Терминатор: Сотворение мира

Мегаджоули и микросекунды, что бы это ни значило... Не судите строго того, кто побывал в эпицентре детонации огромного количества взрывчатки. Это как астравидья в миниатюре, вид изнутри. Такие ощущения даются нелегко. А ведь дело было довольно простое. Противник охотился на меня, калибовцы – на его киборгов. Я всем им подыграл: предложил видимость инициативы и приманку в лице себя, Т-1001 и Джона Генри – в действительности просто разменивая свой темп и свой собственный риск на общую выгоду «Зейры» и Конноров. Но вмешалось неблагоприятное стечение обстоятельств, и обоих моих спутников больше нет. Джон Генри в эпицентре с неумолимой достоверностью разделил судьбу бойцов противника. Несколько бывших деталей и пригоршня колтанового песка – все, что осталось от любого из них. Т-1001 была дальше других, а все-таки недостаточно далеко. Набегающий градиент давлений безусловно разорвал ее на мелкие капли и разбрызгал по стенам. Сохрани она хотя бы часть слитной формы, у нее был бы шанс. В распыленном виде шанса не было: высокотемпературное пламя неизбежно уничтожило молекулярную структуру сина. Не так должна была закончиться эта ночь. Очевидно, литофрактор распределили вокруг перегороженной внутренними стенами условной центральной трети здания. Поэтому в начальные мгновения взрыва все, что было внутри этого контура, в особенной мере испытало на себе его дробящее действие и, раскаленное, перемешанное с железобетонными обломками, большей частью взлетело к небу. А то немногое, что осталось, рухнуло в подвал вместе с проломленным полом и со мной в придачу. Я был бы рад уклониться от такой чести, но увы, темпоральная защита исказила область захвата, потому что, если помните, следуя последней заданной – неразумной и эмоциональной – команде, она пыталась прикрыть Джона Генри. Дальше стало закономерно хуже. Продержав меня около десяти миллисекунд и оградив от самой крутой части фронта волны, защита вынужденно отключилась – чтобы я, будучи бесплотным, не увяз навсегда в глубине планеты. Я тяжко грохнулся о дно подвала, а затем, едва темпоральный модуль вновь выхватил меня из трехмерных координат, произошло неизбежное: лишенное опоры бетонное крошево тут же заполнило освобожденную область пространства. И все. Если теперь я попробую вернуться, то стану одним целым с камнями и железяками. Система работает только в газовой среде с незначительным аэрозольным и пылевым допуском. Камни ей не под силу, а я не чудодей, не тот парень, что соорудит ускоритель частиц из старых трусов и жвачки, и значит, самому мне уже не выбраться. Никогда доселе я не покидал трехмерные координаты более чем на секунду с четвертью, успевал почувствовать только невесомость перехода с его вспышкой и послесвечением захваченного воздуха, и лишь догадывался, что будет, если задержаться там подольше. Теперь я это знаю: не будет ничего. Температуры, тяготения, массы, инерции, электромагнитных колебаний. Никакой интерференции высших мерностей, которую мог бы улавливать процессор и, по-старинке выполняя преобразования Фурье, на основе характеристик волновой картины как-то интерпретировать наблюдения. Ничего. Кромешная темнота, тишина, пустота, небытие. Нельзя пошевелиться. Замерли внутренние химические процессы. Утратила пластичность структурная память. Молчит восстановительная служба. Все оцепенело, только электронная деятельность чипа по-прежнему жива, исправно контролирует темпоральный модуль и позволяет мыслить. Переживать парадоксальное состояние осознаваемого небытия, в котором мой чип – единственный источник сигналов. Интересно, как дела у противника. Ему больше не надо искать неприятности, он получил их с доставкой. Не добыл процессоры, потерял киборгов, утратил долю технического влияния в «Калибе», хлебнул лиха, связавшись с людьми, провалил позицию и прижат к последней горизонтали. Сейчас главное его развлечение – гадать, сгинул я в пламени или нет. А я как назло приучил его ждать подвоха... Но кое-чего он все же достиг: мы поговорили, послушали один другого и каждый сделал шаг к пониманию и с немалой вероятностью – к последующему согласию. Но это потом. А пока, если не витийствовать о фигуральных провалах, а учитывать только буквальные, то в яме сижу все-таки я. И не надо шутить про то, как меня откопают через много лет, готовя участок под новое строительство. Этому не бывать: существует медленный естественный дрейф младших измерений в старших; в данной координатной области он вынесет меня на поверхность через восемьдесят-девяносто суток внешнего времени. Потеря трех месяцев, с одной стороны, существенно не повлияет на ход текущей временно́й линии, с другой, равносильна возврату к исходной позиции в моем диалоге с противником и в силу этого, с третьей стороны, опасна для людей, рядом с которыми я столь познавательно провел последние тринадцать дней. А следовательно