Семьянин

— Скажи честно: ты написал хоть строчку с тех пор, как мы выехали? — Нет, — Алан опять смотрел на дорогу так внимательно, как будто всерьез боялся, что случится нечто дурное, стоит на секунду отвести взгляд. Или он просто не хотел смотреть в глаза Дэвиду. — Но у меня есть кое-какие идеи. Возможно, он даже не лгал. Дэвиду казалось, что он подкидывает монетку, тщетно пытаясь угадать, выпадет орел или решка. Казалось, с каждой милей он все меньше и меньше верил в собственную способность предугадать конец их истории. Глупо было бы обвинять во всем Алана, но в последнее время он действительно стал непредсказуемым. Это было неизбежно, случалось с каждым до него, и каждый раз все портило, со стороны Дэвида было очень наивно надеяться на то, что все будет иначе. Он перепробовал каждый привычный способ вернуть все на круги своя, но так и не почувствовал ничего и близко похожего на спокойствие. Алан не спорил с ним, не пытался нарушить или обойти установленные правила, не напоминал о том вечере, когда все пошло не так, но держался слишком настороженно. Дэвид мог бы попытаться понять, есть ли в этом и его вина, и если да, то в чем — стоило ли ему быть более сдержанным, или, наоборот, проявить жестокость, не пытаясь себя сдерживать, чтобы Алан прочувствовал свое наказание, и понял: лучше не пытаться нарушать правила. Любой ответ может быть верным. А, может, все варианты ошибочны, потому что с Аланом всегда трудно найти верный ответ. — Эта машина нас преследует. Наверное, с самого выезда из города. — Вряд ли это твой литературный агент. — Это не смешно. Алан был прав. Действительно, не смешно. — Думаю, это тот парень из Элиу. — Алан сделал глубокий вдох, будто надеясь, что это его успокоит. — У которого я взял грибы. Дэвид заглянул в зеркало заднего вида. Да, машина запоминающаяся, и, пожалуй, она вправду могла стоять на той заправке. Когда-то, видимо, белый, а теперь желтовато-грязный, с ржавыми подпалинами, минивэн, похожий на выгоревший под солнцем череп гигантского животного, медленно приближался к ним. — Я замечал его и раньше, но понадеялся, что мне показалось. Алан был из тех, кто всегда старается надеяться на лучшее, как если бы надежды хоть кого-то могли спасти. Минивэн был уже достаточно близко, чтобы можно было разглядеть вплетенные в черную решетку радиатора красные и белые пластиковые шнуры. — У тебя есть наличные? Не думаю, что им можно будет выписать чек. Дэвид притворился, что ничего не слышит. Было уже слишком поздно пытаться объяснить Алану, что наркотики не доведут его до добра, особенно те, которые предлагают якобы бесплатно. Слишком поздно пытаться остановить происходящее: скорее всего, их обоих в ближайшие несколько минут ждет неприятный разговор и потеря солидной суммы денег. Вряд ли дело дойдет до физического насилия, максимум — Алану разок двинут по челюсти, но он этого заслуживает. Минивэн ускорил ход, и, у отходившей вправо дороги, больше похожей на кое-как заасфальтированную туристическую тропу, обогнал их, а, десяток ярдов спустя, резко повернулся вполоборота, и остановился, перекрывая дорогу. Самое время признать поражение и закончить эту историю. Возможно, одной из причин, по которым Алан не стал по-настоящему успешным писателем, было то, что он не умел заканчивать истории. — Ты же понимаешь, что они не просто так хотят, чтобы мы свернули? — А что ты предлагаешь? Поговорить с этими ребятами, сколько бы их там не было? Или, может, мне поехать обратно, сказать копам, что меня преследует парень, у которого я взял бесплатную дозу? Дэвиду никогда не нравился этот тон — слишком жесткий и решительный для кого-то вроде Алана. Его решения никогда не заканчиваются ничем хорошим, его ставки всегда проигрывают. Что ж, если он хочет еще раз в этом убедиться — его право. Стиснув челюсти, глядя на дорогу так, будто она исчезнет, стоит отвести взгляд хоть на секунду, он повернул вправо, съезжая на потрескавшийся асфальт боковой дороги. — Я выбираю, куда мы едем и где останавливаемся, — напомнил он, хотя Дэвид ни слова ни сказал вслух. Дорога