Семьянин

На этот раз у Алана было время осознать случившееся: каждый раз, когда он выныривал из черной, липкой лужи бессвязных воспоминаний и снов, он все отчетливее чувствовал, как маленькие пальцы нежно растирают его запястья у самого края болезненно давящих ремней, как чешется кожа под подвязками. И он на самом деле знал, что рано или поздно ему отрежут пальцы так же, как Дэвиду — Алану никогда не везло, он проигрывал даже когда не играл. Кажется, он даже слышал привычный курлычащий голос, рассказывающий о том, как славно заживают раны, и как все будет прекрасно, когда он освоится со всеми переменами. Полное дерьмо. Все те сладкие и цветочные запахи, первое время казавшиеся удушающими, теперь стали привычными. Алан научился не поворачиваться лишний раз в сторону тумбы, чтобы не встретиться взглядом с пустыми глазницами, не открывать лишний раз глаза, даже когда Вайолет рядом — и даже когда она знает, что он не спит. Она чувствовала все, что с ним происходит, и Алан не сомневался, что у него не получится обмануть ее, как бы он ни старался. Она наблюдала за ним, изучала, запоминая детали: как меняется ритм вдохов и выдохов, как двигаются под веками глазные яблоки — по крайней мере, именно так это Алан себе представлял: она стоит в изножье кровати, затаив дыхание, жадно ловя взглядом каждую мелочь. Она постепенно изучила его, знала, что нужно Алану, чего он хочет — точнее, чего хочет его тело. Что там творится в его голове ее вряд ли волновало. Коонечно. Кому не плевать, о чем думает кукла. Ворочаясь, Алан все еще слышал хруст непромокаемого пластикового покрывала под простыней, но, насколько он мог понять, теперь его мочевому пузырю было достаточно тех моментов, когда Вайолет подкладывала под Алана судно и нежно придерживала его, обнимая его бережно, как любимую игрушку. Это тоже с каждым разом становилось все более терпимым. Алан умел приспосабливаться, иначе бы он не выжил. Именно для этого и нужны таблетки: чтобы проще было пережить превращение в чью-то куклу — сына, друга, партнера, теперь — принца, и разницы никакой нет. Алан знал, что рано или поздно сможет смириться со всем происходящим сейчас, точно так же как смирился с властью всех тех, кто распоряжался им раньше — и это его пугало. У него больше не было сил сопротивляться физически, и он знал, что совсем скоро это ощущение поселится у него под кожей, зацепится за все жилы рыболовными крючками. — Мне пришлось опять привязать твои руки, потому что так гораздо безопаснее. Там очень аккуратные швы, хотя и не такие красивые как те, которые я сделала тебе на ногах, ты посмотришь, потом, когда я сниму бинты, — Вайолет погладила его запястью и осторожно подцепив пальцами край ремня, подтянула повыше, на секунду задержав подушечку большого у вздутой вены. Алан машинально попытался стиснуть пальцы в кулак, но как только мышцы, дернувшись внутри ладони, дошли до садняще ноющих обрубков, заставил себя остановиться. — Я не стала смотреть, как они это делали. Я побоялась, что меня напугает кровь, — Вайолет наморщила лоб. — Лили любит, когда много крови, она говорит, что может понять все о человеке, попробовав его кровь, но мне кажется, что ей просто нравится вкус. Тебе нравится вкус крови? Я один раз слышала по телевизору, что есть люди, которые специально себя царапают или режут, чтобы почувствовать кровь, но мне кажется, что ты не такой. Алан усмехнулся. Многим, с кем он спал, казалось, что нет никакой разницы между наркотиками и привычкой себя резать или тушить об руку сигареты, хотя желание почувствовать боль и желание не чувствовать ничего разделяет чертовски огромная пропасть. Впрочем, Алан никогда не спорил — он ненавидел доказывать свою правоту тем, кто все равно не станет слушать, у него все равно это никогда не получалось. Все, с кем он имел дело, слушали его, когда он шутил или флиртовал, и предпочитали притворяться глухими во всех остальных случаях. Этим Вайолет тоже не отличалась ни от Дэвида, ни от остальных. — Скажи мне что-нибудь, — она надула губы и ее лицо стало еще больше похожим на звериную морду. Эта женщина не была даже уродливой в привычном понимании этого слова, но сквозь ее лицо точно просвечивало содержимое ее головы, отвратительное, нечеловеческое. Она опустила руку на подушку рядом с головой Алана — достаточно близко, чтобы он почувствовал тепло ее кожи. Вайолет всегда держалась с показной невинностью, даже отстраненностью, но это не успокаивало. Когда она протирала его тело влажной губкой, соскабливала со щек щетину, все прикосновения казались омерзительно липкими. — Ты же помнишь, как меня зовут, правда? Я тебе говорила, — теперь ее голос звучал обиженно, почти раздраженно, отчетливо проступившие визгливые нотки ничего хорошего не обещали. Некоторые девочки любят говорящих кукол. — Вайолет, — Алан вздрогнул. Каждый раз за время слишком долгого молчания он успевал отвыкнуть от звука собственного голоса. — Правильно! — Вайолет хлопнула в ладоши и подпрыгнула. Толстые доски пола скрипнули под ее весом, звякнуло что-то на тумбе, эхо прыжка раскатилось по всей комнате, и Алан почувствовал, как оно расходится по его костям. Вайолет была не просто хозяйкой комнаты, а ее физическим центром притяжения и тело Алана, пока он был здесь, подчинялось тем же правилам, что мебель и содержимое полок. — Я знала, что ты запомнишь! Это потому, что я тебе нравлюсь, да? Мы будем очень счастливы, потому что мы друг друга любим, а те, кто друг друга любит, всегда очень счастливы. Ты ведь любишь меня, правда? — она опять резко наклонилась к самому его лицу, и Алан увидел свое размытое отражение, тонущее в ее зрачках. Это еще одна вещь, случающаяся с ним снова и снова, всю жизнь, как будто чертова застрявшая на повторе музыка из того бара, куда его отвел мистер Маккензи: Алан тонет, а стоящие рядом, вместо попыток его спасти, объясняют, что именно он сделал не так. Алан хотел, чтобы Дэвид оказался сейчас рядом, встал между ним и Вайолет — а другая часть боялась Дэвида гораздо больше, чем ее. Она была непредсказуемой, сумасшедшей, но ее сумасшествие по крайней мере, все объясняло. Дэвид был просто Дэвидом. — Лили сказала, что я могу выбрать день для свадьбы, и я сказала, что чем раньше, тем лучше, потому что мы с тобой и так уже ждем очень долго, но потом пришлось отложить еще, потому что швы должны быть сухими и аккуратными, чтобы они не разошлись в самый неподходящий момент, понимаешь? Но сейчас все уже хорошо, и мы с Лили решили, что все будет уже послезавтра. Здорово, правда? Вайолет провела большим пальцем по его подбородку, и Алан вжался в матрас, машинально уходя от прикосновения, но она только опустила руку ниже, накрывая его кадык ладонью, будто без слов угрожая задушить Алана, если он снова попытается от нее сбежать. — Отдохни немного, а я пока принесу тебе еще бульона, потому что тебе обязательно нужно поесть, ты не выздоровеешь, если не будешь хорошо питаться, — Вайолет наклонилась к нему еще ближе, и поцеловала в лоб.