Звезды на снегу

You were so used to being bored You forgot about the specialness

— Только через мой труп. Юнги хмуро смотрит поверх своего ноутбука, стараясь выглядеть как можно более грозным. И плевать, что обычно Тэхен только умиляться начинает, когда он так делает, говоря, что он похож на злого хомяка, у которого отобрали морковку. Морковку, к слову, и правда отбирать начинают — Тэхен кладет руку на экран ноутбука и захлопывает крышку, чуть не отдавив Юнги пальцы. — Проблема в том, что проблемы не возникнет, — многозначительно произносит Тэхен, — ты и так уже на труп похож. Хоть раз бы шторы раздвинул. Знаешь, есть такие рыбы зубастые, которые живут на глубине и в полной темноте. Светят еще каким-то фонариком. Так вот, твой фонарик — это экран ноутбука. — Этим фонариком они мелких рыбешек приманивают, чтоб ты знал, — Юнги хватается на ноутбук и тянет на себя, но либо Тэхен действительно сильнее, либо сам Юнги стал хилым цветочком за эти полгода, потому что компьютер отбирают и суют подмышку. Провод зарядки угрожающе натягивается через весь стол, и Тэхен выдергивает его. Усталый вздох рвется сам собой. Не то чтобы он не умеет противостоять Тэхену — скорее просто не хочет. Или тот знает его слишком хорошо, понимая, что он все равно сдастся рано или поздно и поступит так, как ему нужно. Иногда Юнги подумывает над тем, чтобы ограничить свой круг общения до одного Хосока, потому что тот никогда не заставляет его делать никакой хуйни — наоборот, поддерживает хуйню чужую. А у Тэхена в заднице копошатся муравьи. Ничего нового, впрочем. — Это же ненадолго. Приедем вечером двадцать третьего, уедем утром двадцать шестого. Меньше трех суток, — Тэхен поудобнее перехватывает ноутбук. — А если тебе так приспичит поработать, ты всегда можешь запереться в одной из комнат со своим компом, и никто не будет тебе мешать. — Я не хочу никуда ехать, — упрямится Юнги, — и тем более праздновать ваше всратое Рождество. Я его ненавижу. Тэхен сканирует его взглядом, но никак не комментирует последнюю фразу, наверняка вовремя проглотив так и рвущееся наружу «а когда-то ведь любил». Да, любил, и что теперь? Главное, что сейчас Юнги всем сердцем ненавидит этот праздник — даже больше, чем собственный день рождения, на который всем так и хочется оторвать его уши и затолкать в него десять тортов. Тэхен все еще молчит, явно думая про себя, чем еще можно апеллировать, а Юнги вместо подступающего раздражения чувствует иррациональную благодарность — за то, что ему все же не напомнили о том, почему он это самое Рождество резко разлюбил. — Послушай, — осторожно начинает Юнги, решив, что если и выпроваживать чужие тела с территории своей квартиры, то выпроваживать аккуратно, — я благодарен тебе за предложение и беспокойство по поводу того, что я останусь один на праздники, но я правда считаю, что мне не стоит ехать. Ты и сам понимаешь, что нет ничего приятного в том, чтобы чувствовать себя третьим лишним. — Да какое там третий лишний? — на него смотрят, как на дурачка. — Вообще-то Чимин первый предложил выволочь тебя из берлоги. Тебе не стоит воспринимать эту поездку, как наш несостоявшийся медовый месяц, окей? Мы просто хотели нормально отпраздновать Рождество вдали от города и отдохнуть от людей. — Тэхен, — мрачнеет Юнги, — я прекрасно знаю, что вы долго копили деньги на эту поездку. — Мы копили на жратву, — слышится чужой хохот, — а дом сняли за полцены. У Чимина знакомый есть один, он нам помог. Тэхен с Чимином вместе уже два года, и если раньше Юнги нравилось находиться в их компании, то теперь он всячески старается слиться, когда они вдвоем, потому что ему до жути неловко и странно смотреть на их обнимашки и прочее слащавое дерьмо. Поэтому предложение поехать с ними на пару дней в коттеджный поселок где-то на северо-западе страны, да еще и на Рождество, Юнги не может воспринять никак, кроме как в штыки. Не надо ему вот этого всего — он хочет поплотнее задернуть шторы утром в Сочельник, перенести электрический чайник с кухни прямо к себе в комнату, замотаться в одеяло и составлять планы поставок на следующий год. А потом, может, и напиться, если будет не лень сходить в магазин. — Я не буду жрать на ваши деньги и жить в доме, который вы тоже сняли на свои деньги, — продолжает отбиваться Юнги. — Окей, тогда с тебя выпивка, — кивает Тэхен, — можешь с собой только ее и взять. Ну, еще ноутбук и пижамные штаны, а то в трусах я тебе разгуливать не дам. Рождество еще не наступило, а Юнги уже хочется вздернуться. И что не так с этими чертовыми праздниками? Он уныло смотрит в сторону крошечной щели между, казалось бы, плотно задвинутых штор. Такое чувство, что на улице светлее, чем в его комнате — Сеул в этом году как назло лично ему украсили так пышно, что сетчатку от огней выжигает. — В общем, все, — отрезает Тэхен, уставший спорить, — завтра в три дня жду тебя на центральной автобусной станции. Нам добираться около трех часов. И не опаздывай. — Эй, я вообще-то еще не дал своего согласия! Тэхен прикидывается глухонемым