Семьянин

Лили и ее старшая сестра стояли прямо за дверью розовой комнаты, ожидая его. Терпеливые, спокойные, абсолютно уверенные в происходящем. Дэвид тоже знал, что будет дальше, поэтому не стал ни задавать вопросов, ни сопротивляться. Незачем. Он уже со всей ясностью представлял, чем это может кончиться. Несколько секунд назад Дэвид был уверен, что ему не нужно лишнее подтверждение готовности сестер пойти на что угодно, но теперь, увидев Алана — всего несколько секунд, один взгляд, мимолетное прикосновение — он почувствовал это по-другому, более остро. Наверное, если бы Дэвид не видел Эдди, то смог бы объяснить увиденное как-то иначе, придумать для себя какую-нибудь простую ложь, отвернуться от замеченного — мало ли, что ему показаться сразу после сна. Но Дэвид знал достаточно, чтобы сделать правильные выводы: какой бы ни была причина, но Торнтоны отрезали Алану ноги. До колена, точно так же, как у Эдди. Чем больше он об этом думал, тем сильнее ныли обрубки пальцев. Похоже, играть по правилам, которые выставляют сестры — единственный способ выиграть. И не важно, насколько страшными кажутся эти правила. Лили протянула ему одежду — не его, его одежду после попытки побега не спасла бы самая лучшая семья — аккуратно сложенную, отглаженную, пахнувшую свежестью. Сверху на стопке лежали очки. Прежде чем надеть их, Дэвид провел ребрами ладоней по дужкам — появилось много новых царапин, но ни следа грязи. Стекла тоже выглядели идеально чистыми, без пятен и разводов. Было что-то отвратительное в том, как сестры старательно пытались превратить ад вокруг него в рай, окружив заботой и чистотой, разрешив увидеться с Аланом, дав эту новую одежду, позволив почувствовать комфорт. Но, даже сквозь отвращение, Дэвид отчетливо слышал голос у себя в голове, утверждавший: какой бы жалкой эта подачка ни была, она — признак того, что все идет хорошо — его простили, смертью Эдди он выкупил себе уж если ни кусочек свободы, то хотя бы уверенность в своем ближайшем будущем. Торнтоны были странными, безумными, но все же Дэвид сомневался, что они стали бы так стараться, планируя убить его прямо сейчас. Он молча оделся под пристальными взглядами сестер, дожидаясь момента, когда можно будет задавать вопросы. Такой момент должен рано или поздно настать, главное — его не упустить. Застегнув рубашку, Дэвид поправил очки и снова взглянул на Лили, которая наблюдала за ним с любопытством. Интересом, который можно было бы назвать одновременно похожим на голодное любопытство хищника и на влюбленность. Или хотя бы похоть. — Я не стану тебе угрожать. Никто из нас не возьмет оружие, если ты будешь вести себя разумно. Ты согласен? — Хорошо. Лили с коротким кивком улыбнулась в ответ и махнула рукой в сторону гостиной, без слов предлагая идти туда. Дэвид подчинился. По крайней мере, у него будет еще несколько минут, чтобы дышать теплым, сухим воздухом и наслаждаться мягким светом. Дэвид потер плечо, чувствуя как по коже расходится тепло. Холод подвала был не мучительным, но раздражающим, и спасение от него, тоже пусть даже временное, ощущалось как настоящее благословение. Одежда явно была наскоро подогнана под него — ворот чуть перешит, из-под манжетов выпущен запас ткани. Дэвид не сомневался, что раньше она принадлежала Джо, но самого начала шилась с расчетом на то, что после его смерти ее будет носить кто-то другой. Торнтоны построили свою жизнь вокруг веры в будущее: что бы ни случилось, настанет новый день, и будет кому носить их одежду, будет кому жить в их доме. Лили пошла вслед за ним, другая сестра — тоже, но она держалась чуть в отдалении, отставала на пару шагов. Лили — нет, она держалась почти вплотную, без слов его направляя к столу вокруг которого были чинно, как для фотографии, выстроены стулья. А в центре стола стояла небольшая фарфоровая статуэтка, бледно-розовая, покрытая множеством мелких трещин — вряд ли это был ценный антиквариат, скорее просто небольшая семейная реликвия, какая-то безделушка, ничего не значащая для других. И наверняка была причина, по