Anastacia in search of love.

Первую историю выпола рассказывать Дмитрию. Он с повседневной строгостью начал рассказывать историю: -Стоя на своих крошечных коленях и сложив маленькие ладошки лодочкой, в самом укромном уголке комнаты, которую хозяйка детского дома приспособила под часовенку, Анечка молилась. Грамоте сироток тогда еще не учили, да и некому и некогда было этим заниматься. В пристанище детей в это непростое голодное время каждый клубень. каждая горсточка риса была на счету. А еще эти дети. Оборвыши с улиц, подкидыши и брошенки - все они ютились в нескольких комнатах старого деревянного дома под надзором таких же как они никому не нужных взрослых. В этом доме никто был не нужен никому, но мэрия городка худо-бедно выделяла деньги из казны, поэтому хоть и разбавленная и холодная, но все же похлебка, иногда даже с хлебом, дважды в день проваливалась в желудки ребят. А еще - эти дети были жестоки. Жестоки как бывают только дети. Сильный отнимал еду у слабого. Если они смеялись, то только после того, как один из мальчиков, ослабев от голода и болезни, провалился в отхожую яму. Шалостью здесь считалось придушить подушкой ночью, да так, чтобы до хрипов. Или уколоть украденной иглой, прокаленной на огне. Это было уморительно, так считали эти дети. Анечку здесь не приняли сразу. Худющая, маленькая, сутулая, как старушка - она быстро стала центром насмешек. Ее били, кусали, кололи. К ней в кровать подбрасывали крысенышей. Однажды, в порыве жестокой игры, пытались даже сбросить в старый сухой колодец на заднем дворе, но ей удалось вырваться и спрятаться, ценой вырванного клока волос. Ее просто стирали из книги жизни этого приюта. А хуже всех - эта старая нянька. Ох, как она ненавидела Анечку. Она хлестала ее половой тряпкой, плевала ей в миску, одной зимой выставила в одной сорочке за дверь и злобно усмехнулась, глядя в окно, в то время как остальные дети радовались столь неожиданной потехе.. И вот, стоя на коленях, Анечка молилась. Образов, конечно, в этом доме не могло быть, но своими маленькими пальчиками, Анечка разгребла каминную золу, достала уголек и нарисовала в уголке свои. Три образа - Троицу, как ни раз слышала Анечка от взрослых. Она не знала, как они выглядят, не знала слов молитвы, но знала, что если искренне молиться - они помогут. Более искренне молиться вряд ли бы кто смог, слезки стекали по ее впалым щечкам и она звала и звала на помощь спасительную Троицу: Древнего, Темного и Рогатого. Она не знала, откуда ей пришли эти имена, может во сне, а может кто нашептал ей, лежащей под одеялом перед заутренней. Она не знала, что нужно говорить и как себя вести, но знала - что они явятся и помогут. И они пришли. Словно тени от затрепетавшего пламени свечи отделились и превратились в изломанные силуэты, вставшие перед девочкой. Анечка встала с колен и повернулась лицом к теням. Воздух в комнате казалось бы загустел, не слышно было ни скрипа половиц, ни завывания ветра в каминной трубе. Весь приют словно бы погрузился в сон. Не было произнесено ни звука, но слова будто бы сами появились у Анечки в голове: “кто ты, дитя?”, “Анечка”. В голосе ребенка не было страха или тремора. Анечка не боялась - она не знала, что сущностей и теней надо боятся. Она молилась и была услышана. “чем ты жертвуешь, дитя?” - снова эти слова без голоса. Девочка знала, что если ты молишься и просишь о чем-то, то надо либо положить монетку, либо зажечь свечку. Но ни того, ни другого у ребенка никогда не было. Анечка, протянула крошечные кулачки к теням и раскрыла ладошки. Тени взволновались, силуэты потеряли очертание, словно бы пришедшие совещались. Анечка заторопилась “Это еще не все!”, и положив содержимое ладошек у изножья сущностей, она сунула руки за пазуху и достала оттуда