и хлопает сначала дверью в комнату, а затем — входной. Юнги находит свой ноутбук на стойке для обуви в прихожей, таращится на него едва не целую минуту, а потом думает, не поменять ли ему код на двери, чтобы больше к нему без предупреждения не вторгались. Он ложится спать уже через два часа, так и не включив больше компьютер, но зато выпив кружки три чая. Засыпает с мыслью, что завтра, конечно же, не поедет никуда. Даже телефон отключит и все-таки поменяет код на двери. Что угодно сделает, но никак не будет собирать рюкзак в дорогу, а потом — не пойдет в ближайший супермаркет за бухлом. Нет, говорит себе Юнги. Говорит, но на следующий день делает именно это. Чертов Ким Тэхен. Ему в аду уготован персональный демон, который будет тыкать в него копьем, пока он варится в котле. Утро предсказуемо начинается не очень: сначала Юнги обнаруживает, что забыл постирать свою любимую рубашку, потом — что закончились чайные пакетики. Он находит где-то за банками и коробками сиротливо лежащий кофе 3-в-1, морщится, но на безрыбье и рак рыба. Ноутбук, который он после ухода Тэхена забыл подключить к зарядке, почти разрядился, поэтому рабочую почту приходится проверять с телефона. Ровно как и чекать самый короткий путь до автобусного вокзала. Почта как назло пустует; Юнги до последнего надеялся, что его нагрузят работой, потому что все остальные отказались из-за праздников, но нет. Персональный демон Тэхена приветственно машет ему копьем, пока Юнги не глядя пихает в рюкзак какую-то одежду, угрюмо вытирая сопли. Из глубины шкафа вываливается большая декоративная снежинка, глухо падая на пол. Он смотрит на нее, борясь с желанием пнуть ее ногой — так, чтобы залетела точно под кровать, — но в итоге поднимает; снежинка начинает медленно вращаться вокруг своей оси, повиснув на тонкой серебристой нити. Когда-то Юнги вешал ее на окно каждую зиму. Да и шторы на этом самом окне всегда были открыты. Он кидает снежинку обратно в шкаф и закрывает его. Времени остается совсем немного, поэтому он сразу берет с собой рюкзак и летит прямиком в супермаркет, где покупает целый пакет алкоголя, которым потом истерично громыхает, прыгая в такси. Водитель окидывает его озадаченным взглядом через зеркало заднего вида, явно удивившись задорно звенящему пакету, что занял половину сиденья. Наверное, решил, что Юнги все это один собрался выпить. А что, нормальная такая идея. И, казалось бы, черт с ним. Ну съездит он в этот загородный дом, ну проведет пару дней в обществе влюбленной воркующей парочки, подумаешь. Зато пожрет и пивом закинется. Все в порядке, Юнги себя убеждает, все отлично, повторяет он про себя. А затем, за пять минут до прибытия на вокзал, у него ломаются наушники. Он мнет в руке провод, впав в откровенный ступор. Помнит, что это был подарок, помнит, что он им дорожил. Юнги растерянно моргает, засовывая сломанные наушники в карман, расплачивается с водителем и выбирается наружу, звеня пакетом. Цифровое табло над входом на вокзал показывает без десяти минут три; Юнги так долго смотрит на него, не моргая, что глаза начинают слезиться. Он сжимает в кулак смотанные наушники кармане и, крепко сжав зубы, срывается с места, периодически заваливаясь в сторону, потому что пакет, блять, тяжелый. Автобусный вокзал хоть и большой, но в праздники здесь даже в самом зачуханном магазинчике сложно купить что-то стоящее; Юнги хватает с прилавка в одном из них какие-то наушники (кажется, последние), быстро расплачивается и припускает в сторону касс. Тэхен встречает его широкой улыбкой; на его лице нет ни капли облегчения, какое было бы у любого другого друга Юнги. Просто Тэхен знал, что он приедет. Часы в углу табло с расписанием ближайших автобусов показывают ровно три дня. — На, — Юнги протягивает пакет с бутылками, — с Рождеством. — Если это мой подарок, то тогда я им делиться не буду, — подмигивает Тэхен, и он мгновенно опускает руку, решив оставить пакет при себе. — Сейчас дождемся Чимина и купим билеты на ближайший автобус, они часто ходят в нужном нам направлении. — Ага, — бесцветно отзывается Юнги, отходя вбок и садясь на одно из сидений напротив касс. Из кармана повисает провод сломанных наушников, и он с досадой заталкивает его обратно. Совсем рядом стоит мусорка, но он не может заставить себя выбросить их. Юнги не барахольщик, не хранит билеты из кино с первого свидания, не оставляет сломанные вещи, но эти наушники выбросить не может. Рука не поднимается. Тэхен присаживается рядом; наблюдает какое-то время за мигающей гирляндой над их головами, а потом опускает взгляд на небольшую, но аккуратную елку в углу зала ожидания. Юнги тоже смотрит на нее, нервно вытоптывая ногой сбитый ритм и думая, что это несчастное искусственное дерево стоит здесь еще с самого ноября. Люди так гонятся за праздниками, будто только в эти дни и могут почувствовать себя счастливыми. Юнги же не чувствует ничего, кроме легкого раздражения и нежелания куда-то ехать и наблюдать за тем, как у кого-то все хорошо, а у него почему-то нет. Смартфон