Лилии глазурьки

      Как бы глава школы ни старался, ничто не сделает собрания горных лордов школы Цанцюн менее скучными и тоскливыми. Для большинства других хозяев пиков, разумеется, хотя Шэнь Цинцю разговоры о поставках и обеспечении школы между Юэ Цинъюанем и Шан Цинхуа тоже слушает «по диагонали»: просеивает информацию, выцепляя лишь слова, которые могли бы быть важны для него, как для главного стратега Цанцюн. Но большинство присутствующих едва сохраняет на лице выражение даже вежливой скуки.       «Слабо?» — Шэнь Цинцю ловит взгляд сидящего через несколько мест от него Лю Цингэ и изгибает бровь. Его улыбка — легкий снисходительный изгиб губ. — «Быть главой пика подразумевает много «бумажной» ответственности? Не то чтобы некоторые, кто посещает свой пик, кажется, раз в сезон, это знали. Думать — не мечом махать, внезапно, да, шиди?»       Бровь Бога Войны Байчжань дергается, а Шэнь Цинцю невозмутимо делает глоток чая из пиалы. Которую почти опустевшую некто глава школы, столь же сосредоточенно не отвлекающийся от беседы, успел наполнить, стоило Шэнь Цинцю отвернуться буквально на секунду.       Чайник стоит рядом с заметками и отчетами в пределах доступа Юэ Цинъюаня. Если бы это было собрание между школами, Шэнь Цинцю бы придушил его за такой явный «фаворитизм». За чай из цветов персика — знаменитый персиковый сад Цюндин зацвел только в начале этой недели, — и тарелку сладостей: такие «любимые» мелкие закуски есть перед каждым хозяином пика, но все прекрасно знают, что именно угощения Шэнь Цинцю подготовлены с особым старанием.       — …Цинцю шиди?       — Чжанмэнь шисюн? — Шэнь Цинцю честно прослушал последнюю часть разговора, но его лицо — идеальная прохладная маска, когда он кладет в рот сладкий рисовый шарик с османтусовой пастой.       Шэнь Цинцю любит сладости. Кто-то попробует ему что-то сказать?       — Из столицы Ли Юэ пришло прошение о помощи. Кажется, в одной из их окраинных деревень завелся яростный дух, — Юэ Цинъюань повторяет с мягкой улыбкой, полностью обращая внимание на своего «любимого шиди» (Шэнь Цинцю буквально слышит, как некоторые из лордов снисходительно закатывают глаза и обмениваются под столом чем-то, напоминающим мешочки с духовными камнями). — Почему бы Сяо Цзю не отправиться на эту миссию? Он лучше всех разбирается в методах экзорцизма.       «Быть главой школы действительно сложно, если приходится так постоянно улыбаться, да, Чжанмэнь шисюн?»       — Кто тебе здесь «Сяо Цзю»?       Шэнь Цинцю вовсе не упускает из виду, как кончики ушей другого слегка окрасились розовым, а рука Юэ Цинъюаня неосознанно дернулась к чайнику, когда Цинцю опустил на стол полупустую пиалу.       Чай из цветов персика — его любимый.       Вкрадчивое внимание к разговору Му Цинфана и Шан Цинхуа Шэнь Цинцю тоже не упускает из виду.       — У Му шиди закончились запасы цветов для отвара против последствий искажения ци? — веер шелестит в зале собраний, раскрываясь, и край разрисованной тонкой бумаги прикрывает элегантное точенное лицо вплоть до столь же «отточенных» зеленых глаз. — Почему же вы не говорите прямо? Му шиди не желает отправиться сам? Поездка едва займет неделю, но все же. Разве Му шиди не направлял Чжанмэнь шисюну прошение об отпуске?       — Забота Шэнь шисюна очень приятна («ты никогда не проявлял особого сочувствия тяжелой доле этого скромного лекаря и чьей-либо тяжелой доле вообще»), но просьба поступила от главы группировки Цисин. Этот шиди думает, что тут все же стоит отправить кого-то более… дипломатичного, в конце концов, жители Ли Юэ крайне редко обращаются за помощью к заклинателям («прошение об отпуске было Юэ Цинъюанем лаконично отклонено, наверное, уважаемый глава школы опасается, что стоит отпустить его шиди за пределы школы, как тот тут же сбежит на вольные хлеба от «лучшей» жизни, интересно, почему же, да?»). Тем более, когда между школой Цанцюн и храмом Чжаохуа они выбирают обратиться именно в Цанцюн.       Ли Юэ — обширная территория, оказавшаяся практически ровно между двумя известными боевыми школами заклинательского мира. С одной стороны, это делает ее возможным предметом споров и подвергает риску возможного «перекладывания ответственности», а с другой… носителями Глаз Бога и «живым» покровительством бога* может похвастаться не каждая территория. Фундамент Ли Юэ стоит на камне, а не на песке, чтобы иметь полное право выбирать, кому оказывать благосклонность.       «Впечатляет», — Шэнь Цинцю чувствует невольное уважение, когда вновь поднимает чашку с чаем и подносит к губам. Выражение лица, все так же упорно прикрываемое веером, пусть теперь и отодвинутым для удобства, становится странно… нечитаемым.       — Тогда поставкой может заняться лорд пика Аньдин, в конце концов, это его работа, — чай обволакивает горло мягкой травяной горечью, а кусочки фруктового желе, аккуратно засунутые в рот следом — сладостью. — А с призраком не может справиться «знаменитый Бог Войны»? Он ведь всегда так рвется кого-нибудь убить. Разве у этого Шэня недостаточно дел перед скорым собранием союза бессмертных по поручению самого же главы школы? — зеленые глаза феникса становятся словно дьявольские искры, тогда как слова Шэнь Цинцю — размеренные и ровно прохладные, как то самое лакомство, которое он ест. Кажется, что напряжение и ожидание «чего-то» в зале достигают предела — все о внимательной тишине всех остальных и улыбках главных просителей перед лордом пика Цинцзин. О, тот очень хорошо знает, чего они на самом деле хотят от него.       — О, хватит, просто перестань уже набивать себе цену, Шэнь Цинцю. Ты прекрасно знаешь, что ни один из них не хочет соваться на порог Нефритового дворца, — Лю Цингэ, наконец, прерывает эту, «конечно, занимательную и крайне забавную», но затянувшуюся игру в перекидывание словами и значениями («спасибо, шиди, что как всегда портишь веселье», — Шэнь Цинцю фыркает). — Если иметь дело с призраком для тебя слишком сложно, я позабочусь о нем. Просто достань им эти чертовы цветы.       В словах — привычно высокомерных и снисходительных — не хватает изрядной доли едкости. Раздражает. «Жалкий зверь», — в мыслях Шэнь Цинцю не хватает тоже, но он устал уже от этого. — «Как будто старое животное пытается научиться новым трюкам».       — Мнение Лю шиди очень ценится, — сухо. Ци Цинци, сидящая по левую сторону Лю Цингэ, фыркает со злым весельем в голосе и выглядит так, будто выиграла еще одну ставку. Сам же «Бог Войны» кивает с таким видом, будто принял слова Шэнь Цинцю за чистую монету.       «Не стоило спасать тебя в пещерах Линси, тупая зверюга. Похоже, искажение ци убило остатки твоего мозга», — хотя Шэнь Цинцю еще довольно лестно отзывается о том, кто отправился в уединенную медитацию, ощущая признаки надвигающейся «катастрофы», вместо пика Цяньцао. О каком изначальном наличии ума идет речь? Неужели Шэнь Цинцю действительно мягчеет?       «О боже…»       — Возможно, тогда мы можем отправить Цинцю шиди и Лю шиди вместе…       — Только попробуй, — веер закрывается с глухим треском и опускается на чужую протянувшуюся вместе с чайником ладонь, жестко прижимая к поверхности стола. По деревянным костякам веера расползаются трещины от приложенных усилий, чтобы удержать на месте, а улыбка на губах Юэ Цинъюаня — терпеливая и мягкая, как сладкие паровые булочки, которые тоже есть на тарелке перед Шэнь Цинцю. — Не смей отправлять вместе со мной этого зверя. Я могу иметь дело и с призраком, и с Нин Гуан.       Со стороны Му Цинфана и некоторых других лордов пиков раздается откровенно облегченный вздох, будто они выиграли войну. Такой балаган в серьезной боевой школе. У Шэнь Цинцю желание закатить глаза, но он держится.       Шэнь Цинцю невозмутимо забирает чайник из пальцев главы школы, и отставляет на другой конец стола, и хмуро рассматривает глубокую трещину, расчертившую один из его любимых вееров. Раздраженный взгляд в сторону Юэ Цинъюаня ничего не дает.       — Вот и решили тогда. Цинцю шиди так великодушен, — кажется, тот больше занят тем, чтобы грустно смотреть на свою внезапно опустевшую ладонь и пустую чашку Шэнь Цинцю.       Похоже, что это собрание точно пора заканчивать.       На фоне общего галдежа Шан Цинхуа с глухим стуком роняет голову на стопку рукописных отчетов высотой с его предплечье и невнятно жалобно бормочет что-то вроде: «…я ведь всего лишь попытался сбить цену… меня выставили за порог, так грубо… эти чертовы цветы стоят дороже, чем увидеть собственными глазами божество…»       Если бы его веер не сломался, Шэнь Цинцю не удержался бы, чтобы дернуть уголками губ.       «Балаган», — еще раз.

