Часть 1
22 декабря 2020 г., 18:51
Любимые всегда кажутся нам бессмертными.
К. Паустовский
Хмурый холодный октябрьский ветер свободно гулял по улицам, вздымая полы тёплых пальто, залезая в обшлага кутающихся в куртки и шарфы прохожих. Рей поднималась по крутому спуску старинной, знакомой ей с детства узкой улицы, то и дело оскальзываясь на заледеневших лужицах. Она подняла воротник, пряча в него озябшие подбородок, нос и щёки, и жалея, что, как всегда, решила не надевать шапку. Она несла в руках цветы: зашла по дороге в первый попавшийся ей на пути цветочный магазин и выцепила из пластикового вазона объёмистый веник мрачноватого вида мелких хризантем. Намочила руки об их только что покинувшие воду стебли, и её ладони тут же задубели на ледяном ветру, да так, что пришлось греть дыханием негнущиеся красные пальцы и прятать их в спасительное тепло перчаток. Ей было интересно оглядываться по сторонам и замечать изменения, которые наложило неумолимое время на облик домов, на изредка попадающиеся фонари и деревья. Она вспомнила, как весело, бренча и позвякивая, спускались когда-то пузатые красно-жёлтые вагоны трамваев вниз по склону и как натужно и медленно, скрипя колёсами по рельсам, они забирались наверх. Рей улыбнулась, вдруг представив, как девчонкой бежала по этой улице вверх — наперегонки с тяжёлыми вагонами — и как радовалась, когда ей удавалось выиграть в этом ей же самой устроенном негласном соревновании. Она втянула носом морозный воздух, как делала это когда-то, понимая, что поступает глупо, но тем не менее всё равно ожидая ощутить сладкий, манящий запах карамели, который волнами разливался обычно по улице от находящейся в глубине кондитерской фабрики. Конечно, фабрика уже давно не существовала, но ей казалось, что запах непременно должен был остаться и по-прежнему щекотать ноздри, вызывая повышенное слюноотделение. С левой стороны проплыло стоящее на холме здание шахматной школы, похожее своими краснокирпичными стенами и серыми наличниками окон с частыми переплётами на поместье какого-нибудь английского эсквайра. А справа возникла светло-серая, выстроенная в начале двадцатого века усадьба купеческой жены, выстроенная по её причуде в готическом стиле и прочно, уже на века, закрепившая за собой статус одного из корпусов офтальмологической клиники. Весь этот район был студенческо-медицинским, потому что в самом конце улицы гордо высилось главное, украшенное по фасаду белыми гладкими колоннами, здание медицинского института, а от него и вглубь, растянувшись на целый квартал, и вниз, и вверх размещались институтские клиники, кафедры зубных, глазных и прочих болезней, больницы, родильный дом, а также модный в определённых кругах клуб медицинского института. Летом тут часто можно было увидеть группки студентов, покупающих пирожки или вышедших покурить, не сняв белых халатов. Если бы у неё было время, Рей бы даже зашла в двухэтажное жёлтое здание, куда нехотя и замедляя перед входом шаги, ходила всё своё детство, чтобы добиться ровности всё никак не желающих выстраиваться по одной линеечке зубов. Она усмехнулась, вспомнив, как сидела в стоматологическом кресле, а над ней, заинтересованно заглядывая в её раскрытый сверх всякой меры рот, нависал десяток-другой студентов, усиленно делающих вид, что тоже что-то да понимают в многочисленных вариантах прикуса. Ни до, ни после этого Рей не встречала людей, с таким вдохновением смотрящих ей в рот. Чёрт, да даже её любимый рыже-белый пёс Биби настолько преданно на неё не смотрел! Она вспомнила даже запах, непременно встречавший её, как только она переступала порог кафедры ортодонтии: смешанный запах расплавленной пластмассы, гипса и спиртовых горелок, на которых плавили кусочки той самой грязно-розовой пластмассы, чтобы склеить ими отвалившиеся части гипсовых серых слепков. Рей ухмыльнулась, когда припомнила белую тонкую стенку, делившую зал приёма пациентов на две части, сплошь увешанную белыми неглубокими полочками, на которых от пола до потолка стояли ровными белыми рядами гипсовые слепки челюстей разнообразных размеров и