которой Лили — Дэвид не сомневался, что это была именно она — решила сегодня выставить ее сюда. Впервые за долгое время Дэвид полностью ощущал реальность мира вокруг и, нравилось ему это или нет, он испытывал благодарность: в конце концов, они могли бы снова накачать его какой-нибудь дрянью, но вместо этого позволили впервые за долгое время увидеть настоящий мир, в котором тени остаются на местах, а не извиваются, как посыпанные солью слизни. Гостиная действительно была красивой, аккуратно убранной, такой, как он себе ее и представлял, когда его провели через нее без очков. Хотя гостиная не походила на фотографии из мебельных каталогов — мебель потертая, стулья слишком разные, явно подогнанные под слишком разных людей, а оттенки текстиля явно не подбирались с оглядкой на составленные профессиональными дизайнерами готовые палитры, но здесь хотелось задержаться подольше. — Я хочу, чтобы ты пообедал с нами, прежде чем вернешься в подвал, — Лили снова улыбнулась, кивая на стул с подлокотниками, стоявший рядом. — Я не стану тебя заставлять, если хочешь — мы отведем тебя вниз прямо сейчас. Поппи уже помыла пол, и постель Эдди мы убрали, так что если тебе там спокойнее — ты не обязан садиться с нами за стол. Дэвид покачал головой. Меньше всего на свете он хотел снова оказаться там, в затхлом мраке и тишине, которую больше некому было нарушить. — Вы не отпустите нас, верно? — он знал ответ, но хотел услышать его произнесенным вслух. — Нет. Ты — мой муж, зачем мне тебя отпускать? — ее голос звучал предельно спокойно, как будто она объясняла какие-то очевидные вещи маленькому ребенку. — Алан — жених моей сестры, прекрасный принц, который сделает ее счастливой. Лили замолчала на несколько секунд, давая Дэвиду возможность справиться с услышанными словами. С ее умением заставлять людей смиряться с неприятной правдой — или тем, что в этом доме принято считать правдой — она могла бы добиться успеха где-нибудь в большом городе, в политике, среди законников или полицейских. Джо Торнтон тоже, похоже, был по меньшей мере талантливым лжецом и знал, как достигнуть желаемого; эти мысли были слишком созвучны сказанному шерифом, чтобы можно было просто выбросить их из головы. — Я очень этого хочу, — добавила Лили, наклоняясь ближе, понижая голос до доверительного шепота. — Хочу, чтобы твой Алан оказался тем, кого Вайолет так долго ждала. Мне кажется, это поможет ей стать лучше. Спокойнее. Любовь может избавить от многих проблем, и Вайолет всегда вела себя спокойнее после того, как папочка занимался с ней любовью, так что как только она сможет заняться любовью со своим новым мужем, некоторые проблемы решатся сами собой. Иногда женщинам такое нужно, и мужчинам тоже, и будет гораздо лучше, если они переспят. Дэвид подумал, что Алан, если бы его спросили, тоже скорее всего выбрал бы этот вариант. Он всегда его выбирал — позволял использовать свое тело, чтобы не остаться никому не нужным, одиноким, забытым. Он плывет по течению и это решает все его проблемы. По крайней мере, раньше решало. — Вы позволите мне остаться с ним? — Спать с ним? — Лили уточнила таким тоном, как будто это ничего не значило. Может, для нее это и вправду ничего не значило. — Любить его. — Дэвид не ожидал, что эти слова прозвучат так высокопарно. Но смысл действительно был в этом и ему вряд ли удалось бы подобрать слова лучше. — Настоящая любовь возможна только между мужчиной и женщиной, — тон изменился снова, став почти учительским, но гораздо более строгим, чем раньше. Забавно. Если бы у Дэвида еще хватало сил на то, чтобы чему-то удивляться, он бы удивился этой искренней вере, звучавшей в голосе Лили. Как будто кто-то всерьез мог верить в эту доведенную до абсурда консервативную чушь. В мире, к которому он привык, такого не говорили даже герои сатирических скетчей. — Но если ты хочешь оставаться с ним рядом — я не против. Я понимаю, что он много для тебя значит и хочу, чтобы ты был счастлив — точно так же, как моя сестра. Садись, мы пообедаем вместе и ты сам это поймешь. Все семьи состоят