выглядела слишком запущенной, чтобы ехать с прежней скоростью, ее явно давно не ремонтировали, и Дэвид даже сомневался, что она есть на карте. У обочины валялись банки из-под пива и газировки, какое-то раздавленное животное — не то крупный гофер, не то кошка — пролежало здесь достаточно долго, чтобы превратиться в мешанину из шерсти и обломков костей. Но, по крайней мере, минивэн их не преследовал, и, если всем повезет, это не тупик. В худшем случае, их впереди ждет такая же ловушка и неприятного разговора не избежать. А когда они доберутся до следующего мотеля, Дэвид напомнит Алану, что голова ему нужна не только для отсосов и в таком возрасте пора бы научиться ей думать. Из-за покосившегося обгоревшего билборда, на котором краской из баллончика было написано «Добро пожаловать», медленно выехала еще одна машина — нестарый, но уже потрепанный темно-синий «Форд». Водитель — в ковбойской шляпе, будто какой-то паршивый киногерой — дважды посигналил и остановился, перекрывая путь вперед, не хуже развернувшегося минивэна. Что ж, сейчас у них по крайней мере, было время спокойно затормозить, и Алан не попытался свернуть с дороги, чтобы продолжать ехать неизвестно куда. — Этих хотя бы точно всего двое, — он попытался закончить фразу смешком, но тот вышел скомканным и слабым. Единственное, что у Алана хорошо получалось — загонять себя в ловушку, снова и снова. Он сам об этом говорил. Пассажир вышел из машины. Это был невысокий, крепкий мужчина, пожалуй, лет тридцати пяти. Одетый в коричневую рубашку-поло, смуглый, подстриженный коротко — в самый раз для уличной драки. Он медленно подошел к ним, и с улыбкой уперся обеими руками в капот. Южное гостеприимство во всей красе. — Выходите из машины, голубки, — он говорил достаточно громко, чтобы его было отчетливо слышно. Алан замер, явно не зная: попытаться сбежать или подчиниться. — Вам не стоит меня бояться. Я просто хочу поговорить. — Незнакомец произносил каждое слово со спокойной уверенностью, и она по-настоящему пугала. Любой законник знает: если человек говорит спокойно там, где другой бы повысил голос, значит у него есть что-то пострашнее. — И злить меня тоже не стоит. Дэвид подумал, что самое время дать задний ход, чтобы увидеть, как этот ублюдок, потеряв равновесие, падает на разогретый асфальт. Самое время переехать через него, услышав, как хрустят кости — или просто нажать на газ и вмазать в стоящую впереди машину. Но они этого бы не сделали, и не потому, что хоть один из них был хорошим человеком. Просто Дэвид всегда старался думать о последствиях каждого поступка и каждого слова. Раньше Алан любил притаскивать домой со встреч группы поддержки всякую аналитическую ерунду, которая вроде как должна помогать разобраться в самом себе, хотя на самом деле она скорее должна была помочь заполнить мысли чем-то кроме ощущения ломки и чувства вины. Алану она нравилась — может, потому что напоминала упражнения в писательском мастерстве. А, может, он думал, что так лучше узнает Дэвида, задавая ему вопросы, вроде «какое твое первое воспоминание?». Один из них был таким: «какое оскорбление задело тебя больше всего?» или что-то в этом духе. Алан тогда сказал, что на собрании солгал, припомнив какой-то случай, когда очередной агент назвал его бездарной белой швалью, которая в конце концов сопьется и уползет обратно в тот трейлерный парк, откуда вылезла, чтобы там сдохнуть. По словам Алана, это было, конечно, обидно, но и вполовину не так больно, как тот парень думал, и уж точно, не могло сравниться с тем моментом, когда собственный отец сказал, что не станет терпеть педика под своей крышей, и Алан должен убраться из дома до конца недели. Дэвид всегда ненавидел рассказывать о себе, но тогда почувствовал, что должен что-нибудь сказать в ответ. Промолчать было бы некрасиво, а отшутиться — еще хуже. Это был один из хороших вечеров. Они сидели вместе на софе, Алан пристроил голову у Дэвида на плече, позволяя сколько угодно перебирать его волосы, хотя обычно ему такое быстро надоедало и он просил прекратить. От него приятно