форм: истории пациентов и их болезней, тщательно разбираемые доцентами и прочими научными сотрудниками кафедры. Потом мысли её перескочили на магазин «Фиалка», когда-то находившийся в конце улицы, и ей захотелось дойти и посмотреть, стоит ли он ещё на том же самом месте или исчез в пучине времени, как исчезли с улицы трамваи, кондитерская фабрика и некоторые здания, заменённые на безликий новострой. Но ей было не туда. Цель её была совсем близко, в середине улицы, и она не хотела опоздать. Рей взглянула на табличку с номером дома и почти сразу же вместе с этим увидела Митаку. Он почти не изменился за то время, что они не встречались. Митака стоял рядом с невысокой женщиной, а около его ног крутилось несколько тепло одетых ребятишек. Здороваться показалось Рей излишним, хотя она и не видела Дофельда очень давно, и она, подойдя поближе, просто спросила у него: — И где здесь этот морг? Дофельд окинул её взглядом, в котором сразу же появилось узнавание, и откликнулся: — Здравствуй, Рей. — И он указал рукой на тёмный проход через арку. — Вот там. Рей кивнула головой в знак благодарности и нырнула в мрак арочного прохода, освещаемого лишь светом редких горящих окон соседних домов. Проход вывел её в такой же тёмный двор, окружённый какими-то гаражами, едва белеющими во мраке давно не крашеными, облупленными стенами, какими-то покосившимися постройками непонятного предназначения. Тут же стояло несколько машин, чернели фигуры людей, собравшихся небольшими группами. Не видно было почти ничего, только желтел в фиолетово-чёрных сумерках чётко очерченный прямоугольник распахнутой двери. Ей туда, поняла Рей. Но приблизиться, войти и увидеть она не была готова. Навстречу ей шагнула фигура, в которой Рей с облегчением узнала своего сына. — Ты видел его? — спросила Рей, заглядывая в печальное осунувшееся лицо. Сын молча кивнул, и они обнялись, и стояли так молча, не в силах оторваться друг от друга в окружающем их холоде и мраке, ища тепла, и укрываясь, и укрывая друг друга от налетающего и пробирающего до дрожи холодного ветра, от непроглядной темноты осеннего вечера, а особенно от этого жёлтого прямоугольника, который горел и горел, и Рей видела его свет из-за спины отгородившего её от всех и вся сына. — А Хан-младший? Его ты видел? — снова спросила Рей, подняв взгляд и заглядывая Бену в лицо. — Видел. Он уехал куда-то, но сейчас вернётся, — ответил тот и уточнил, с участием глядя в глаза матери: — Ты пойдёшь туда? — Пойду, — коротко ответила Рей, взглянула на цветы в руках и стала освобождать их от бумаги. Сунув смятый комок в руки Бена, она сделала несколько шагов по направлению к двери и снова остановилась. Через порог ей было видно, что небольшая комната уже наполнена народом, выстроившимся вдоль стен. Все их лица, с заострившимися под яркими лампами освещения чертами, были скорбно наклонены, а руки сложены перед собой. «И я тоже должна буду так стоять, наклонив голову и сложив руки перед собой?» — отстранённо подумала Рей. Кто-то вскользь задел её плечом, пробираясь сквозь неширокий дверной проём, и Рей узнала кудрявую поседевшую голову По, чьё всегда оживлённое лицо выглядело сейчас непривычно печальным и хмурым, потом увидела кивнувшую ей зарёванную Кайдел, прижимающую ко рту смятый платок. Из комнаты вышло несколько человек, и Рей решилась и сделала шаг вперёд. Почти сразу же она остановилась и сдвинулась чуть в сторону, чтобы не мешать входящим и выходящим людям. А затем, когда все вновь вошедшие тоже замерли в скорбной неподвижности, Рей подняла глаза и посмотрела. Лицо Кайло казалось совсем маленьким среди укрывавшей всё его тело и голову белой материи. Оно было непривычно неподвижным, и густые волосы, мягкими прядями всегда обрамлявшие его, были совсем не видны. Как обычно, формой и размерами выделялся нос, губы были бледны, а глаза закрыты. Даже кистей рук не было видно из-за букетов, укрывших всё тело Кайло вплоть до груди. Рей вспомнила о цветах, которые она продолжала держать в руках, осторожно приблизилась и неловко положила хризантемы на краешек гроба. Потом Рей