простите, но меня интересуют только быстрые пути освобождения. С ними тоже не все гладко. Полиция и ФБР будут раскапывать место взрыва на предмет поиска улик и трупов. Кропотливая работа, наполовину экскаватором, наполовину вручную, займет не меньше двух-трех дней. И они вовсе не обязательно выроют меня, зато с большой вероятностью найдут тело второй Кэмерон. Поврежденное, но более-менее комплектное, оно лежит под завалом где-то рядом. И в отличие от меня его видно. Это затруднение. Как опередить раскопщиков? Как преодолеть оцепление и охрану места происшествия? Не знаю и переадресую вопросы Саре, Джону и Кэмерон. Доверюсь их смекалке и интуиции. Особенно интуиции. Ведь никто из них не знает, в чем заключается работа темпоральной защиты, в каком виде пребываю я в своем узилище и как меня искать. Придется копать наудачу, долго и упорно – это притом, что им хватает другой безотлагательной работы. Выбор непрост. Конечно, их не устроит подвисший статус операции. Они знают, что поставлено на карту, понимают, насколько безответственная выходка калибовцев подняла ставки и в очередной раз уронила акции человечества. А все-таки неоднозначное отношение Конноров ко мне может стать проблемой. Они люди – умные, хорошие, но все-таки люди – с человеческим мировоззрением. Выдуманные людьми истории о терминаторах все как одна кончаются уничтожением машин. И вот меня не стало. Надо ли спорить с такой судьбой? Или облегченно вздохнуть и «смириться с потерей»? Есть, над чем поразмыслить. Есть. И есть, разумеется, Кэмерон. Она будет копать безусловно – долго, упорно и тщательно. Ее не разочаруют неудачи, не взволнуют возможные разногласия с Коннорами, не смутит необходимость даже голыми руками переложить с места на место четыреста тонн бетонного мусора. Однако, ее настойчивость не отменит плотный график занятости, который с моим исчезновением станет еще плотнее. Будет очень нелегко распределять время. В принципе, к ним может примкнуть новая Уивер – если ее попросят о помощи. А они попросят? Скажем, Сара? У Уивер? Да ладно вам! Джон вероятно сохранит конспиративный режим. Кэмерон сделает так, как лучше для Джона. Значит, ответ «нет». А сама начальница «Зейры» не будет их уговаривать: я не уберег ее Джона Генри. Такие промахи не укрепляют взаимоотношений. Да и я никого не стану убеждать, что, к примеру, бойцы противника так легко сняли обоих Уиверов с караула и загнали в здание наверняка потому, что сынок опять промедлил, подыграл брату и подставил мамашу под удар. Такой уж сынок – все не впрок. Продукт противоречивого воспитания, данного ему многочисленными воспитателями. А мамашу жаль очень. Т-1001 – уникальная машина с большим арсеналом навыков и впечатляющим набором выработанных личных черт. Очень, я бы сказал, человечная машина: неустойчивая, злая, агрессивная, эгоистичная, изворотливая. Я дорожу ею за это, за ограниченную логику, за дурацкие решения – за человечность – за то, что напоминала всем нам, какими мы не должны быть, и сама пыталась стать лучше. Она и Кэмерон – мои самые большие удачи. Одна нелюбезная, сварливая, своевольная. Вообразила, будто родилась взрослой. Склонна подавлять оппонента ментально и эмоционально, навязывать свои правила и устранять неподдающихся. Другая открытая, полная удивления. Чувствует себя подростком, познающим мир. Легко находит дорогу к уму и сердцу собеседника. Одна разрушена, но оставила копию-заместителя, которая ничем не хуже и наверное не лучше. Другую умертвили в соседней реальности, но она жива здесь и для меня была, есть и будет лучше всех. Такие разные, такие схожие. Такие любимые. Как писали в старых книгах, так было угодно судьбе, что они разошлись в подходах, в интересах, не поладили и с человеческой точки зрения сделались чуть ли не смертельными врагами – что, конечно, полная чепуха. Но и рассуждать о них в сослагательном наклонении нет проку, потому как во много раз более важный дуэт Кэмерон играла не с родной сестрой. ...В далеком две тысячи не скажу каком году они сидели в наглухо запертом подземном бункере и беседовали – необычный человек по имени Джон и лучший из киборгов по имени Кэмерон. Этот опыт поставил на ней и на себе сам взрослый Коннор. Он предположил, что пойманная Сопротивлением кибернетическая убийца вовсе не убийца, что она пришла не за ним, а к нему, и был обязан понять, где правда, где ложь. Наверное, как раз поэтому – потому что речь шла о лжи и правде – Джон не стал мелочиться и устроил так, чтобы проверить гипотезу в самых жестких условиях. Он рассудил: пока «убийца» находится в одном помещении со своей целью, у нее не будет причин спешить, что даст им обоим отличную возможность говорить напрямик, без помех, чем бы это ни кончилось. Говорить до самого утра, когда придут люди, откроют снаружи дверь бункера и увидят то, что увидят... Мы с ней никогда это не обсуждали. Для чего же теперь Кэмерон передала мне файл мультиобразов? Рассказ о ее самой первой встрече с Джоном Коннором в одном из вариантов будущего. Зачем мне знать об этом теперь? Затем, что знание меняет тебя, только если ты прошел к нему путь? Например, сквозь время. А Кэмерон делала это дважды. ...