пахло — пот и немного дешевого одеколона, ни алкоголя, ни попыток его скрыть; дыхание ровное, лицо расслаблено, морщины выглядят разгладившимися, почти незаметными. Воспоминание из времен, когда они оба верили в будущее. Дэвид тогда ответил, что худшее, что он когда-либо слышал от отца — фраза, которую тот сказал матери, когда они расставались: «конечно, я подпишу отказ от опеки, не проблема — твой выблядок мне не нужен». Это действительно было худшее, что он слышал от отца, и, пожалуй, единственное, что запомнил. Отец не особо много времени проводил дома. Но правдивый ответ на вопрос Алана был совершенно другой. «Знаешь, Дэйв, ты бы стал серийным убийцей, если бы не был таким трусом». Это сказал Марти, парень, с которым Дэвид встречался вскоре после колледжа. Марти был довольно странным. Из тех людей, которые проводят слишком много времени за книгами, а потом уходят в лес и пытаются сколотить собственную секту или становятся луддитами и отправляют бомбы в начальные школы, чтобы спасти детей от ужасного будущего в мире машин. Возможно, он считал Дэвида таким же. И, возможно, он был прав насчет трусости, именно поэтому, двадцать с лишним лет спустя, Дэвид все еще помнил эти слова. Он всегда старался быть осторожным. Как бы сильно ни хотелось прописать в челюсть очередному сукиному сыну, или сорваться на крик в разговоре — Дэвид сдерживался, если знал, что у этого будут последствия. И сейчас он чувствовал, как риск неприятных последствий окружает их обоих плотным кольцом, сдавливает, и лазейка, чтобы отсюда уйти, становится все меньше. Незнакомец скрестил руки на груди. Алан внимательно посмотрел ему в глаза, и, раньше, чем Дэвид успел сказать хоть что-нибудь, вышел из машины. Возможно, это было правильное решение — лучше договорится, чем провоцировать агрессию. Или, возможно, их обоих теперь ждут неприятности. — Ты тоже вылезай, папаша, — незнакомец кивнул Дэвиду. Он мог бы сейчас быстро пересесть за руль, и, прежде чем хоть что-нибудь случится, дать задний ход, уехать отсюда подальше. Раз уж он все равно хотел расстаться с Аланом, сейчас — самый подходящий момент, пусть тот останется наедине со своими проблемами. Дэвид вышел. Что бы ни сделал Алан, бросить его было бы слишком отвратительно и Дэвид знал, что возненавидит себя, если сбежит. — Думаю, у нас возникла небольшая проблема. И вам двоим придется ее решить. — Не понимаю, о чем вы, — холодно ответил Алан, хотя он явно понимал, куда клонит незнакомец. Наверняка он не первый раз оказался в такой ситуации. — Мой кузен отдал тебе первоклассный товар, а ты решил сбежать из штата, не заплатив. — Произошла какая-то ошибка. Ваш кузен сказал, что я могу попробовать бесплатно. — А, да, конечно. Ошибка, — незнакомец оскалился и медленно сделал шаг вперед, стискивая кулаки. — Ошибка, которая заключается в том, что я должен поверить на слово не своему кузену, которого знаю с пеленок, а какому-то городскому педику, которого первый раз в жизни вижу. И как же мне в голову не пришло. Доставай бумажник, приятель. — Нет. — Вот как? — незнакомец сделал еще один шаг вперед, явно готовый начать драку, в которой Дэвид бы на Алана не поставил, хоть тот и был выше почти на фут. Алан не умел драться. Хотя это вовсе не означало, что он никогда этого не делал. Иногда Дэвиду казалось, что Алану просто нравится, когда его бьют. Это не имело ничего общего с сексуальным мазохизмом — наоборот, такие вещи, казалось, того совершенно не занимали. Скорее это было что-то вроде сродни его алкоголизму и любви к наркоте. Еще один способ причинить себе вред. Слишком радикальный, чтобы прибегать к нему часто — но время от времени такое все-таки случалось, он возвращался из очередного бара с синяками; Дэвид не спрашивал, откуда они взялись, но все было и так понятно. И, видимо, сейчас, Алан решил, что самое время получить по морде еще раз. — Притворимся, что я этого не слышал. Давай бумажник. — Нет. Оскал незнакомца превратился в улыбку. — Люблю, когда бабенка ломается. Только так и можно повеселиться. Обычно жду до четвертого «нет», но сегодня