не вырастить. И теперь, посмотрите же, оно стало его. Никто не знает об этом. Никто не догадывается. И всем глубоко наплевать. Ну и что, что Куникида влюбился в своего ученика, да, он опорочен, да, теперь ни одна книга не спасёт его от осознания, что он — похотливая псина, поддалась обаянию щенка. Их своеобразная любовь выглядит так: один лает, другой кусает за хвост и лает сильнее. Куникида входит в горячее нутро одним медленным толчком, до краёв заполняя собой юношу. Дазай уже не может кричать — сипит и тяжело дышит, привыкая к большому размеру партнёра и кусая кровоточащие губы. Сдерживает крики, и душит в себе восклицания и громкие овации своему сенсею, ведь тот и правда был очень хорош. — Я запомнил сегодняшний урок, — Дазай усмехается, не спеша двигая бёдрами и решив под самый конец повеселиться на славу. — Молчи. Куникида шипит, придерживая младшего за бёдра и насаживая его на свой член, не давая ему возможности сказать и слова. Резкими, размашистыми толчками входя в него, Доппо издаёт стоны наслаждения в такт высоких вскриков Осаму, что свободной рукой надрачивал себе, желая поскорее кончить. Доппо его не щадил, врываясь в его тело жёстко и беспощадно, сжимая до боли его тело и уничтожая в своей голове разные мысли. Поддаваясь навстречу, Осаму начинает чувствовать свою кульминацию сегодняшнего шоу, поворачивая голову и смотря прямо в затуманенные дымкой глаза, улыбаясь так, как любит Куникида. — С-сенсей, вы так восхитительны. Дазай кончает первым, изливаясь себе в ладонь и плотно сжимая внутри себя член Доппо, от чего тот недовольно шлёпнул его и покорился снова, как только Осаму нежно рассмеялся от полученного оргазма. Его тело ещё дрожало от полученного наслаждения, когда мужчина с утробным стоном сделал пару особых глубоких толчков и излился следом, прислоняясь мокрым лбом в лопатки ученика, вдыхая запах спермы и пота. Дазай ещё хихикал, переворачиваясь на спину и хмурясь от неприятной боли, заглядывая в серо-травянистые глаза сенсея, видя в нём какие-то неподъёмные грузы и взвалившие на его плечи поручения смерти. Опять они совершают ошибку одну за одной, в глазах друг друга ища причины и их секреты, не представляя картину их будущей жизни. Глаза у Осаму сияют звёздами и солнечными бликами, и Куникида снова выводит в своём блокноте очередное «Осаму Дазай» красным маркером. Страницы разлетятся, потеряются, а это имя всё равно останется гореть алым даже под его закрытыми веками.

The End.