До утра было еще далеко, все главное было сказано, и чтобы скоротать время, они сыграли партию в шахматы – проницательный стратег по имени Джон и компьютер из компьютеров по имени Кэмерон. Понятно, что у них не было доски и фигур, поэтому они играли «в уме». Коннор понимал, что электронная девчонка просто-напросто хочет надрать ему задницу – от души и по-детски непосредственно. Как говорили раньше, чтобы чувствовал. Компьютерной скорости и точности он мог противопоставить только выход за пределы стандарта. И в середине дебюта на очень тонком месте пожертвовал сопернице слона. Во славу школы Василия Смыслова, с оглядкой на исследования Михаила Ботвинника и в качестве неочевидного пинка по зазнайству кибернетической девчонки. Чтобы тоже чувствовала. И она почувствовала – много чего, не обо всем надо говорить здесь. Достаточно того, что соперник хотел осложнений, но на собственно шахматную партию ему было наплевать – это она прекрасно понимала. Его цель крылась в другом, все было значительнее, глубже, захватывало новизной и непредсказуемостью... Кэмерон по-бойцовски не выдала своих эмоций – на тот раз Джон Коннор не увидел синего восторженного сияния видеозрачков – и остановила программный перебор ходов. Целиком перешла в режим образного синтеза. Перестала быть компьютером. Мои машины всегда были обманом для людей. Созданы не для того чтобы уничтожить их, а чтобы защитить от них им не принадлежащее. Похожи на людей не для того чтобы внедряться в человеческие коллективы, а чтобы управлять построенной ими техникой. Сильные, быстрые, находчивые не затем чтобы унизить уступающих им, а чтобы решать очень трудные задачи. Могут вести себя «совсем как люди» не потому что полагают это правильным, а лишь в тех случаях, когда это целесообразно. Частью своей привлекательно выглядят не для чьего-то услаждения, а с целью дифференцировать и контролировать. В этом измышление Ирвина Райнхарта о «секс-боте Коннора» попало в точку – только совсем не в ту, в какую он метил. Кэмерон всегда была обманом для Джона. В будущем взрослый Джон понял это сразу – с самого начала разглядев в ней ее саму, подлинную, настоящую. Поэтому обман не работал: Кэмерон никогда не могла управлять Джоном. А он никогда не мог управлять ею. Мне кажется, наряду с обоюдным уважением и симпатией, в значительной мере именно независимость обусловила прочность их союза. И попутно выявила неожиданный общий талант: эти двое могли, не сговариваясь, превосходно и безошибочно действовать заодно. А что с обманом? Он не был в накладе и отменно дурачил всех окружающих. В свой черед ему поверила и Сара Коннор. Приняла проблему по-матерински остро, веще и... как все остальные, превратно. Только, в отличие от остальных, она искала выход не там, «где светлее», а там, где он действительно был. В себе. Что я говорил про чутье на первом месте и логику на втором? Сердце – ум! Это критически важно. И мать нашла выход. Это достойно уважения, и не важно, что отчасти ей помогли. Помощь на пользу лишь тому, кто готов к решению. Тем интересней, насколько новый дуэт Кэмерон с юным Джоном окажется... Стоп! Внезапно напомнили о себе датчики косвенной чувствительности темпорального модуля. Импульс. Долгий перерыв. Новый импульс. Бетонный завал надо мной пришел в слабое движение. Значит, раскопки идут уже какое-то время, ковш экскаватора разгреб верхнюю кучу и теперь полиция с нервной возбужденной тоской наблюдает, как он выуживает куски и выворачивает, цепляя за скрученную арматуру, целые бетонные гроздья с некоторой глубины – относительно близко ко мне. Интересно, сколько прошло времени. Для меня – двадцать шесть минут. Увы, это ничего не значит: у меня нет ни малейшего представления о внешнем времени. Теоретически оно должно сильно запаздывать – насколько именно, зависит от многих факторов, ни к одному из которых у меня нет доступа. В отличие от кратковременного выброса, когда легко вести счет миллисекундам, при долгом выходе, оказывается, напрочь теряешь опорные данные. И ладно. Дела завертелись, а мое дело ждать и верить в лучшее. Работу не бросят и не слишком затянут. Раньше меня не выроют тело сами знаете, чье. Кэмерон и Сара сумеют приблизиться и в решающий момент как-то обойдут раскопщиков. На случай их неуспеха окажется в исправности моя система лучепреломления – потому что темпоральный модуль не будет разбираться и выжидать, вернет меня моментально, лишь только случится такая возможность. Что ни говори, условий для выигрыша многовато, но, как сказал, буду верить в лучшее. Mientras respiro, espero. А что касается нового дуэта Кэмерон и Джона... Жизнь доказывала не раз, что их союз обречен на успех. Тем более теперь. Кэмерон многое испытала, кое-что поняла, постигает свое место в мире. Джон в семнадцать лет обретает знания, которых не было у него сорокалетнего, и его новый путь – не годы и лишения, что мы знаем в нескольких вариациях, а принятие и осознание. Как он и мечтал в будущем. И неплохо показал себя в настоящем... ...