из людей, желающих друг другу счастья, верно? Дэвид послушно опустился на стул. Он не знал, насколько искренни ее слова, но он изо всех сил надеялся, что Лили действительно хочет ему уж если не счастья, то хотя бы условного добра — или, по крайней мере, не намерена причинять больше зла. Ее представления о добре и зле отличались от его собственных, но Дэвид мог представить, как сводит эти представления вместе, создавая небольшую безопасную зону. Уютную гостиную с чуть скрипучими стульями. На подлокотниках и ножках стула, на которой он сел, светлели потертости — как будто к ним часто кого-то привязывали. Дэвид почувствовал, как внутри его головы какое-то воспоминание отчаянно бьется, пытаясь выплыть на свет. Мелкие детали, как отдельные кадры фильма, посмотренного несколько лет назад на каком-нибудь неудачном свидании — они складывались в общую картину, но оставались размытыми, и, наверное, половину он придумал, а вторая половина на самом деле была не тем, чем казалась сейчас. Он был в этой красивой, уютной комнате, сидел за столом рядом с Лили. Его тошнило. Боль в ноге постоянно менялась, перетекала из тупой в острую и обратно, будто пыталась найти способ забраться в него глубже. В голове что-то постукивало. Глаза открывались с трудом, но несколько раз ему это все же удавалось сделать, и тогда Дэвид видел цветы, очень много полевых цветов повсюду. И лежащую прямо перед ним козью голову с маленьким венком на рогах — рот у козы был приоткрыт и из него тоже торчали цветы, будто кто-то убил ее прямо посреди обеда. А еще вокруг играла музыка, кажется — какой-то блюграсс или кантри. Как будто это праздник. Как будто это свидание. В баре, где они познакомились с Аланом, играл Фрэнк Синатра. Обычно Дэвид не особенно обращал внимание на музыку, но слова о нашедших друг друга незнакомцах слишком хорошо подходили к ситуации, чтобы выкинуть их из головы. — Если ты хочешь спать с Аланом, не думаю, что Вайолет будет возражать. Главное — не забывай, что он ее муж и у нее всегда будет больше власти над ним, чем когда-либо было у тебя. — А у тебя будет власть надо мной? — Дэвид знал, что это опасные слова, но они выпрыгнули из него сами. Лили пожала плечами, и, отодвинув стул, села с ним рядом. Ее пристальный взгляд был похож на немигающий взгляд фарфоровой статуэтки. Дэвид поправил ворот рубашки, чувствуя чуть неровный, явно в спешке сделанный шов, и отчетливо вспомнил Эдди — такие же дорожки швов, тянувшиеся по его обрубкам. Теперь такие же есть у Алана — он не видел, но догадаться было нетрудно. Пока что от него отрезали не так много, как от Эдди, но Дэвид не сомневался, что сестры продолжат, если захотят, и только он может попытаться это остановить, потому что сам Алан явно не справится. Он никогда не мог сам решить свои проблемы, в этом вся беда. Мысль о том, что Алана нельзя потерять, вцепилась в Дэвида с новой силой, сползла по спине липким страхом, заставляя вздрогнуть. Лили смотрела на него все так же, но с каждой секундой ее любопытство казалось все более и более пугающим. — Джинджер, иди сюда! — услышал он голос позади — видимо, старшая сестра звала кого-то еще. В ответ на этот оклик раздался легкий детский топот. Счастливая семья со счастливыми детьми, живущая в красивом доме. Наверное, именно об этом Дэвид всегда и мечтал, только знал, что этого не будет — потому что так и не смог найти подходящего человека. Не всем суждено прожить жизнь так, чтобы их вспоминали такими словами, как Джо Торнтона: хороший человек и достойный семьянин. Дэвид нервно усмехнулся. Что-то подсказывало ему, что Лили, с ее разговорами о семье и супружестве, хочет для себя того же самого, а он теперь стал частью ее плана. Подошедшая к столу старшая сестра отодвинула высокий стул с прибитой внизу узкой ступенькой для ног, и помогла на него взобраться девочке, одетой в ярко-оранжевое платье со множеством оборок, похожее скорее на наряд для куклы, чем на человеческую одежду. Девочка хихикнула, положив ладони на стол, и тоже уставилась на Дэвида. Нижняя половина ее лица