Тэхена начинает вибрировать — карман его пальто плотно прижат к бедру Юнги, поэтому тот тоже чувствует; он успевает рассмотреть на экране «Чиминни», когда Тэхен достает телефон, и в который раз за эти два дня вздыхает. Нет, Юнги любит Чимина, он классный парень: веселый, смешливый, придумывает отличные развлечения, а еще неплохо готовит. Юнги с ним познакомился через Тэхена около четырех лет назад и уже тогда понял, что где-то поблизости опрокинулся грузовик с пряниками, потому что Тэхен на Чимина смотрел большими и влюбленными глазами, а тот этого и не замечал будто. Ходили эти двое вокруг да около целых два года, и в итоге сам же Юнги и открыл им глаза (друг на друга), потому что его все заебало. А теперь Тэхен с Чимином живут вместе. — Ехать вперед? — удивляется Тэхен. — Ты опаздываешь что ли? Да мы посидим подождем, не страшно. Голос Чимина из динамика приглушен — Юнги ничего не может разобрать. Хотя не то чтобы он пытался. — В смысле? Так, давай помедленнее, я ничего не слышу, тут довольно шумно, — и в этот самый момент из динамика начинают объявлять посадку на автобус до Сокчхо; Тэхен зажимает второе ухо ладонью. Молчит целую минуту, явно выслушивая длинный рассказ Чимина, а потом кивает сам себе: — Окей, я понял. Да без проблем вообще. Что? Юнги? — Тэхен глядит на него. — Конечно, нет. — Что «нет»? — спохватывается вышеупомянутый, поближе пододвигая к себе пакет с бухлом, готовясь с низкого старта срываться в сторону выхода. На него машут рукой, прося не перебивать. — Хорошо. Только давай не задерживайся сильно, нам еще елку украшать, — заканчивает разговор Тэхен и вешает трубку. Переводит улыбающийся взгляд на Юнги и запоздало отвечает на его вопрос: — Я сказал, что ты не против. — Не против чего? — сужает глаза тот. — Не против уехать вперед со мной, — Тэхен тычет пальцем в потолок, — а Чимину нужно забрать… багаж. — Че, — приподнимает одну бровь Юнги. — Он там грузовик с едой заказал что ли? — Пошли, пошли, — его слова игнорируют, поднимая на ноги, — следующий автобус через десять минут. До коттеджа они действительно добираются около трех часов — даже чуть больше. Сначала Юнги не верил, что путь до соседней провинции может занять столько времени, но когда Тэхен сказал, что от города, где они высадятся с автобуса, им еще ехать на другом — местном, — а потом заказывать машину, чтобы добраться до коттеджного поселка, порадовался, что они отделались малым. Повезло, что Тэхен предусмотрительно вызвал такси по телефону, еще когда они ехали в первом автобусе, потому что в тех краях поймать такси прямо посреди улицы, как это можно сделать в Сеуле, невозможно. За эти три часа Юнги успел узнать много нового: к примеру, что на северо-западе Кореи, куда они направляются как раз, за последнюю неделю выпало много снега, чего не случалось последние десять лет, или то, что Чимин уже затеял что-то на первый же вечер, и это вовсе не совместное украшение елки, которую они у владельца специально попросили оставить «голой», как выразился Тэхен. — Сам дом украшен, а елка нет. Здорово же будет самим это сделать, а? — хлопает он ресницами, а Юнги хочется срочно обзавестись щипчиками и повыдергать их. Он на такое не подписывался. Он согласился приехать — не более. — Вот и будете этим вдвоем заниматься, — губы расползаются в приторно-сладкой улыбке, — а я открою бутылку пива, сяду на диван и буду смотреть, как вы двое страдаете херней. — Кстати, об этом, — деловито начинает Тэхен, — ты только не бесись, окей? Если бы я сказал на вокзале, ты бы точно никуда не поехал. Они едут уже во втором автобусе — стареньком, невзрачном, здесь даже нет считывающих устройств для проездных карт; им осталось всего три остановки до выхода, а там их будет поджидать водитель. Юнги не просит Тэхена продолжить — просто смотрит, не мигая, готовясь распахивать окно и сигать наружу на ходу, предварительно прихватив с собой ту самую банку пива. — В общем, нас четверо будет, — мнется Тэхен. — А кто четвертый? Надеюсь, елка? — Друг Чимина из университета. Может, помнишь его? Чон Чонгук? Учился на год младше. Он сейчас как раз на последнем курсе. Они вместе жили до того, как мы с Чимином съехались, — торопливо объясняет Тэхен, опасливо поглядывая на ручку на окне, за которую потянул — и отодвинул стекло. Юнги истошно щурится, разглядывая пейзаж за окном — уже стемнело, и рассмотреть ничего нельзя толком, кроме одиноких фонарей, огни которых проносятся мимо. Чонгука он, кажется, припоминает, но только по имени — они пересекались лишь раз, да и то издали. Юнги тогда заходил к Чимину что-то передать от Тэхена в самом начале их знакомства, а Чонгук прошел мимо прихожей, направляясь на кухню. Даже не поздоровался, пиздюк. В другие визиты Юнги его никогда не было дома — со слов Чимина, Чонгук больше времени проводил в универе, чем дома. Вот, собственно, и все. — А чего Чимин его вдруг решил притащить? Если память мне не изменяет, он не особо тянулся с нами время проводить, — Юнги ковыряет пальцем обивку на сиденье, проделывая