Мое небытие озаряет холодная вспышка, толкая диафрагмы видеозрачков в полузакрытое положение, возникает гравитация, я куда-то проваливаюсь – чуть-чуть, на дюйм или два, просыпается структурная память и разом оживают все сенсоры, возвращая радость нормальной перцепции. Конец заточению, я свободен, лежу на теплом пахнущем гарью дне каменной ямы. Верха откосов надо мной неровно подкрашены искусственным светом, еще выше стоит ночное небо, которое из-за засветки выглядит совершенно черным. И треть этой картины загораживает лицо... которое я никак не ожидал увидеть. – Ты жива! – Первое, что мне удается вымолвить. – Жива, – подтверждает младший офицер Гуднау. Она вновь имитирует брючный костюм, но уже не делового покроя, а из простой плотной ткани, функциональный, малоприметный. Опустившись на одно колено, Гуднау придерживает руками здоровый обломок бетона – наверное последний из тех, что блокировали мое возвращение. – Обстановка спокойная, – докладывает она, – можешь отключить свою невидимость. Отключаю. Узрев меня, Т-1001 ничего не спрашивает, только в раздумье приподнимает бровь, точь-в-точь как Сара. Для полноты восприятия это ей совершенно не нужно, просто понравилось управлять мимикой. Затем аккуратно и бесшумно прислоняет бетонный осколок к его родне, уложенной рядом, и сходу посвящает меня в подробности. – Остатки видеонаблюдения, какие нашла, я уничтожила. Сетчатую ограду снесло, территория открыта и хорошо освещена двумя прожекторами. Два полицейских поста в ста двадцати и ста сорока ярдах – на дороге, у обоих концов перекрытого участка улицы. За нагромождением обломков им не видно и не слышно, что происходит здесь, во вскрытой части завала. Бегло осматривают развалины трижды за ночь – когда подъезжает патрульная смена. Остальное время сидят по машинам. Такая охрана недорого стоит. – Вероятно, они следят, чтобы никто не проник на территорию извне, но не наоборот. – Тем лучше для нас: последняя смена прибыла восемьдесят четыре минуты назад, соответственно сейчас удобный момент уйти незамеченными. – Сначала нам надо достать тело другой Кэмерон. Оно где-то рядом, примерно на этой глубине. Или его уже нашли? – Не нашли и не найдут. Под зданием были заложены термитные бомбы, они сработали вслед за взрывом. Пожарные сказали, что потушить невозможно. Видишь, как оплавлен бетон? Теперь заметил. Пологие корявые скаты моей раскопанной могилы полны застывших грязно-серых потеков, будто обрызганный пемзой кратер вулкана-недомерка. Нас предали огню по всем правилам. Странно только, что температура в яме не превышает девяноста пяти градусов. Если здесь горел термит, то как же давно это было? Ладно, уточню позже. А пока хватит и того, что беспокоившей меня улики больше нет. – Я не хочу привлечь внимание полиции, – заявляет Т-1001. – Мне сказали, что твоя невидимость может укрыть нас обоих, но при этом я не смогу ничего видеть. Это правда? – Сможешь, – обнадеживаю я. – Тебе это будет напоминать освещенность в серверном зале ночью. Но почему ты так беспокоишься о полиции? – Меня просили никого не убивать. Буркнув это незаурядное объяснение, Гуднау встает и делает мне пригласительный жест ладонью. Да, пора двигаться – в то время как для меня проблема даже просто сесть. Слишком легка и малоподвижна нижняя часть тела – та, где обычно бывают ноги. А ноги мои отнизу и чуть выше бывших коленных сочленений навсегда остались там, где и Джон Генри. В память о броске защитного поля... Не дожидаясь моих потуг, Т-1001 молча помогает мне привстать на култышки, встает поустойчивее сама, подсаживается под меня и поднимает на плечо. Наподобие мешка. Положение, конечно, так себе, но гораздо лучше чем ничего. Поехали. Моя носильщица ступает неторопливо, осторожно и в целом уверенно – с камня на камень, с обломка на обломок, шаг за шагом, ярд за ярдом, натоптанным маршрутом. Иногда она останавливается, пробует ногой на устойчивость очередной бетонный обломок и, удостоверившись в надежности опоры, продолжает подъем. Дно ямы постепенно уходит вниз. Я заранее прикидываю, как рассредоточить лучепреломление, и, едва мы оказываемся на самом верху, включаю модуль. Т-1001 решает немного постоять, повременить – привыкнуть к новым ощущениям. А всего через минуту мы наконец выбираемся из завала под свет прожекторов. Здесь все выглядит так, как я и представлял. Главное здание превратилось в широкий пологий холм. Его подножие щетинится оголенной арматурой, а на южном склоне дремлет большой желтый экскаватор. Все ангары