сонного котенка. Он даже не проснулся, разморенный теплом детского тела и Анечка аккуратно положила его к остальным подаркам. “Дитя, ты понимаешь, что ты жертвуешь? Короли и императоры складывали у наших ног драгоценные камни, закалывали десятки рабов, наливали чаши свежей, еще дымящейся крови.. Ты понимаешь свой дар?” “Да, Рогатый” - Анечка смотрела на сущность слева от нее, зная, что это именно он. “О, да, дитя - ты отдала свой ноготь, он был здоровый, но ты отпилила его украденным ножом, держа во рту тряпку, чтобы не стонать от боли. А кровь ты прижгла углем, все также с тряпкой во рту. Он отрастет, но будет уродливым.. Ты отдала его как символ своей жизни, молодой и растущей. Ах, ты же знаешь это?” - утвердительный кивок”. “Второй подарок - это твой молочный зубик. Он не болел, но ты расшатывала его и потом вырвала. Ночью, под одеялом, вижу, только вчерашней ночью. Это символ твоего детства. Ты его тоже ДАРИШЬ?” - опять утвердительный кивок. “И третий подарок - единственно близкое и дорогое существо, тот, кто единственный согревал тебя ночью.. ты отдаешь доверившегося тебе” - и третий кивок. “Даа” - прошептал третий силуэт - “короли не понимают цены истинных даров. Проси же, Дитя”. “Заберите и выпейте их души. Всех, кто в этом доме, кроме одной”. Тени придвинулись поближе, будто желая лучше услышать девочку. “Ее я пообещала Владыке, взамен я подарила Ему свою”. После этой истории ребята ещё долго отходили, но следующую историю уже начал рассказывать Денис: -“Эй, бабка, тебе нужно подписать здесь и здесь” - воровато оглядываясь, словно нашкодивший школьник обратился чиновник администрации к старой сморщенной старушке, больше похожей на музейный экспонат, нежели на жительницу современного Петербурга, завернутую словно мумия, в старый платок, который, наверное, еще во времена революции был вытащен рукой матроса из сундука бывшего царедворца. Чиновник, похожий на крысеныша, в свои 27, уже лысеющий и стыдливо прикрывающий участки черепа с отсутствующей растительностью, сальными немытыми волосами, видимо больше переживал за политически некорректное "бабка", и как бы никто и не слышал, что оно прозвучало из уст муниципального служащего, нежели за то, чтобы бабулька, возможно до сих пор не умеющая писать, поставила трясущейся рукой закорючку на документе. Дом всё равно будет расселен, жильцов уже никого не осталось, последней съехала молодая пара, до последнего выторговывающая себе лучшие условия для переселения из ветхого и аварийного жилья, осталась только эта ополоумевшая бабка, каждый раз приходя к которой, да и вообще заходя именно в эту парадную колодца, чиновник трижды проклинал начальство и всю эту бюрократию. Пару раз он даже неудачно пытался открыть дверь в подъезд, ведь разницу с парадной он сразу же, как прилежный служащий, вычитал в Википедии, едва переехал с Москвы. Было бы проще открыть шлюз бомбоубежища голыми руками. Зайдя через парадную и стараясь дольше идти до бабкиной квартиры, чиновник так и не смог найти подъездную дверь, хотя снаружи и не было видно ни одного гвоздя. “Мяу” - сказала кошка, потеревшись о чулок старухи. “Мяу” - повторила она, пробежав между ног чиновника, даже не задев его хвостом. “Мяу” - раздалось еще ниже, на площадке первого нежилого этажа, где не было дверей. То самое неприятное место, которое чиновник всегда старался пересечь максимально быстро. Утерев со лба испарину, служащий нарочито громко захлопнул папку с бумагами, еще раз взглянув на бесцветные старушкины глаза, и даже не скрывая презрения, на долю секунды задержав взгляд на катаракте, что в левом глазу, прошипел - “до скорого свидания” - и, делая вид, что старуха его больше не интересует, не касаясь перил, начал спускаться. Бабушка, словно и не услышав последних