***

      Лилии глазурьки поистине «небесные» цветы, даже нарисованные на нежном шелке, раскрашенные лазурью и изумрудом — изящные тонкие тычинки и сам «хрупкий» цветок, будто ночная жемчужина (Шэнь Цинцю лично предпочитает более теплый свет, но такие тоже используются).       Повелитель пика Цинцзин тщательно рассматривает веер со всех сторон, а потом с мягким шорохом раскрывает и прикрывает лицо. Белый нефрит остовов приятно холодит пальцы. Зеленое стекло глаз словно сглаживается, когда их хозяин почти не скрывает удовольствия и удовлетворения.       — Гостеприимство Воли Небес Цисин в самом деле впечатляет своими чуткостью и вниманием, как о нем говорят, — Шэнь Цинцю обмахивается веером, движения — аккуратные и неспешные. — Но разве хозяйка Нефритового дворца не знает, что передаривать чужие подарки — дурной тон? Этот Шэнь не поверит, что госпожа заказала веер специально для него.       Та самая известная по всему миру «глава**» группировки Цисин и негласная хозяйка гавани Ли Юэ — Воля Небес Нин Гуан — складывает руки на груди и разражается коротким веселым смехом.       — Какая польза от дара, которым никто не будет пользоваться? Я не люблю веера.       «Хотя я люблю лилии глазурьки», — это не требуется говорить вслух.       Красочный уголок недалеко от террасы Юйцзин — прекрасный взгляд на то, как весь Ли Юэ погружается в вечер, вспыхивая под ярко-алым солнцем подобно самому настоящему костру. Городская жизнь — шумная и напоминающая кипящую энергией реку — здесь словно обходит их стороной. Или скорее все дело в собеседнике Шэнь Цинцю.       — Я ведь не ошиблась, что мастер Шэнь сможет оценить такую вещь намного лучше меня?       На то чтобы избавиться от «яростного» призрака, который завелся недалеко от постоялого дворца «Ваншу», у Шэнь Цинцю ушло меньше дня, потом он все же не удержался от того, чтобы закатить глаза, вспоминая своих боевых братьев и сестер (может, и стоило отправиться сюда вместе со зверем Байчжань лишь для того, чтобы посмотреть на его разочарованное лицо по итогу), вернулся обратно в повозку и отправился дальше в гавань Ли Юэ. Суток в дороге — достаточно, чтобы до ушей Нин Гуан дошел слух о его скором прибытии.       Хотя в Нефритовом дворце он ее и не застал, только вот здесь на краю города. С маленьким «приветственно-благодарственным» презентом в рукаве.       — Сносно, — короткий наклон головы, прикрывая на мгновение глаза. Шелковый край касается губ — мягкий и нежный материал. — Школа Цанцюн хотела бы приобрести партию лилий глазурек, чтобы пополнить запасы пика Цяньцао.       — И, разумеется, школа Цанцюн хотела бы получить скидку, да? — в низких шелковых интонациях голоса звучит искреннее веселье. Нин Гуан выпрямляется там, где опиралась спиной о деревянную колонну у края смотровой площадки, вид с которой, кажется, действительно способен захватить дух.       — Это не праздная прихоть. Настой из лилий глазурек — лучшее средство, которое известно нам сейчас, для восстановления после искажения ци. Даже взрослые заклинатели могут потерять контроль, что уж говорить о детях. Особенно когда думают, что умнее проверенных техник и своих учителей, — последняя фраза оканчивается вовсе не элегантным фырком.       Нин Гуан смеется, и вовсе не над словами Шэнь Цинцю.       Нин Гуан — человек из опала и стали, а не из мягкого золота, какое бы впечатление ни производила. Воля в этом жестком позвоночнике и прямой линии плеч, а не только в титуле. Шэнь Цинцю, смотря прямо и не думая как-либо «пресмыкаться» или размениваться на формальности больше нужного, понимает, почему в Цанцюн нет никого, кто мог бы иметь с ней дело, кроме, возможно, еще Ци Цинци. Нин Гуан — человек, на которого где сядешь, там и слезешь.       