можно поторопиться. Ради кузена. Он плавным движением вытащил пистолет из наплечной кобуры и с тихим щелчком снял его с предохранителя. Дэвид не работал над уголовными делами, даже в качестве помощника, но таких ребят знал хорошо. Они, в отличие от него, не боялись никаких последствий. — Бумажник и телефон. И поживее. На этот раз Алану хватило ума не пытаться изобразить крутого парня, и он, послушно вытащив телефон из кармана, протянул его вместе с бумажником незнакомцу. — И ты тоже гони телефон, папаша, — он снова оскалился, переводя ствол на Дэвида. Конечно, стоило этого ожидать: кто бы эти ребята ни были, они не стали бы загонять их сюда, только чтобы забрать горстку наличных. — Гони телефон. Или вам новых дырок для утех понаделать? Если бы Алан не вернулся к старым привычкам, они сейчас были бы в Чикаго. Если бы у Алана хватило мозгов не брать ту якобы бесплатную дозу, этот сукин сын сейчас бы вытряхивал деньги из кого-то другого. Если бы не Алан, всего бы этого не случилось. Дэвид протянул свой телефон незнакомцу, тот, с коротким кивком, запихнул его в карман, продолжая вертеть в руках бумажник Алана. Вытащил права, с усмешкой разглядывая их, будто видел что-то подобное в первый раз. — Алан Томас О'Куинн. Ты что, лепрекон? — права, вместе с бумажником, отправились в нагрудный карман. — Я не расист, но вот вы, лепреконы, всегда меня бесили. Целыми днями с вашим братом под одной крышей. К концу фразы он повысил голос, почти переходя на крик, и кивнул в сторону машины. Водитель, не глядя на происходящее, поднял руку и показал средний палец. Дэвид успел разглядеть татуировку на тыльной стороне ладони — кажется, какая-то надпись. На запястье блеснули часы. — Эй, папаша, ты тоже, давай, вытаскивай бумажник. Пушка ждать не любит. Дэвид кивнул. Не было никакого смысла спорить. Алан тоже почти успокоился, а, значит, им удастся отсюда уйти, и, может быть, это столкновение даже поможет им развеять накопившееся напряжение. Глупая шальная мысль, но Дэвид изо всех сил зацепился за нее, как за ускользавший осколок нормальной жизни. — Отошли от машины, голубки. Давайте без фокусов. Не стоило даже пытаться спорить, и, к счастью, Алан это понимал. Он послушно попятился к обочине, вместе с Дэвидом, не сводя взгляда с пистолета. Вокруг — ничего, кроме пустоты: потрескавшийся асфальт, который явно давно не обновляли, пожухшая от жары трава от горизонта до горизонта, редкие низкорослые деревья, пара столбов чуть в стороне от обочины, похоже — все, что осталось от какого-то старого билборда, не то тоже сгоревшего, не то сгнившего. Ни свидетелей, ни полиции, ни кого-либо, кто еще мог бы вмешаться. «Форд» тронулся с места, и, быстро набирая скорость, рванул по дороге вниз. — Будьте послушными, и никто не пострадает. Все по-честному. Даже ваша тачка будет в полном порядке, просто не у вас. Дэвид кивнул. Ему казалось, что сейчас незнакомец разговаривает лично с ним, не с Аланом, хоть и остановил машину именно ради него. — И еще кое-что. Он подмигнул, будто собирался рассказать какую-то чертовски смешную шутку, и выстрелил, даже особо не целясь. Первое ощущение было таким странным, совсем не похожим на то, чего Дэвид ожидал. Смесь рефлекторного, звериного испуга, прошившего все тело, онемения и ожога, за которым последовала невероятно сильная ноющая боль, как от жала огромной пчелы, пробившего голень до кости. Горячая кровь потекла по ноге вниз, быстрее и быстрее, как набирающая ход лавина. Дэвид почувствовал, как начинает кружиться голова, а сердце подпрыгивает в груди, будто нарочно ускоряя пульс, чтобы кровь вырывалась из раны еще быстрее. Если бы не Алан, всего бы этого не случилось. Дэвиду казалось, что все происходит очень медленно, боль превращала каждую секунду в десяток минут, расслаивая движения в отвратительно детальную раскадровку. Незнакомец сел в их машину. Захлопнул дверь, наконец опустив руку с пистолетом. Если бы не Алан, Дэвид был бы сейчас дома. Незнакомец повернул ключ в замке зажигания. — Добро пожаловать в Алабаму, папаша! — крикнул он и нажал на газ.