слов, сделала несколько шагов за ним, слёзы появились на ее глазах. “Нет” - прошептала она. “Что?” - остановился чиновник. Бабка, как заговоренная, повторяла дряблым старушечьим голосом - “Нет, нет, нет, не-е-е-ет!” - вдруг схватилась правой рукой за перила, “не-е-ет! - голос походил уже на хрип, “не-е-ет!” - левой рукой хватается за сердце, ноги ее подкашиваются, и она начинает заваливаться с крутых ступеней. Нога неестественно выворачивается и бабка оседает на верхних ступенях. Молодой чиновник, поборов брезгливость, и видя, что жизни старухи, а, соответственно, его карьере, ничего угрозы не сулит, достал телефон, чтобы вызвать скорую с едва теплившимся огоньком надежды, что карета может и увезет бабку в последний путь.. Гудка нет, как и нет сети. Грязно выругавшись, он поднялся еще на одну ступень и, опасаясь трогать тонкую руку, все еще держащуюся за периллину, несколько раз дернул ворот блузы, показавшийся из-под шарфа. “Уважаемая? Вы как? Сейчас я спущусь, вызову скорую..” Бабка не двигалась. Но стоило чиновнику сделать шаг вниз, как он снова услышал из-под платка, уже едва слышимое - “Нее-е-ет..” Как будто это звучало уже не от бабушки, а из середины ее груди. “Не-е-е-е-ет!” - это уже снизу, “Не-е-е-ет!” - это сверху, “Не-е-ет!” - а это уже внутри него. Боясь, что рассудок помутится, служащий уже занес ногу, как за полу его пиджака вцепились древние дряблые пальцы. Обернувшись, он увидел впившиеся в него как репьи в шкуру собаки, глаза старухи, оба, без катаракты, чёрные, как последнее проклятье. С силой, не свойственной старым людям, она потянула его к себе, как во сне, и он не сопротивлялся, точнее сопротивлялся вяло, как будто двигался в густом киселе. Старуха притянула его голову и на ухо, старым голосом, начала шептать ему о том, как она с матерью пряталась в подвале дома, когда начался бунт, о том как нечего было есть, и они съели бы ее младшего брата, если бы до этого его ночью не загрызли крысы, которые были голодны не меньше. Голос старушки шептал о том, как выбравшись из подвала дома, они не могли подняться в квартиру и жили в парадной вместе с матерью и тёткой. Тогда еще открывалась дверь в подъезд, которая теперь закрыта досками и кирпичной кладкой. Кладкой из того самого кирпича, которой разбили голову матери, когда она пыталась сбежать от пьяного сброда, рыскающего по улицам ночного Петербурга в поисках жертвы, и нашедшего троих бледных, испуганных, загнанных женщин. Обезображенный труп тётки, с перебитыми коленям, сбросили в подвал, в котором они прятались, а ее саму, маленькую, ждала бы та же участь, если бы садистов не спугнул наряд полиции. Голос все шептал и шептал, о голоде, когда кожанная обувь и крысы закончились, рассказывал о том времени, как в доме стали пропадать некрещеные дети соседей, и изредко, темной ночью, можно было услышать тоненькие детские голоса из подвала. Голос перечислял имена, и, казалось, список их был бесконечен. Последним было названо его, чиновника, имя. Оно было произнесено просто, буднично, привычно. Дому привычно было слышать имена и расставлять их бывших владельцев в темных бездонных архивах своего подвала. Ещё одна жизнь растворилась в темноте старых парадных Питера. Эта история показалась всем страшнее прежней и после такого никто больше не хотел ничего слушать. Ребята решили пойти погулять в лесу поблизости к дому. Было много снега и идти было тяжело, тут неожиданно Денис взял Настю на руки, так как она уже не могла идти сама. Настя оценила такой поступок. -Мне тут кое-что по секрету рассказали.- Настя сказала Карине. -И что же? Рассказывай!!! - громко сказала Карина. -Денис сказал мне, что ты нравишься Кириллу!!! Радуйся!!!! -радостно произнесла Настя. -А он мне нет. - грустно произнесла Карина.