в нем дырку все больше и больше. — Говори за себя, — лыбится Тэхен, — мы втроем неплохо тусили, пока ты порастал грибами дома, — он мгновенно проглатывает улыбку, когда Юнги смотрит на него так, словно в окно собрался выкинуть уже его. — Чонгук на Рождество один остался. В последний момент так получилось, что у него не вышло поехать домой к родителям, ну и… Ты же знаешь Чимина, он просто не смог бросить его в одиночестве. — А у Чонгука что, больше друзей нет? — Есть, но большинство из них уехали еще на днях. А кто-то решил встречать Рождество в компании только своих девушек. Юнги скукоживает лицо в самый настоящий изюм, но ничего не отвечает на это. Через силу жмет плечами, мол, плевать, и хватает ручку пакета, готовясь вставать — их остановка следующая. На самом деле, ему и правда фиолетово — он уже согласился поехать, ему теперь нечего терять. Просто Юнги в первый же вечер уйдет в комнату наверху и будет спускаться на кухню только за пивом или глинтвейном, если кто-нибудь сподобится его приготовить. Может, он этого Чонгука не увидит даже. Водитель машины, которую Тэхен вызвал заранее, везет их через какую-то чертову тайгу — крошечную дорогу, заметенную снегом, с двух сторон обступает густой лес; Юнги не может не думать о том, что сейчас их завезут в чащу и ограбят, оставив в одних трусах на морозе. Завозить их никуда, конечно же, не собираются — кому они такие нужны, кроме как друг другу. Таксист весело трындит о чем-то с Тэхеном, который устроился на переднем сиденье, а Юнги понемногу начинает успокаиваться, наблюдая за медленно мелькающими деревьями, ничем не отличающимися друг от друга. Машина еле тащится, и он может вполне отчетливо разглядеть кусты у дороги и цепочку собачьих следов — наверное, кто-то из постояльцев поселка выгуливал здесь собаку. Судя по всему, они почти приехали. Коттеджный поселок оказывается совсем не поселком, а домами, разбросанными в лесу довольно далеко друг от друга. Им достается дом на берегу наполовину замерзшего озера — такого крошечного, что больше сошел бы за пруд. Юнги, вывалившийся из машины, глазеет на высокий сугроб возле дороги и впервые за долгое-долгое время искренне и так по-детски удивляется — он первый раз в жизни видит в Корее такое количество снега. Словно они не на территории родной страны, а где-нибудь в Норвегии. Но потом Юнги оборачивается и видит большой коттедж, сплошь и поперек украшенный гирляндами. И даже чертов венок на двери висит. Где-то здесь его лицо возвращает себе выражение сморщенного изюма. Владелец, встретивший их на веранде, отдает им ключи, предупреждает, чтобы они аккуратнее обращались с камином, говорит, где хранятся дрова. Кивает, когда Тэхен спрашивает, привезли ли продукты, список которых они с Чимином прислали неделю назад. Коренастый мужчина в смешной шапке садится на скутер и почти сразу исчезает на лесной дороге, отправившись к следующему коттеджу. Зазевавшийся Юнги вздрагивает, когда ему по шапке прилетает снежком; Тэхен пакостно улыбается, приседая на корточки, чтобы сгрести в руки еще снега. Юнги показывает ему средний палец и первым заходит в дом; второй снежок шлепается уже в закрытую дверь. Год назад он бы заплакал от восторга, честное слово, — внутри действительно красиво. На полном серьезе кажется, что ты уже давно не в Корее — ну не может быть такого, чтобы ты взял и оказался посреди американской мелодрамы про Рождество. Юнги обводит взглядом гирлянды в форме снежинок и подходит к уже предусмотрительно разведенному владельцем поселка камину, над которым висят дурацкие носки, а еще выше на стене — огромный плазменный телевизор. Появляется глупое желание заглянуть в один из носков в поисках лучшей жизни. — Давай пока разберем вещи и переоденемся, — предлагает Тэхен, — потом можно будет сделать имбирный чай. Я пиздец замерз. — А нечего было в пальто ехать, — усмехается Юнги, который стоит в огромной дутой куртке. И плевать, что он в ней как валенок. Зачем разбирать вещи — не понятно. В одной из трех комнат наверху Юнги кидает на кровать свой тощий, как и он сам, рюкзак и, постояв над ним с минуту, достает ноутбук и подключает зарядник к розетке. Вайфай здесь хилый, но все же пашет благодаря небольшой спутниковой тарелке на крыше — ему удается проверить рабочую почту, которая предсказуемо пустует. Тэхен, чей рюкзак раза в три больше, чем тот, с которым приехал Юнги, возится в своей комнате намного дольше — он успевает спуститься вниз и пошариться в забитом доверху холодильнике, а потом и на полках. Вскрыв упаковку чипсов, Юнги открывает второй холодильник — барный — и начинает составлять на полки бутылки из пакета. Да так увлекается этим занятием, что не сразу замечает Тэхена, который уже вовсю возится около раковины, над чем-то колдуя. — И что дальше? — лениво спрашивает Юнги, когда они вдвоем сидят на диване напротив камина, сжимая в руках дымящиеся кружки. — Расслабляемся, — оглушительно хлюпают чаем ему в ответ. — Я жрать хочу. — Придется ждать Чимина, потому что я спалю дом. Хавай чипсы