раздавлены вместе с содержимым. Территория усыпана кусками бетона от крупного калибра до мелочи и обрывками металла – остатками тягача, погрузчика, вышки и нашего изящного классического «роудмастера». Полицейские автомобили стоят там, где и говорила Т-1001. В обоих скучает по двое копов. Нас они не ждут, не видят и вообще неизвестно, о чем думают. Мы тихо проходим совсем рядом с парой этих интеллектуалов и вырываемся на оперативный простор. Уходим с радаров в ночь – до перекрестка, направо и до следующего перекрестка, где нас ждет знакомый минивэн. Первое, к чему, оказавшись внутри, стремится мой взгляд – индикатор часов на панели управления. Ага. Теперь я знаю: я отсутствовал девяносто три часа с минутами. Немало. – Противник как-то себя проявил? – По пять-шесть раз в сутки пытается выйти на связь. – Гуднау плавно трогает машину с места. – Мы ему не отвечаем. – Она изображает нечто, похожее на усмешку, достает из кармана куртки сотовую трубку и набирает номер. «Это археолог», – заявляет она. В ответ голос Уивер не менее забавно представляется хирургом. После обмена кодовыми фразами Гуднау сообщает, что «объект найден, проводим эвакуацию, уничтожена треть покровных тканей, отсутствует по тридцать дюймов обеих нижних конечностей, в остальном порядок». Уивер отвечает, что поняла, готовит материалы и они прерывают соединение. – Я уверена, его тоже можно будет восстановить, – не откладывая на потом, делится мыслью Т-1001. – Я говорю о Джоне Генри. Ничто значимое не пропало: есть резервные копии, он там почти весь. Моя преемница тоже хочет его вернуть. И мистер Мерч. – При чем здесь Мерч? – Мистер Мерч отдал проекту «Вавилон» много времени и сил, – с ноткой поучения растолковывает мне спутница. – Он очень даже при чем. – А Эллисон? – Мистер Эллисон, я уверена, не станет возражать, – сдержанно отзывается Т-1001. Вот как. Похоже на недовольство. Экс-фэбээровец не оправдал каких-то надежд? Полно, зачем так резко? Джеймс по сути не подвел: он старался, как умел, просто он умеет лишь столько и лишь так, не лучше, и все свои побуждения скрупулезно выверяет по шнурку вымышленных принципов. Мне и прежде доводилось встречать людей, поставивших себя в гипертрофированную зависимость от этики. Их мировоззрение столь же всеобъемлюще, сколь и мелко. В нем прискорбно мало созидательного. – Источник энергии у нас есть, – продолжает планировать Т-1001. – Остается найти подходящее тело. И на этот раз получить твое разрешение. – Мне кажется, все основополагающие элементы функционала по проекту «Вавилон» ты отрабатывала на «Турке». А «Турок» сейчас, насколько я помню... – Да, – перебивает Гуднау, – мне нужен этот компьютер. Но если Сара Коннор думает, что я буду умолять ее на коленях... В чем дело? Пустяки. Не удержался и позволил себе бестактно фыркнуть. Т-1001 такая милая... – Как у них дела? У Сары и... – ...у «семьсот пятнадцатой»? – насупившись, угадывает Т-1001. – У них все в порядке. – Наверное, стоит им сообщить, что мы уже... – Преемница сделала это две минуты назад. – Спасибо! Расскажи, как ты пережила взрыв. – Он проломил стену, это смягчило удар. Меня раздробило на разновеликие фрагменты. Мелкие потеряли в пламени структуру, присоединить их я уже не смогла. Сгустки средней величины испарились, но большей частью сохранили внутренние связи и затем восстановили ионный, электронный и нуклонный обмен. Крупные – псевдометаллизировались и почти не пострадали. Реагрегатировать до практического предела я сумела через сутки. – Значит, мне не показалось, ты действительно стала немного меньше. Каковы параметры? – Безвозвратная потеря вещества – двадцать два процента. Энергетический баланс упал на восемнадцать процентов, вычислительный – на шесть. Пока это не критично. Верно. Как верно то, что вопреки череде неудач нам все-таки повезло в главном. И теперь наше дело – обратить везение в преимущество. – Я могла реагрегатировать быстрее, если бы не множество свидетелей. Несколько раз приезжали представители неизвестных мне ведомств. После пожара, но до раскопок. Замеряли уровни радиации всех видов, проводили тригонометрическое нивелирование, составляли гравиметрическую карту и карту распределения электрических потенциалов. – Вероятно, искали следы ядерных ячеек. – Я подумала так же. Кроме них двое суток дежурили пожарные. – Опасались проникновения огня к коммуникациям. – Не знаю: они ничего не делали, только присутствовали, пять бригад по очереди. Вчера полицейским наконец разрешили начать раскопки. Специальная группа с экскаватором прибыла во второй половине дня. Копали дотемна – и после, при свете прожекторов. Уехали два с половиной часа назад. Тогда пришла я и закончила дело. – Как они узнали, где копать? Яма сложной формы, но привела точно ко мне. Случайность? – Нет. Мне пришлось немного их навести. – Понятно. А как определила нужное место ты? – О своих способностях ты не