даже не смогла бы вспомнить, какого цвета был гроб — последнее пристанище Кайло. Она всё смотрела и смотрела на его лицо, силясь разглядеть в нём хотя бы толику жизни, хотя бы какой-то намёк на то, что всё это происходит не по-настоящему, не на самом деле. Она знала, конечно, всегда знала из-за большой разницы в возрасте, что когда-то ей придётся прощаться с Кайло навсегда, но надеялась, что произойдёт это не так скоро. Когда Бен сказал ей, что у отца случился приступ, и его увезли в больницу, Рей поняла, что это конец. Почему-то она поняла это сразу, как будто сердце шепнуло ей, что она больше никогда не увидит Кайло. И хотя звонил ещё Хан-младший, и они договаривались о дежурстве, и хотя она готова была сорваться и поехать в больницу, как только доступ в реанимацию будет разрешён, она знала, что вся эта суета тщетна. Она подошла к письменному столу, достала чистый белый лист бумаги и начала писать некролог. И всё-таки, всё-таки у неё оставалась ещё надежда, которой она пыталась заглушить интуицию и внутренний голос, надежда на то, что она ошибается и Кайло поправится, и она услышит ещё в телефонной трубке его приглушённый расстоянием голос и радостный смех, что он расскажет ей ещё о книгах, которые он прочитал за последнее время, и она посмеётся беззлобно над его философскими рассуждениями, как всегда это делала, пытаясь ослабить градус его извечного пафоса. Она ещё надеялась на чаепитие за деревянным столом под низко висящим ярким абажуром, склеенным Кайло собственноручно из листов цветной бумаги. Надеялась вдохнуть смешанный запах растворителя и масла — характерный запах его мастерской, вдохнуть тёплый родной запах его тела, слышимый ей, когда Кайло подходил поближе. Но в следующем же звонке от Хана-младшего, принятом ей над листком с наполовину написанным некрологом, Рей услышала, что надежды больше нет. — Он умер, Бен, — сказала она сыну, сама не веря в то, что говорит. — Он умер. Всё. И сейчас Рей стояла, чувствуя себя примерно так же, как чувствовала когда-то давно, много лет назад, когда приходила к Кайло с желанием его увидеть, прикоснуться и ощутить ладонями его щёки с пробивающейся неровной щетиной, обвести пальцами кривую линию мягких губ, заглянуть в ласковые глаза, и не могла этого сделать, потому что мастерская, как всегда, была полна народа: вокруг Кайло, как мотыльки вокруг горящей лампы, собирались многочисленные фотографы, затевающие очередные проекты века, поэты всех рангов и мастей, певцы и музыканты, захаживали и свои собратья-художники, а ещё незадачливые искусствоведы из ИЗО-музея и просто родные, знакомые, друзья. Ей нужна была всего лишь минута, минута наедине с Кайло, чтобы она смогла сказать ему что-то, хотя она даже не знала, что сказала бы ему на прощанье. Но ей так хотелось просто постоять рядом в тишине и не чувствовать сдавленных вздохов, не слышать рассуждения старушек о том, что Кайло-то вот всегда всем помогал с похоронами, всегда принимал участие. Не видеть, не слышать, не знать… Просто постоять рядом в последний раз, раз уж таким вышло её последнее свидание с ним. Плакать она не могла, не могла и вздохнуть из-за тисками сдавившей грудь тяжёлой тоски. Не зная, что ещё сделать и куда деть руки, недавно освободившиеся от цветов, Рей постояла ещё несколько минут, неотрывно глядя в бледное, тронутое восковой желтизной лицо Кайло, повернулась и вышла вон. Ветер тут же бросился ей в лицо, забираясь под опущенный воротник, заледенил ещё влажные от цветов пальцы. Взгляд выхватывал появляющиеся то и дело в исходящем от двери свете знакомые лица, Рей машинально кивала, даже обменялась номерами телефона со знакомыми, которых давно не видела. А потом заметила наконец Хана-младшего, который, увидев её, поспешил навстречу. — Ну, вот так, — сказал он потерянно. — Вы попрощались? Рей молча кивнула. — Похороны завтра, — сообщил Хан. — Я приду, — пообещала Рей. А как она могла не прийти? Попрощавшись с Ханом-младшим, она ухватилась за подставленный локоть тёплой руки сына, и они пошли прочь с этого погружённого в темень странного двора морга, пугающего