пока. Часы в форме огромного старинного будильника, стоящие на полке камина, показывают восемь вечера. Юнги понятия не имеет, когда этот самый Чимин приедет, и выбирает из двух зол меньшее — закидывает ноги на журнальный столик и топит руку в наполовину съеденной пачке чипсов. За окном — жуткая темень, но зато их дом — он уверен — видно за километр. Юнги понятия не имеет, сколько нужно времени, чтобы вот так украсить дом — наверняка целый день. Жаль, что с самим собой так нельзя: взял, развесил внутри гирлянды, нарядил елку и — сразу стало ярко, тепло, уютно. Ему даже целой недели на такое не жалко. На деле же украсить можно что угодно, а вот в душе потемки разогнать совсем не получается. Юнги, допивший чай, начинает дремать, откинув голову на спинку дивана; недоеденные чипсы так и валяются сиротливо рядом с ним. Под веками один за другим вспыхивают огни от гирлянды над камином, и он так и засыпает с мыслью подняться и выключить ее к черту. В сознание он приходит медленно и нехотя — его будят голоса со стороны прихожей. Первую минуту Юнги даже думает, что ему это снится, но через минуту голоса становятся громче. — Юнги-хен! — орет кто-то. Юнги, давивший храпака, резко вскидывает голову, истошно щурясь от света гирлянд. Чимин стоит в паре шагов от него, раскинув руки. Вот точно обниматься полезет сейчас. И действительно — он делает выпад вперед, падая на диван, но Юнги удивительно прытко для своего все еще сонного состояния перекатывается вбок, довольно наблюдая за тем, как Чимин впечатывается носом в спинку дивана. — И тебе привет, — здоровается он. Чимин поднимает на него обиженный взгляд. Сбоку кто-то сдавленно смеется, и Юнги смотрит в сторону, замечая Тэхена и, судя по всему, Чонгука, который ожидаемо чувствует себя не в своей тарелке — стоит позади Тэхена. — Это Чон Чонгук, — указывает на него тот, — а это Мин Юнги, — Тэхен поднимает другую руку и показывает на Юнги, — для тебя хен, — он оглядывается на Чонгука. — Для тебя вообще-то тоже, — язвит Юнги. — Для меня ты кто угодно, но никак не хен, — показывает ему язык Тэхен, а потом прячется за Чонгука, потому что Юнги подскакивает с дивана и начинает воинственно закатывать рукава на свитшоте. — Привет, — Чонгук скромно машет ему ладонью. — Даров, — кивает он, — а теперь отойди, мне нужно поговорить вон с той чупакаброй позади тебя. Это все странно немного. Юнги думал, что ему будет до жути неловко с первой же минуты, как незнакомый ему человек переступит порог этого дома, потому что он не в том настроении, чтобы знакомиться с кем-то новым, не в том состоянии, чтобы пытаться выдавить давить из себя вынужденные улыбки и ответы на тупые вопросы вроде «как дела?» Думал, но теперь носится вокруг этого самого незнакомого человека, совсем не обращая на него внимания, — слишком увлечен попытками ухватить Тэхена за болтающийся конец шарфа, представляя, как задушит его этим же самым шарфом. Однако ему это быстро надоедает — Юнги слишком стар для игр в догонялки. Когда спустя полчаса Чимин начинает копаться в холодильнике, чтобы приготовить что-нибудь на ужин, а Тэхен благодушно вызывается ему помочь, Юнги впервые разглядывает Чонгука, который скромно присел с краю обеденного стола. Складывается впечатление, что ему куда более некомфортно, чем самому Юнги. Он тарабанит пальцами по столу, подперев щеку кулаком, и без стеснения наблюдает за чужими раскрасневшимися щеками, невольно проникаясь к Чонгуку необъяснимой симпатией — судя по всему, их обоих притащили сюда без явного на то согласия. И им обоим стремно. Чонгук быстро зыркает в его сторону, а затем возвращается взглядом к своим сложенным на столе рукам. Не говорит ничего совсем. — Ну чего вы сидите, как две сиротки, — Чимин ставит между ними огромную кастрюлю спагетти, — налетайте. Потом пойдем елку наряжать. И ведь действительно идут. Юнги, разомлевший после плотного ужина, разваливается на диване и закидывает на журнальный столик ноги, прижимая к животу бутылку пива. На предложение помочь показывает средний палец и громко отпивает из бутылки. Чонгук присаживается на другой конец дивана — тоже с пивом, которое ему пихнул Тэхен, — и скрещивает ноги, будто пытаясь занимать меньше места. Они вдвоем сидят молча, наблюдая за тем, как Тэхен достает из коробки елочные шары и передает их Чимину, который прыгает вокруг елки, пытаясь решить, где они будут лучше смотреться. Сидят, молчат, одновременно подносят ко рту бутылки. Немного неловко, но если не концентрироваться на боковом зрении, можно представить, что Юнги на диване сидит один. Он этим и занимается ближайшие десять минут, пока не слышит тихое: — Извините. — А? — он поворачивает голову к Чонгуку. Тот глядит на постепенно зарастающую украшениями елку; даже отсюда видно, как в его глазах отражаются мигающие огни гирлянды над камином. — Не хотел вам мешать, — пожимает плечами Чонгук. — А, — боже, Юнги, в алфавите есть и другие буквы. — Если уж на то пошло, я тоже мешаю. Мы как два колеса, которые велосипеду уже не нужны. — А на детских