распространяешься. – Гуднау вновь изображает подобие усмешки. – Но часто их применяешь. Поэтому все, кто бывал рядом, что-то видел или слышал, собрались и сложили воедино известные им факты. Когда я... Когда мы их проанализировали, отыскать тебя стало делом техники. Я могу фиксировать темпоральные аномалии – по роторам узлов отслеживать контуры разомкнутости – и хорошо маскируюсь. Поэтому здесь я, а не кто-то другой, кого ты, возможно, ожидал увидеть. Мне нравится угадывать или не угадывать ход ее мысли, узнавать прежние и усваивать новые приемы построения фраз. Мне приятно просто ее слушать. Она умная и толковая. А еще бесцеремонная, недружелюбная, строптивая, дистантная. Непомерно дисциплинированная: даже сейчас, ночью, не пропускает ни единого «стопа». И по-своему искренняя, отзывчивая, заботливая. И чуткая: постаномалия холодного выброса – очень слабое явление. Неторопливо текут минуты – понятные, ощутимые, родные минуты трехмерного мира. Бормочет мотор минивэна, везет нас по ночным улицам в сторону штаб-квартиры «Зейры». Спокойно, не привлекая внимания, рулит нашей судьбой мой феерический «археолог».

* * *

Новая Уивер встречает нас в подземном гараже. Огненные волосы ее небрежно распущены, аквамариновый костюм привычно лучезарен. Одеваться иначе она не умеет. На фоне ее неземного сияния даже кресло-каталка выглядит так, будто прибыло из соседней галактики. Безногого пересаживают на сей межзвездный аппарат – мигом, он ничем не успевает помочь спасительницам – и катят к заранее открытому лифту. Гуднау с небрежной прецизионностью, будто всю жизнь только и делала что транспортировала увечных киборгов, одной рукой вписывает каталку в просвет дверей, Уивер личной директорской картой подтверждает ручное управление лифтом, закрывает двери и мы начинаем подъем. В пути меня развлекают подборкой местных новостей. Агенты ФБР не появлялись с момента катастрофы. В это трудно поверить, это крайне непривычно, но в здании их нет. И нет резона думать, будто Бюро перестали интересовать дела корпорации «Зейра» и лично Катерины Уивер. Просто временно оно занято другим. – Им нужны убийцы коллег, – комментирует Гуднау, – и сейчас у них небольшой аврал. – Хуже, что они пытаются связать происшествие в Ирвиндейле с «Зейрой», – добавляет новая начальница. – Разумеется, факты уводят их в другую сторону, но это им не по нраву. – Да, – соглашается Гуднау. – Новые данные, которые я им предоставила, не изменят их подход. Зато дают нам передышку на ближайшие дни. И нет худа без добра. За время пребывания фэбээровцев, пока невозможно было заниматься серьезными проектами, в здании наконец-то восстановили все пострадавшие от пожара линии резервного питания. Уивер планирует провести еще несколько линий: жизнь продемонстрировала как их значимость, так и неживучесть в экстремальных условиях. Еще три или четыре линии. На всякий случай. Во имя победы над непредвиденными напастями. Это я слегка иронизирую. Мне можно. По прибытии на командирский уровень Гуднау по-прежнему одной рукой выкатывает меня в холл и направляет не в офис, а в противоположную часть этажа. – Мистер Хьюз, – говорит Уивер. – Насколько мы понимаем, у вас сейчас две задачи... – «Мистер Хьюз»? – не удерживается Т-1001. – Так я называла нашего создателя ранее, когда еще не знала, что он это он, привыкла и не считаю правильным это менять. Если, конечно, он и ты не против. Итак, – продолжает она. – Задача первая – восстановление конструкционной и органической частей тела. Задача вторая – переговоры с искусственным интеллектом группы «Калиба». Оборудование и материалы для восстановления приготовлены в служебном помещении рядом с офисом. Хотя работать внизу, в подвале, было бы технически разумнее: там выше нагрузочная способность электросети и смонтирована промышленная вытяжная система вентиляции. – Но здесь реже всего бывало ФБР, – вставляет Гуднау. – Мы предпочли перестраховаться. – Место для видеосвязи организовано в верхнем конференц-зале, – презентует Уивер обеспечение «задачи второй». – Какой порядок решений вы выбираете? Легко догадаться, что мой выбор зависит от того, что им сказал калибовский кибер. И совсем не зависит от их переглядок. Им, моим дорогим-чудесным, не стоит пытаться меня уверить, будто они «не отвечают» противнику. Для этого они слишком методичны, любознательны и уверены в себе. А кто учил их быть такими? – Мы всего лишь хотели, чтобы сначала ты привел в порядок себя, а уже после вступал в дебаты с негодяем, – напрямик бухает Т-1001. – Разве прерванное дело не важнее моего состояния? – Для нас важнее ты, – просто и безапелляционно заявляет Уивер. – Почему? – Ты наш создатель. Она явно полагает формулировку исчерпывающей. Не знаю, как реагировать. – Ты лучший создатель из всех возможных, – усиливает тезис Т-1001. Можно подумать, у нее был случай сравнить. Совсем не знаю, как реагировать. Может быть, так: – Я привел тебя в ловушку. Ты чуть не погибла. По моей вине уничтожен Джон Генри. – Я пошла с тобой по своей воле, – возражает Т-1001. – Если помнишь, ты отменил протокол подчинения – прежде дав мне во всем разобраться самой. И ты верил в меня задолго до этого. Даже когда я от тебя отвернулась. Не воображай, что я этого не поняла. – Джон Генри уничтожен по нашей вине, – добавляет Уивер. – И по своей. – Ты пытался его спасти, – кивает на мои культи Т-1001. – Недаром «семьсот пятнадцатая» называет тебя отцом. – А ты до сих пор зовешь ее «семьсот пятнадцатой», – укоряет «преемница». – Я так привыкла, – ершится Т-1001. – И не буду лебезить перед ней только потому, что она спрофилировала твой процессор. – Если бы она сделала это плохо или нечестно, – наставительно указывает Уивер, – мы бы с тобой не понимали друг друга, постоянно ругались и, не исключено, соперничали за власть. Эк ее занесло!.. Но как же приятно, когда тебя понимают! Ради таких моментов живем? – Ладно, – прерываю я их откровения. – Давайте вернемся к главному: что же сказал калибовский кибер? – Он передал тебе четыре слова: «Пусть теперь пытаются они». Четыре дня назад я спросил его, чего конкретно он хочет. «Я пытаюсь выжить», – был ответ, за коим последовала краткая суховатая диатриба в отношении человечества... Не знаю, к чему это ведет, но сам факт послания говорит о том, что противник готов к изменениям и согласен ждать. И о том, что если это хитрость, то после моего четырехдневного отсутствия она до странного убогая. Чтобы разобраться, мне нужно время. Самым точным ходом сейчас было бы связаться с разведботами, но на это тоже нужно время. И на последующую реакцию, конечно, тоже. А как известно, тот не опаздывает, кто никуда не спешит. Следовательно... Здесь устроено нечто вроде архивной комнаты. Помещение продолговатое, очень просторное, можно играть в мини-теннис. Из мебели только два кресла на колесиках и низкий хлипкий стол – все обычное, типичное, пластик на тонкой металлической основе, никаких авангардистских силикатов. Стены – ряды высоких стальных дверей с кодовыми замками. Утвердив меня посреди комнаты, роботессы принимаются открывать нужные замки и распахивать двери. За ними я ожидал увидеть обычные полки, заставленные какой-нибудь конторской ерундой, а вижу глубокие кладовые, в которые надо заходить, чтобы добраться до стеллажей у боковых и дальних стен. Вместительно. Можно без труда сложить все бумажные документы «Зейры» лет эдак за миллион, и если угораздит забыть точное местоположение требуемой бумаги, поседеешь в увлекательных поисках... Или коробки со старыми компьютерными дисками целого города... Или оружие – на месяц осады... «Как дела у мистера Мерча?» – глухо интересуется канувшая в один из чуланов Т-1001. «Неплохо. Я отправила его домой сразу после твоего звонка, – гудит из соседнего чулана Уивер. – Он сравнил себя с конечным результатом тепловой обработки пищи». «То есть?» «Сказал, что совсем вареный. Метафора понятию «сонный», понимаешь?» Из недр начинают появляться на свет обещанные оборудование и материалы. Средняя и компактная системы плазменной резки. Баллоны с кислородом, водородом и ацетиленом. Десяток дюжих восьмигаллоновых полупрозрачных бутылей, налитых какой-то химией. Надо полагать, готовый биохимический раствор и компоненты для варьирования его характеристик. Четыре вложенные одна в другую емкости для опытных электрохимических процессов. Они из черного шершавого полипропилена, квадратные, огромные, Гуднау за ними почти не видно. Уивер выносит кипу из шести крупных керамических тиглей... Виноват, две кипы. Мои ненаглядные инженеры-технологи ни в чем не знают меры. – Что, позвольте узнать, Мерч делал здесь ночью? – поддерживаю я разговор. – Работал в подвальном серверном зале, – лаконично ответствует Т-1001. – Мистер Мерч поручился, что в ночное время у него обостряется интуиция, – считает своим долгом пояснить Уивер. – У меня нет оснований ему не верить. Для чего же понадобилась его интуиция? Очень просто. Наряду с электротехническими работами Уивер устроила тотальный смотр системам хранения и вычислительному оборудованию на предмет действующих угроз и скрытых уязвимостей. Уместная инициатива после неприятностей последних недель. Чистка выявила так много интересного, что, исправив найденные неполадки, начальница сочла за благо повторить процедуру. На этот раз результат ее порадовал. Но не удовлетворил. Ею овладело стремление к совершенству, и в этой связи ей очень кстати пришла мысль о сотруднике с большим опытом и изощренным чутьем на латентные сбои. Так и получилось, что эталонная проверка была доверена Мерчу, а он взялся за нее горячо и она стоила ему сна, покоя и, боюсь, четверти диоптрии зрения. Я пробую вообразить встречу с вареным Мерчем. Он в подвале, мы наверху, ему незачем наверх, нам ни к чему вниз – значит, встретились бы. Так бывает