Это вызывает уважение.       Шорох рукавов и стук каблуков по камню — шаг Нин Гуан такой же твердый и устойчивый, как и она сама.       — Я думаю, что мы можем прийти к соглашению. Взаимовыгодному, разумеется, — Нин Гуан равняется со своим «гостем» и внезапно протягивает руку в сторону и слегка наклоняется, забирая из рук практически бесшумно оказавшейся рядом маленькой девочки — звонкое восторженное «Нин-цзе» — сложенный лист бумаги. — В Ли Юэ с сегодняшнего дня большая ярмарка. Я давно хотела подобрать для себя новый чайный сервиз. У хозяина пика искусств Цинцзин безусловно великолепный вкус. Поможете мне выбрать?       «Безупречный вкус, неприкосновенная красота и отвратительный характер, правда, о последнем слухи до простых людей чаще всего не долетают», — Шэнь Цинцю почти вздыхает… — «А было бы намного проще».       С Волей Небес Нин Гуан он познакомился не на собрании заклинателей (из тех, на которые порой пускают даже не практикующих совершенствование, что уж говорить о носителях Глаз Бога) и не на приеме у Императора. А в Красном павильоне, куда глава Цисин пришла без всякого стеснения, услышав слух о лучшей розовой пудре в местной округе, которую производила хозяйка дома мадам Инь («А-Цзю, разве я не говорила, что ты можешь звать эту «старушку» просто «Линь-цзе»?» — теплый золотистый смех звучит в ушах, и Шэнь Цинцю невольно поднимает веер выше, чтобы спрятать лицо).       В тот день Шэнь Цзю — в стенах из красного дерева и разрисованной дикими орхидеями бумаги имя «Цинцю» будто стирается для него — как раз сидел вместе с ней. Бизнес Инь Линьчжун шел с сомнительным успехом из-за предрассудков и брезгливо-снисходительного отношения. До этой встречи.       Когда Нин Гуан проходит мимо Шэнь Цинцю, чтобы покинуть маленькую смотровую площадку, приглашая прогуляться по городу, в воздухе остается легкий сладкий запах пудры.       Маленькая девочка, получив из того же рукава мешочек сладостей, исчезает так же быстро.       — Полагаю, минеральные краски из Инадзумы тоже имеются в продаже? У меня закончились несколько цветов, — в конце концов, соглашается Шэнь Цинцю, выравниваясь рядом. Новый веер легко складывается и приятно лежит в руке. «В самом деле искусная работа».       А еще у Нин Гуан жесткие принципы и честь. И доброта, которой сам Шэнь Цзю, кажется, давно лишился. Мысль оставляет горький привкус во рту, как от лекарств, но Шэнь Цинцю обуздывает худшие порывы своего характера.       У Шэнь Цинцю есть еще минимум четыре дня на эту поездку, он ведь сам обозначил их на собрании. Резко «потеплевшее» отношение боевых братьев и сестер к нему вызывает смятение и иррациональное желание спрятаться, которое он в себе презирал и задавливал много лет. Как будто стоило спасти жизнь Лю Цингэ, как в их глазах он внезапно стал лучшим человеком, чем был. «Нет, не стал», — мысленно.       Ему нужно… просто немного передохнуть.       На бумаге детской неровной рукой выведена «карта» всей ярмарки и много чего еще.       — Кухня Ли или кухня Юэ сегодня? — тонкие пальцы, затянутые в шелк перчаток, задумчиво постукивают по подбородку.       — Цинцю думает, что морепродукты были бы сегодня уместны.       Небо — смесь пурпура и темной синевы. Шэнь Цинцю не любит такую яркость красок, нежная прохлада Цинцзин греет его сомнительно сохранившееся сердце, но ветер такой приятный, нравится безмерно — обдувает лицо и перебирает волосы. Идеальная температура для маленького летнего отпуска.