велосипедах их бывает по четыре. Типа, знаешь, к заднему крепятся еще два поменьше, чтобы ребенок не упал. Он издает смешок и снова смотрит на Чонгука. Пытается вспомнить, каким он был, когда Юнги первый и последний раз увидел его тогда в квартире Чимина. И не может припомнить ничего, кроме темных волос и огромного худи. С тех пор ничего не изменилось, собственно, разве что волосы длиннее стали. — Забей, — отмахивается Юнги, — я вообще собирался запереться в комнате наверху и не вылезать оттуда до отъезда. Так что если вдруг почувствуешь себя на этом празднике жизни, — он указывает рукой в сторону смеющихся Тэхена и Чимина, — лишним, всегда можешь последовать моему примеру. — Ты не хотел ехать, да? — Чонгук впервые смотрит на него; их взгляды пересекаются всего на секунду, потому что Юнги свой сразу отводит. — Не хотел. Но я так и не научился отказывать Тэхену. — А я Чимину. — Хуево нам. Они одновременно смеются — тихо, но этого хватает на то, чтобы привлечь внимание вышеупомянутых. Тэхен двигает бровями, доставая из коробки огромную красную звезду, и тянет руку вперед, без слов предлагая Юнги завершить украшение елки. — Черт с ним, — кряхтит тот, поднимаясь на ноги; ставит бутылку на стол. Это все странно немного, думает Юнги во второй раз за вечер. Он ведь правда собирался закрыться в комнате — по крайней мере, до тех пор, пока не свыкнется с мыслью, что Рождество дышит ему в спину, наступая на пятки. А сейчас он забирается на табуретку, с размаху насаживает красную звезду на верхушку елки и закатывает глаза, потому что Тэхен начинает аплодировать. Этого не достаточно, понимает он, закрывая дверь в свою комнату. Заснеженный лес, коттедж, гирлянды, елка дурацкая с кучей пестрых бантов, с которыми Чимин переборщил. Этого недостаточно — для того, чтобы Юнги перестал ассоциировать Рождество с чем-то плохим. С потерей, к примеру. Предательством. Теперь ему каждый елочный шар будет напоминать об этом. В дверь стучат, и Юнги, не успевший даже до кровати дойти, разворачивается обратно. На пороге стоит Чонгук; протягивает ему телефон. — Ты забыл. — Спасибо, — Юнги забирает смартфон, пронырливо выскочивший из кармана его худи, когда он сидел на диване. — Спокойной ночи, — улыбаются ему одними губами и идут дальше по коридору. Он высовывает голову, провожая Чонгука взглядом, и слегка подвисает по непонятной причине, даже забыв пожелать спокойной ночи в ответ. Насколько же Юнги перестали интересовать окружающие, если он только сейчас замечает, что Чонгук, вообще-то, довольно милый. Телефон еще принес. Хороший какой. Юнги начинает мысленно потешаться сам над собой и закрывает дверь.

The sky is beautifully spread In the ocean, time is in a bottle I dream of peacefully walking

Утро начинается с того, что оно нихуя не утро — солнце не то запаздывает, не то решило вообще не вставать сегодня. Юнги долго лежит в кровати, прислушиваясь к звукам в доме — точнее, к их отсутствию, — а потом включает ноутбук. Полчаса сверлит взглядом страницу почты — никаких писем с работы, только спам от какого-то косметического магазина. В девять утра Юнги не выдерживает и поднимается — лежать хорошо, а пить кофе в постели еще лучше. Он быстро умывается в ванной на этаже и крадется вниз, чтобы сделать кофе и исчезнуть обратно в своей комнате — для этого нужно быть тихим и шустрым, потому что если его сейчас заметит Тэхен, наверх уже не отпустит. Внизу никого нет: ни в огромной гостиной, ни на кухне. И только елка мигает приторно яркими огоньками; звезда на ее верхушке слегка накренилась. Юнги от нечего делать зачем-то пару раз дергает пустые носки над камином и шлепает тапками на кухню. Пока он возится с пакетом молотого кофе и на всякий случай споласкивает турку, кто-то шаркает сзади, прекращая его недолгое одиночество. — Доброе утро. Чонгук интенсивно натирает сонные глаза; его волосы торчат в разные стороны, на щеке — отпечаток складок подушки. Юнги, который уже успел отойти ото сна, усмехается и включает плиту. — Доброе. Кофе будешь? — Да, пожалуйста. Сейчас, в тишине и сидя напротив Чонгука, до Юнги вдруг доходит, что тот огромный старый будильник, стоящий на полке камина, истошно громко тикает — даже здесь слышно. Странные мысли его посещают с утра пораньше, очень странные. Он отпивает из кружки и широко зевает; Чонгук мгновенно подхватывает его зевок. — Что, не выспался? — Юнги оглядывается в поисках какого-нибудь печенья. Пусть хоть какая-то польза от этого вашего Рождества будет. — Поспишь тут, — как-то угрюмо отзывается Чонгук и начинает шумно втягивать в себя кофе — специально словно. Не то таким образом сказать что-то пытается, не то наоборот — не хочет объяснять. Но так уж вышло, что до Юнги быстро доходит, что он имеет в виду. — Как здорово, что не моя комната соседняя с Чимином и Тэхеном, — он упирается кулаком в рот, но губы все равно растягиваются в улыбке. Только бы не заржать. — Не смешно, — возмущается Чонгук, — я часов до трех не мог уснуть. — Да ладно, не могли же они так долго заниматься