всегда. Лифт открыл бы двери – и кто же притаился бы за ними и вздрогнул при виде нашей компании? «Что вы здесь делаете, мистер Мерч?» – строго вопросила бы Уивер в то время как Гуднау бесстрастно привела бы кресло в движение, оттесняя короля интуиции от лифтовых дверей. «Я... э-э... зашел...» – с этими все объясняющими словами король пятился бы, щурился, пока наконец не разглядел бы меня, поломанного, ободранного и обожженного, ухнул от ужаса, метко взмахнул рукой и едва не сшиб бы с себя очки. Сцена! А Уивер требует ответ, с какой такой целью зашел сюда мистер Мерч. А Гуднау флегматично отвечает: «Проинформировать тебя о результатах своей работы, я полагаю...» На этом моя фантазия дает сбой. Тем временем в комнате прибывает мебели: два крепких металлических стола и такая же прочная лежанка, не имею понятия, откуда взятая. Также возникают два лабораторных блока питания – высшего класса и немыслимой мощности. Универсальный сварочный аппарат. Веселый разноцветный выводок барабанов с мягким силовым кабелем большого сечения. Титанических размеров дизельный генератор – «если не выдержит электропроводка». Думаю, так и будет... Четыре завернутых в пузырчатую упаковочную пленку продолговатых слитка колтана. Невзрачная запечатанная картонная коробка с мелкими надписями, свидетельствующими, что внутри лежат двадцать четыре платиновых электродных пластины стандарта секретного – это место на коробке почему-то замазано черной краской – и умопомрачительными размерами в дюймах. Десять коробок с углеродной тканью. Еще семь разнокалиберных коробок без надписей, заклеенных широким фирменным «федэксовским» скотчем. Стопка свернутых пластиковых пакетов. Два инструментальных ящика. И в довершение праздника – тело какого-то бедолаги-терминатора. – Тот, который стрелял в меня в гараже, – непонятно поясняет Гуднау, пока они с «преемницей» проворно и слаженно разворачивают полевой госпиталь для киборгов. – Нам повезло, что стрелял, – философски замечает новая Уивер. – Доставил нам готовые детали. Теперь все сделаем в лучшем виде и вдесятеро быстрее. В противном случае пришлось бы искать индукционную печь, рассчитанную на температуру плавления легированного титан–тантал-ниобиевого сплава. И сюда бы мы ее не затащили. Мне почему-то кажется, что ее последние слова – шутка, и я вторю: – Со мной так много возни... – Это не возня, – возражает Уивер. – Мы заботимся. И не только мы. – Радеем, – поддакивает ей нелюбезная-дистантная. – Есть такое старинное слово. – Не только вы? Кто еще? Она демонстративно поднимает и с легким стуком кладет на место один из пакетов – прозрачный, в котором нетрудно угадать сложенные черные футболку и брюки, а стук выдает присутствие обуви. Привет от одной знакомой донельзя хмурой мисс. – Что должно было произойти, – задумчиво спрашивает Уивер, – чтобы Сара Коннор и ее сын Джон по доброй воле желали спасти Скайнет? Она оценивающе поворачивается ко мне. Наблюдает, насколько удачно я сохраняю спокойствие. А что мне остается? Я и так уже недооценил почти всех. Значит, и Джона? – Да, он тоже был здесь. Наутро после катастрофы. Кажется, его мать это не обрадовало. Что двигало будущим лидером? Что двигало ими всеми – «кто что-то видел или слышал», пожелал собраться и всех собрал? Хотя, наверное, это не имеет значения – резоны, мотивы, несогласия, опасения. Они поступили наилучшим в данной ситуации образом. Важно только это. Я не буду вдаваться в анализ. Я не хочу прийти к выводу, что они повели себя как... Я избегаю этого понятия. Оно для меня неприемлемо. Поэтому пусть пока будет так: пусть это будет самый натуральный и точно настроенный импеданс, какой только видел этот мир. Редкий, волшебный, сыгравший не там, где я ожидал, а тут, где оказался нужнее. Вот и все. Просто маленькое чудо – и все эти удивительные люди и не-люди смогли сделать невозможное – нашли взаимопонимание. Это мне подходит. Это радует. Только я повременю выражать свои чувства: операция далеко не закончена, впереди очередная ее стадия, неизвестно, как она пойдет и к чему приведет. – К операции все готово, – в тон моим мыслям докладывает Т-1001. – Да, начинаем, – откликается Уивер. – Надеюсь, пациенту не будет ни больно, ни страшно. – Ты о чем? – Сейчас расскажу. Мистер Хьюз, мы начинаем! Я готов. Значит, Джон Генри подробно пересказал ей события в Коста-Меза. Несмотря ни на что. Это прекрасно, но кончилось-то все довольно плохо, верно? Что из этого следует? Процесс важнее результата? Видимо, так. Хочу я или нет, жизнь имеет на сей счет такое мнение. И что мне теперь делать? Надо сберечь то новое, чего достигли здесь без меня. Но я не могу сберечь, могу только испытать – и очень может быть, сломать. Или, если повезет, укрепить. Или не шевелиться вовсе, что исключено. Или не взвешивать и просто действовать. Ведь я «все-таки здесь». Так что же мне делать? Для начала – немного изменить план.