Только так я буду знать

      Камин ярко горит, являясь единственным освещением небольшой гостиной. Его свет падает на стройную фигуру в кресле, чей взгляд устремлен в огонь.       Уилл прекрасен. Он как произведение искусства, чьим создателем является Ганнибал. В своем произведении он явно превзошел Давида Микеланджело. Уилл двигается, дышит, а еще смотрит своими невозможно голубыми глазами прямо в душу, так, словно видит все ее закоулки. И освещает их своим светом. Он совсем не меняется – все также молод. Лишь шрамы напоминают о времени. И о деяниях Ганнибала.       Ганнибал входит в комнату и наглухо закрывает за собой дверь. Они здесь одни. И всегда будут. Уилл вздрагивает и поворачивает голову на звук. Его испуганное лицо также прекрасно, как и его нежная улыбка, появляющаяся после того, как он узнает Ганнибала. - Так скоро? Неважный день?       Тон Уилла такой умиротворяющий, а тишина, повисшая после вопроса, настолько уютная, что Ганнибал не хочет нарушать этот миг своим ответом. Если бы он мог, то только и делал, что молчал. В компании Уилла это легко и отнюдь не давит. - Как обычно. Обычные люди, обычные места, обычная реальность… «без тебя».       Недосказанность фразы повисает в воздухе. Они оба знают. Ганнибал подходит к креслу, в котором расположился Уилл, и садится на пол, прислоняясь к его ногам. Тут же ловкие пальцы проходят сквозь его волосы, разрушая укладку. Голова Ганнибала откидывается назад, а глаза закрываются. Слишком хорошо. Нереально. - Наши действия создают ту реальность, в которой мы существуем. Эффект бабочки. Мы можем продумать сотни вариантов последствий одного и того же выбора, но никогда не узнаем, какой же был верным.       Ганнибал знает, о чем говорит Уилл. Как много у них было вариантов, как много раз они делали выбор. И кто знает, какой был верный? Быть может тот, где Ганнибал сразу сказал обо всем, признался в убийствах и умолял уехать с ним в Европу, а, может тот, где он и вовсе отказался составлять психологический портрет специального агента Уилла Грэма. Ганнибал знает одно, если бы ему дали возможность все изменить, он бы ничего не сделал. Все его решения вели его к тому, чтобы вот так сидеть у ног его божества и смиренно принимать его милость. - Уилл, единственное, чего мне не хватает, чтобы мой мир перестал быть таким серым… это тебя, - слова даются Ганнибалу тяжело, но он должен их сказать. Мазохистская форма самоанализа в действии. - Боюсь, ты сам сделал этот выбор. Чашку нельзя собрать воедино, если она рассыпалась в прах.       Уилл как всегда спокоен и добродушен. Ганнибал слишком давно не видел иных эмоций на этом прекрасном лице: лишь нежность и затаенная тоска на дне голубых глаз. Он сам создал такого Уилла. Его Уилл носит черный свитер и классические брюки. Он всегда босой – обувь не нужна человеку, что не покидает одну единственную комнату. Его лицо обрамляет легкая щетина, а кудри создают ореол божественности вокруг утонченного лица. Уилл его, Ганнибала, божество – великодушное и милостивое.       А еще он часто касается низа своего живота, где расположилась «улыбка», оставленная ему Ганнибалом. Он кладет на нее руку и нежно улыбается, словно счастлив от самого факта существования этой метки. Для Ганнибала же это всегда больно. Эта боль напоминает о его беспомощности. О том, что он не так могущественен и прозорлив, как считает. О том, что все зависит не только от него и его воли. Есть иные силы.       Ганнибал кладет голову на колени Уилла и закрывает глаза. Он не хочет осознавать его слова. Он не хочет их понимать. - Мне здесь тесно, - голос Уилла все также тих, но для Ганнибала это словно раскат грома в полночной тишине. - Что? – он не хочет слышать ответ. Не хочет. - В каждый твой приход, эта комната все меньше и меньше. Боюсь, скоро здесь останется лишь это кресло.       Уилл улыбается, словно сказал что-то веселое. Ганнибал не может поверить в то, что он слышит. Он не замечал этого, пока его не ткнули лицом в свершившийся факт. Он душит Уилла. Душит тем, что просто хочет видеть и слышать его, хочет к нему прикасаться. - Я хочу, чтобы ты отпустил меня, Ганнибал, и никогда не приходил сюда. Или остался здесь, со мной, навсегда, - божество Ганнибала оглашает его смертный приговор с завидной легкостью. Он не винит его, он не хочет, чтобы Ганнибал и дальше задыхался здесь, в этой маленькой гостиной. Вместе с ним.       Ганнибал знает, что он должен оставить Уилла, просто забыть и уйти, но, черт возьми, не может. Он старательно выстраивал этот образ. Все лучшее сочетается в этом Уилле Грэме. И все в Ганнибале, что приходит сюда лишь видеть то, чего не может получить. - Я… я не могу. - Тогда, рано или поздно, ты убьешь меня. Снова.       В глазах Уилла нет укора. Он простил. Он милостив. Уилл хочет, чтобы Ганнибал шел дальше, стал вновь свободным от оков совести. Он не считает Ганнибала виноватым. Но тот знает, что, хоть он этого не и хотел, вина полностью лежит на нем. Он просто поверил в лучший исход не предположив, что все может закончиться так.       Ганнибал поднимается с пола, поправляя брюки и стряхивая невидимые пылинки с черной рубашки. С Уиллом он не носит костюмы-тройки и галстуки, не теперь. Уилл с удивлением смотрит на него снизу-вверх, словно не знает, что для себя решил Ганнибал. Лектер наклоняется и оставляет целомудренный поцелуй на губах своего божества. Божества, которому каждый день возносит молитвы и приносит жертвы. Он проводит рукой по его лицу, стремясь запомнить это последнее прикосновение, смотрит в глаза, в которые не может наглядеться, и уходит. Широкими, быстрыми шагами. Чтобы не передумать, не успеть обернуться.

***

      Ганнибал открывает глаза. За окном идет теплый ночной дождь. Ганнибал слепо смотрит в потолок лежа на постели. Там, на фреске, разыгрывается прекрасная библейская сцена, но он ее не видит. Его дворец памяти только что лишился комнаты. Той, что была самой посещаемой последние пять лет. Той, в которой жила его душа, его Уильям.       Расчет был прост - нож не должен был задеть жизненно важные органы, лишь устроить кровопотерю. Ганнибал сам позвонил в скорую, время приезда которой было достаточным, чтобы Уилл понял всю боль Ганнибала, но не смог погибнуть от потери крови. Но он не знал, что неумелый молодой врач не сможет оказать правильную первую помощь, что операционные будут готовиться дольше положенного, и, что хирург не пойдет на риск ради спасения одной жизни.       Он не знал, что Уилл умрет той холодной, дождливой ночью.