своими грязными делишками. — Давай махнемся комнатами — проверишь. — Ну уж нет, спасибки. Чонгук перестает хмуриться и сам улыбается. Смотрит в свою уже пустую кружку и вздыхает — ему явно не хватило кофе. Юнги решает, что ему все равно нечем заняться и слезает со стула, чтобы сварить еще. Рядом с плитой стоит подсвечник в виде снеговика; свеча таблеткой в нем давно перегорела — торчит только черный фитиль. Юнги разглядывает ее одновременно с тем, как ставит на плиту турку. Думает вдруг, что не хватает рядом еще двух подсвечников, и в них свечи прогоревшими не будут — они будут в самом расцвете, яркие и теплые. Юнги оглядывается на Чонгука, который в этот момент давит очередной зевок. Есть еще четвертая свеча, но он пока не может понять, горит она или только готовится вспыхнуть. Свеча же Юнги давно прогорела — прямо как эта таблетка в подсвечнике в форме снеговика. — Сочельник, — задумчиво произносит Чонгук, грея пальцы о кружку со свежесваренной порцией кофе. — Ага, — бесцветно подтверждает он, — но мне как-то плевать. — Настолько не любишь Рождество? — заинтересованно спрашивают у Юнги. — Но почему? — У меня свои причины, — неопределенно отвечает он, придвигая к себе поближе чашку. Жаль за ней спрятаться нельзя. Чонгук хмыкает, упираясь подбородком в основание ладони, и начинает перебирать пальцами по своей щеке так же, как вчера пальцами по столу перебирал Юнги. Тот хмурится — ему не нравится ощущение, которое появляется, когда тебя пристально разглядывают. Чувствуешь себя одеждой в супермаркете — тем самым свитером, который приглянулся покупателю, и он начинает копошиться в поисках ценника. Но Чонгук, кажется, даже не собирался искать на нем эту дурацкую бумажку с цифрами. — Ассоциации плохие? — пробует он. Юнги укоризненно глядит на него, взглядом говоря, мол, я же вроде дал понять, что не хочу продолжать эту тему. — Понял, извини, — Чонгук извиняющее улыбается и накрывает губы ладонью целиком, немного отворачивая голову. Возникает пауза, которая теперь не известно, сколько продлится. Юнги обреченно вздыхает, понимая, что раз он хочет нормально прожить эти пару дней, не нужно с ходу распугивать всех вокруг себя. Но если Чимин с Тэхеном к такому привыкли, то Чонгука он даже дня не знает — вряд ли он станет и дальше идти на контакт, когда ему дали от ворот поворот. Но нужен ли самому Юнги этот «контакт»? Не особо. А вот Чимин потом точно обидится на него, если он спугнет его любимого Чонгука. — На прошлое Рождество произошло кое-что не очень хорошее, — произносит Юнги после нескольких минут молчания, — у меня просто нет настроения праздновать его теперь. Вот и все. День как день. И чего столько шуму подняли? — День как день? — Чонгук заглядывает ему в глаза. — Но раньше же ты так не думал? — Не думал, — соглашается Юнги, — но теперь — да. — Значит, надо заставить тебя передумать. — Брось, — он иронично усмехается, — ты и сам не в восторге. — С чего ты взял? Я люблю Рождество, — Чонгук едва не дуется, — и я правда рад, что меня позвали сюда. Просто… ну, я говорил вчера. Мне немного стремно от того, что я свалился вам на головы подобным образом. Юнги выпрямляется, складывая руки на груди, и склоняет голову к плечу; ничего не может поделать с собой — щурится, начиная догонять истинную причину того, почему Чонгуку некомфортно было. И есть. — Это из-за меня, верно? Не будь тут меня, ты бы носился по дому счастливый, размахивая еловыми ветками, я прав? Чонгук не то чтобы пугается — больше краснеет, начиная едва не истерично рыскать глазами по кухне. Он разевает рот, но сразу же его закрывает. Моргает несколько раз, фокусируя взгляд на кружке Юнги, и накрывает ладонью затылок, начиная его почесывать. — Ты все неправильно понял. — Да ну? — Ладно, окей, — сдается Чонгук, — отчасти из-за тебя, ты прав. Но не в плохом смысле. Просто как бы… Чимин с Тэхеном много про тебя рассказывали, и я дико нервничал. Типа мне было страшно, что я скажу какую-нибудь херню, не подумав, или буду раздражать тебя. Они говорили, что ты не любишь посторонних, а тут я такой. Так что да, мне стремно. — Было или все еще? — уточняет Юнги. — Пока не знаю, — Чонгук поднимает неуверенный взгляд, — но ты вроде не такой страшный, каким тебя описывали. Юнги не удивлен тому, что Чимин с Тэхеном успели нассать Чонгуку в уши — они вообще любят трепаться, — но чему он действительно удивлен, так это тому, что Чонгук рассказал ему все это. На его месте Юнги бы просто избегал встречи и держался поближе к тому же Чимину. А Чонгук вот — сидит с ним тут кофе гоняет. Даже разговор пытается поддерживать. Юнги немного меняет положение, закидывая одну ногу на другую, и уже сам начинает пристально его разглядывать. Вроде бы ничего особенного: Юнги не может сказать, насколько Чонгук симпатичный, потому что ему сейчас сложно оценивать чужую внешность, но он даже не пытается отрицать про себя тот факт, что он привлекательный. Привлекательный, но не во вкусе самого Юнги. Хотя если смотреть не на лицо, а… Он опускает взгляд. Нет, нихуя