Семьянин

Алан не знал причин и не собирался спрашивать, но какую бы наркоту ему ни давали раньше, теперь ее явно стало меньше, и он уже всерьез скучал по возможности провалиться в темноту, где нет ничего, кроме дерьмовых воспоминаний. Он привык к Вайолет, как привыкал ко всем, с кем имел дело до нее. Алану даже удалось себя убедить в том, что она не хуже тех, с кем он спал раньше, но ощущение окончательности всего происходящего буквально сводило с ума. Раньше у него всегда был шанс выпрыгнуть из фургона, сбежать в соседний штат от очередного недоумка, просто уйти и начать все с чистого листа. Даже от Дэвида Алан мог уйти — шанс найти кого-то нового всегда оставался. Но здесь, в этом доме, в этой сумасшедшей семейке, Алан мог только умереть. Мысль об окончательности всего происходящего воткнулась в него, как рыболовный крючок и вырвать ее было уже нельзя. Иногда Алан представлял себе, как вокруг кровати стоят все торчки из общества анонимных наркоманов, имена которых он так и не запомнил, и наперебой требуют, чтобы он продолжал бороться. Особенно громко требовал собраться и бороться парень, который украл золотую ручку из кабинета отца в день поминок. Если бы у Алана был бы хотя бы крошечный шанс снова оказаться на собрании, он бы непременно рассказал об этих фантазиях, настолько реальных, что они местами смахивали на галлюцинации, всем остальным. Может, они бы даже все вместе попытались найти в этом какой-нибудь смысл. Никакого смысла не было, он просто попался в ловушку. Мысль об этом была невероятно утомительной и становилась только хуже с каждым днем, осознание будто все сильнее наваливалось со всех сторон. Алан привык к писклявому голосу Вайолет, к ее бессмысленным разговорам, к еде с резким запахом и вкусом подгоревшей резины. Ощущение времени к нему так и не вернулось, Алан следил за движением теней по потолку и розовым стенам, отсчитывая часы, но они не складывались в единое целое, а просто смешивались. Он не удивился, увидев на пороге спальни вместо Вайолет опирающегося на трость Дэвида. Возможно, это был еще один сон, откуда-то с той стороны темноты и всех скопившихся у него в голове дерьмовых воспоминаний, но, задумавшись, Алан понял, что разницы нет никакой. Дэвид на секунду обернулся, заглядывая в коридор, а потом осторожно прикрыл за собой дверь — не полностью, потому что наверняка кто-нибудь стоял там, в коридоре, следил за ними. Оружие наизготовку и Алан не сомневался, что любая из сестер застрелит их обоих, не задумываясь, если ей что-то не понравится. А в целом мире никто, черт возьми, не может точно сказать, что им нравится, а что нет. Но, казалось, Дэвида это совершенно не беспокоило. Он выглядел удивительно спокойно, слишком спокойно, и, несмотря на хромоту, двигался быстро; его ничего не выражающий взгляд хищного ящера тоже вернулся, и, глядя на свое отражение в его темных радужках, Алан почувствовал, как по спине ледяной волной стекает страх. Он попытался вспомнить, в какой момент на самом деле начал бояться Дэвида, но на ум ничего не шло, как бы он ни старался нырнуть поглубже в прошлое. Наверное, страх всегда был где-то рядом, но первое время он сливался с тем, что Алану нравилось или хотя бы устраивало, и теперь невозможно было отыскать момент, когда страх вышел наружу. Дэвид медленно подошел и наклонился ближе, с силой сжимая трость, опираясь на нее всем весом — но несмотря на это его движения казались по-прежнему плавными. В темной клетчатой рубашке — кажется, у него была похожая дома, в Чикаго — и темно-синих джинсах он выглядел в этой комнате чужеродно, похожим на вылезшую из-под кровати тень, героя из тех снов, которые он так любил пересказывать. — Господи, Алан, — Дэвид наклонился ближе и осторожно провел пальцами между бровей Алана. Ему всегда нравилось так делать. — Ты ужасно выглядишь. Но Лили мне разрешила о тебе позаботиться и теперь все будет хорошо, я займусь тобой, обещаю. Несколько секунд он молча смотрел на Алана, внимательно ловя каждое движение. Точно так же любит делать Вайолет. Алан закрыл глаза, на секунду представляя, как на него падает тяжелой стеной темнота, как это было на той парковке, когда мистер Маккензи напоил его и трахнул. Возможно, Дэвид тоже сейчас его трахнет, если только стоящая за дверью девчонка с ружьем не против. Тьма осталась в его воображении и, когда Алан открыл глаза, Дэвид по-прежнему стоял над его кроватью, по-прежнему смотрел на него, не открывая взгляда, не моргая, даже дыхание было едва различимым. Каждая секунда казалась бесконечно длинной. — Со мной все в порядке. Не считая разных мелочей, — Дэвид понизил голос, наклонившись ближе к его уху и Алан почувствовал его щекотное дыхание. — Думаю, ты