скрытыми во мраке углами и наступающими со всех сторон тенями, домой. Улицы заливал яркий свет круглых фонарей, Рей молчала, хмурилась и кусала губы. — Ты как, мам? — спросил её сын, всю дорогу бросающий на неё внимательные осторожные взгляды. Рей молча пожала плечами. — Нормально, — сказала она, чтобы не расстраивать Бена. А как она? Она и не смогла бы сейчас выразить, что чувствует и что переживает. Внешне в их с Беном жизни практически ничего и не изменилось: они жили вдвоём в маленькой, завешанной картинами, которые Кайло всё-таки успел привезти и развесить по стенам, квартирке. Жили своей отдельной, далёкой от Кайло жизнью, которую она выбрала для себя когда-то, когда поняла, что не хочет окончательно терять Кайло для себя. Когда она ушла от него, позволив ему таким образом остаться в её жизни — и остаться для неё человеком. Рей точно знала, что не сделай она этого, со временем возненавидела бы его и, он навсегда исчез бы из её жизни. А так — он остался. Остался другом, остался наставником, остался учителем и — самую малость — отцом её ребёнка. Остался Кайло Реном — навсегда и безоговорочно захватившим её сердце и душу мужчиной, с которым Рей постоянно чувствовала связавшую их незримыми нитями прочную связь. И когда бы Кайло ни звонил — через год, два или десять, они начинали разговор так, как будто расстались только вчера, как и прежде понимая друг друга с полуслова. Тоска наваливалась на Рей ночью, едва она успевала прислонить к подушке тяжёлую голову. Кайло возникал в её снах всегда неожиданно, даже в дни, когда его и в мыслях у неё не было. Он смеялся, показывая в улыбке неровные крупные зубы, и шутил, посматривая на неё своими лучистыми выразительными глазами. Она то видела его красящим стены неведомых комнат и коридоров в ярко-бирюзовые, зелёные цвета, то он шёл куда-то рядом с ней. Но чаще он лежал рядом, прикасаясь к Рей своими крупными пальцами, и она тянулась, тянулась к нему навстречу в тщетной попытке прикоснуться и ощутить под руками живое тепло его кожи, но каждый раз просыпалась ни с чем. И сегодня Рей проснулась, как от толчка, и ещё некоторое время смотрела в темноту широко распахнутыми глазами. Сон был настолько ярким и живым, что она не отличила бы его от яви, если бы не понимала умом, что это всего лишь сон. Кайло нависал над ней, смеясь и заглядывая в лицо, и она видела его широкие напряжённые плечи, перекатывающиеся под кожей мускулы бицепсов, выступающие ключицы, родинки, выделяющиеся на светлой коже. Видела морщинки в уголках глаз, появляющиеся всякий раз, когда он радостно и широко улыбался. Видела ресницы, обрамляющие глаза, которыми он неотрывно смотрел на неё. Видела мягкие губы. Видела всё таким, каким оно было когда-то, когда-то давно, когда они ещё были вместе. Рей закрыла глаза, но образ Кайло так и остался перед ней. Она попыталась судорожно втянуть воздух и не смогла: глубокий вздох отозвался колющей болью где-то между рёбрами, с левой стороны груди. Ей пришлось повернуться набок, зажмуриться сильнее, и слёзы сами собой полились из её глаз, словно пытаясь смягчить, расслабить плотно сжатые веки. Грудная клетка заходила ходуном, и Рей, перевернувшись на живот, вцепилась зубами в подушку, гася в ней горестный вой, чтобы не разбудить спящего в соседней комнате сына. Она билась, не в силах остановиться, лишь сильнее вжимаясь в подушку лицом, крепко держась за неё, как за единственное способное ей сейчас помочь средство. Если бы можно было хотя бы что-то изменить, вернуть назад, Рей, пожалуй, ничего бы особо не меняла в своей жизни, почти ничего. Но она поехала бы всё же к Кайло в его отдалённую труднодоступную деревню, в которой он поселился, как давно хотел, после их телефонного разговора, состоявшегося буквально две недели назад, откликнулась бы на его приглашение, чтобы хотя бы ещё разок поговорить, помолчать и отдохнуть душой рядом с ним. Но сделать это было невозможно, и теперь Рей только и оставалось, что хранить в памяти, как она бережно хранила там уже многое, это своё последнее сегодняшнее свидание — свидание с Кайло.