выглядела искаженной, точно челюсти оплавились, проваливаясь внутрь черепа, и губы подвернулись, стекая вслед за ними — или как если бы у нее не было зубов, но Дэвид отчетливо видел их блеск внутри приоткрытого рта. Руки и ноги тоже выглядели неестественно короткими, маленькими, будто уже несколько лет не росли. — Это — Джинджер, наша младшая сестра, — пояснила Лили, отвечая на незаданный вопрос. — Единственная дочка папочки и Роуз. Нас много, а она получилась только одна, поэтому папочка и захотел найти для нас других мужей. Дэвид молча кивнул, переводя взгляд на статуэтку. Никаких уточняющих вопросов. Ни к чему. Он и так догадывался, что говоря о «папочке» Лили имела в виду нечто подобное. Дэвид по многим причинам не любил шутки, связанные со стереотипами и предрассудками, но, похоже, в историях про фермеров-южан, беспорядочно совокупляющихся с собственными дочерьми и племянницами было больше правды, чем казалось на первый взгляд. Где-то глубоко внутри его сознания проскользнула за плотным занавесом мысль о том, что смысл всегда в этом: родители определяют жизнь своих детей, иногда — так как это делала его мать, иногда — так, как делал это Джо Торнтон, но, на самом деле, разница не так уж велика. Дэвид представил себе длинную линию, проходившую через множество лет и событий: все встречи, разговоры, все совершенные им ошибки — все, чтобы он оказался здесь. Вся его история была похожа на трещину, тянувшуюся по розовой фарфоровой эмали. Машинально протянув руку, он провел пальцами по плечу козы, прослеживая одну из таких трещин — ветвящуюся, петляющую, но никогда не заканчивающуюся. Насколько далеко он готов зайти, чтобы его собственная линия тоже не прервалась? Он уже убил человека ради этого. Дэвид почувствовал как во рту разливается горький привкус. — Поппи и Хизер скоро придут. Надеюсь, им удастся уговорить Вайолет поесть с нами — я хочу, чтобы мы все собрались здесь, это важно. Джинджер тихо засмеялась, шлепая по столу ладонями и Роуз — видимо, старшую сестру звали именно так — наклонившись ближе, прошептала ей что-то на ухо. Счастливая семья, живущая в красивом доме. Дэвид поправил очки и, подняв взгляд, улыбнулся Лили, зная, что именно этого она ждет. Та кивнула в ответ и он увидел в ее глазах проблеск облегчения. Наверное, это тяжело — день за днем придвигать человека к краю, ломать его, забирать у него привычный мир, надеясь, что он примет предложенную альтернативу как единственный шанс спастись. Так делают родители и супруги. Это — надежная тактика; некоторых можно подчинить быстро, другие требуют времени, но Лили была уверена в своем успехе и Дэвид прекрасно понимал, почему. В долгосрочной перспективе у него были шансы на победу, но сейчас она выигрывала, а он не видел никаких возможностей отыграться — особенно теперь, когда он точно знал, что Алан жив. Пока жив — и Лили не станет рисковать понапрасну, она ясно понимает, что он нужен Дэвиду, а без Алана она лишится главного преимущества. Сейчас она держала Дэвида так крепко, что он физически ощущал хватку на глотке. Он уже убил человека, чтобы выжить самому. И убьет еще, если такова будет цена. — Поппи и Хизер тоже скоро придут, — продолжила Лили. — Надеюсь, им удастся уговорить Вайолет пообедать с нами — она не каждый день выходит из комнаты, но сегодня я хочу, чтобы мы все собрались здесь. Она плавно кивнула собственным мыслям. В голове Дэвида на секунду вспыхнула забавная мысль о том, что его матери Лили бы не понравилась: слишком старомодное платье, слишком уютный дом, заполненный всякими мелочами и безделушками, и когда она говорит о детях — Лили имеет в виду не наследников, как в какой-нибудь мыльной опере, а о беззащитных существах, вроде Джинджер, о кровном родстве, о семье в самом простом смысле слова. Семье в самом простом смысле этого слова. В том, что он понимает Лили лучше, чем когда-либо понимал собственную мать, было слишком много иронии. Мрачно усмехнувшись, Дэвид опять перевел взгляд на фарфоровую статуэтку и ему показалось, что она тоже улыбается в ответ.