лучше, чем кто-нибудь понимаешь, что иногда нужно немного подыграть. Приспособиться к обстоятельствам. Выжить. Спастись, чего бы это ни стоило. Чуть подавшись назад, Дэвид облизнул губы, все так же не мигая глядя на Алана. Постепенно напряжение в его взгляде сглаживалось, уступая место нежности — тому, что Дэвид так называл, и ничего хорошего это не обещало. — Ты очень похудел. А ведь тебе нужно быть красивым для Вайолет, потому что ее не стоит расстраивать. Думаю, ты сам понимаешь, почему, — Дэвид прижал ладонь к бедру Алана, прощупывая его сквозь тонкое одеяло. Он медленно повел руку вниз и Алан почувствовал, как боль обжигает его голени, выкручивая суставы. — Записать тебя в спортзал не получится, но я могу помочь тебе с упражнениями самостоятельно. Лили сказала, я смогу выносить тебя на улицу. Лили — одна из сестер, Вайолет ее тоже постоянно упоминала, но Алан старался не вслушиваться. И Дэвид произнес ее имя так, будто делал это всю жизнь. Наверное, некоторые люди не могут заводить семьи нормально, не могут по-настоящему любить или уважать тех, с кем пытаются держаться рядом, и отказываются отпускать пытающихся сбежать. Лили и Вайолет, Дэвид и мистер Маккензи — разницы никакой. — Но ты должен лучше есть. Вайолет сказала, ты часто капризничаешь, а это плохо, по многим причинам. Ты ведь не хочешь умереть, я надеюсь. Наверное, Дэвид очень скучал по возможности разговаривать с кем-то вот так: чувствуя свою власть и силу. — Ответь, пожалуйста. Я хочу услышать твой голос, — слова звучали почти как просьба, но Алан отлично понимал, что это приказ. — Я очень по нему скучал. Дэвид погладил его по шее тыльной стороной ладони, Алан вздрогнул — и тут уже понял, что не двигался с того момента, как увидел на пороге Дэвида. Собственное тело показалось ему куском падали и, в ответ на эти мысли, боль опять впилась в его голени острыми крючьями. — Ты прав, я не хочу умирать, — Алан сам понятия не имел, правда это или нет, но с Дэвидом и в прежние времена лучше было не спорить. Вряд ли это изменилось. Еще несколько секунд молчания, тягучего и липкого. Дэвид опять наклонился ближе, будто принюхиваясь. Он наверняка хотел поцеловать Алана, но не решался, поэтому ограничился прикосновениями. Как если бы Алану не было достаточно прикосновений Вайолет. Каждый раз, когда она прижималась к нему всем телом, не важно, обнимала она Алана за плечи или стаскивала с него эти дурацкие пижамные штаны, его всегда тошнило, но блевануть так и не получалось. Дело было не в сексе — после Вайолет хотя бы не было больно, если только не начинали опять ныть отрезанные ноги — она просто получала то, чего хотела, все по правилам. — Знаешь, а ведь мы сейчас могли бы быть в Чикаго. — Дэвид поправил его волосы. Он обожал волосы Алана, мог трогать их бесконечно и всегда злился, если тот стригся короче, чем в их первые встречи. — Может, ты бы все-таки позвонил своему агенту. Может, мы с тобой съездили бы куда-нибудь пообедать или бы выбрали тебе, наконец, гребной тренажер. Может, ты занялся бы, наконец, своей чертовой книгой. Много всяких «может», которые бы у тебя были, если бы ты был послушным. Его голос тоже звучал невероятно спокойно, ровно, прямо как в прежние времена. Пожалуй, Алан вполне мог бы, закрыв глаза, представить, что они снова в Чикаго, но это не особенно успокаивало. — Кстати, о книге. Помнишь, я обещал тебе печатную машинку? — Алан кивнул. Это была очередная дурацкая шутка, которые Дэвиду тоже нравились. — Лили купила машинку в магазине старьевщика. На днях принесу ее тебе, чтобы было чем заняться. Это тоже пойдет тебе на пользу. Тот снова прикоснулся к его волосам, но на этот раз Алан даже не вздрогнул. — Вайолет поделится с тобой местом за столом. Придется закрепить машинку на винтах, чтобы не съезжала, но она выглядит очень удобной, клавиши крупные, но нажимаются легко. Наконец-то сможешь написать что-нибудь стоящее. В Чикаго ты бы никогда не собрался, верно? — Дэвид улыбнулся. Сейчас, когда он был так близко, Алан отчетливо видел границу между темной радужкой и суженным зрачком, похожим на крошечную черную дыру. — Иногда приходится сдаваться, но это не значит, что мы проиграли. Мы все еще можем быть счастливы, все вместе. Как семья. Я бы очень этого хотел, и Лили тоже, и Вайолет, и остальные девочки. Алан почувствовал, как по горлу вверх поднимается тянущая, болезненная волна, его нижняя челюсть начинает дрожать. Сначала ему показалось, что наружу прорывается очередной смешок, но, секунду спустя, Алан понял, что плачет. — Не надо плакать, — Дэвид улыбнулся, стирая слезу с его щеки. — Хорошо? — Хорошо, — ответил Алан. Очень тихо, но Дэвид услышал. Это слово он слышал всегда.