не понятно за этой безразмерной толстовкой. И на этой ноте Юнги тормозит, визжа шинами и чуть не улетая мыслями в кювет. Умерь свое либидо, дедуля, подумаешь, целый год не трахался. Ему хочется отвесить самому себе пощечину, но вместо этого Юнги начинает во всем винить Рождество — наверное, пора такая, когда одному быть действительно сложно. Чонгук, все это время молча наблюдавший за резкими сменами эмоций на его лице, беззвучно смеется и поднимается со стула. — Я где-то видел рамен, — он открывает ближайший кухонный шкафчик. Через несколько минут они в самом деле заваривают рамен. Юнги, загрузившийся после своих внезапных мыслей, которые явились по его душу, когда не просили, так низко склоняется над стаканом с раменом, что чуть не носом в суп окунается. Слава богу, что Чонгук не умеет читать мысли, этого позора он бы не пережил. На кухню, почесывая под футболкой пузо, заходит Тэхен; следом за ним плетется Чимин. Оба выглядят еще более лохматыми, чем Чонгук час назад, но тот уже успел пригладить свои волнистые отросшие волосы. — И давно вы встали? — недовольно интересуется Чимин. — Чего нас не разбудили? Уже рассвело давно. — Может, мы тишиной хотели насладиться, — тычет в него палочками Юнги, — а то ночью как-то не получилось. Чимин, сразу смекнувший, куда он клонит, стремительно краснеет и прячется за дверцей холодильника. — Не завидуй, — Тэхен громко ставит чистую кружку на стол и лыбится, — все в твоих руках. — Не уверен, что хочу сейчас занять свои руки чьим-то членом, палочки для еды мне больше по душе. Чонгук давится раменом и начинает истошно кашлять, прикрывая рот рукой. Улыбка Тэхена становится шире, и она не сползает с его лица все то время, пока он насыпает в турку кофе и ставит ее на плиту. Чимин прочищает горло и принимается доставать из холодильника продукты, решив сделать вид, что он ничего не слышал. — Для завтрака уже поздновато, так что будем готовить обед, — деловито сообщает он. — Я помогу! — подскакивает со стула Чонгук. — Нет, ты только мешаться будешь, сходи погуляй куда-нибудь на пару часиков. — Но хен, — обиженно таращит глаза он. — Правильно Чимин говорит, — кивает Тэхен, — давай, не мни булочки, дуй на прогулочку. И Юнги с собой прихвати. Может, наконец-то займешь его руки чем-нибудь. — Эй! — возмущается тот. — Я вообще-то собирался поработать! — полный пиздеж, но чем-то же бравировать надо. Судя по лицу Чонгука, у него немного сдали нервы на фразе «занять руки», потому что он беспомощно смотрит на Юнги, затем снова на Тэхена, в потолок и — выскакивает с кухни. Юнги проводит его скучающим взглядом и уныло вздыхает, будто какая-то девица у окна. — Это что за вздохи такие? — Чимин делает хитрющий взгляд. — Скучно, — тянет Юнги, — домой хочу. — Так, вставай, — Тэхен поднимает его со стула, как какую-то букашку, и подталкивает к выходу, — если до тебя еще не дошло, то мы хотим немного побыть одни. Хотя бы разок. Будь другом, а? — Понял. Он застает Чонгука в прихожей за застегиванием куртки — еще несколько секунд, и тот бы выскочил на улицу. Юнги глядит на чужие волосы, завязанные в крошечный хвостик на макушке, и делает вид, что у него зачесался нос — надо же как-то улыбку спрятать. — Ну, пойдем. — Ты тоже хочешь? — искренне удивляется Чонгук. — Нас выселили из этого дома на ближайший час точно, у меня нет выбора. Уже оказавшись на улице, Юнги натягивает шапку по самые глаза, ибо дубак тот еще. Он наблюдает за тем, как Чонгук натягивает на голову капюшон и быстро надевает перчатки, а сам — прячет руки в карманы, ибо Юнги жизнь за двадцать шесть лет ничему не научила — носить перчатки зимой в том числе. Они стоят какое-то время возле крыльца и вертятся на месте, пытаясь решить, в какую сторону пойти. Рассвело где-то час назад, но чувство такое, что солнце так и не встало. Многие ненавидят зиму за короткий световой день, а Юнги наоборот нравится, когда темно. «Вот потому ты и хмурый все время, у тебя недостаток витамина D», — не один раз говорил Тэхен, а Юнги как назло ему купил БАД с этим самым витамином, чтобы доказать, что дело вовсе не в его недостатке. Они с Чонгуком идут вдоль берега озера, так и не сказав друг другу ничего сверх того, что прозвучало в прихожей. Может, так лучше даже, Юнги думает. Ему не хочется водить пустых разговоров о погоде или том же Рождестве, но именно такие беседы и должны происходить у тех, кто первый раз в жизни друг друга видит. А потом вы разъедетесь и вряд ли еще хоть раз полноценно пересечетесь. Так смысл углубляться? Озеро не замерзло до конца — в его центре виднеется неровный круг полыньи, черный, гладкий, будто зеркало. Юнги оглядывается назад на сверкающий гирляндами дом и сразу же отворачивается. Разве можно быть настолько ярким даже днем? Он спотыкается о ледышку и пятится вперед, стараясь выровняться. — Осторожнее, — зачем-то говорит Чонгук. То ли так хочет сказать хоть что-нибудь, то ли действительно не желает, чтобы он разбил себе голову об лед. Наверное, все-таки первое, потому что следом он просит: — Расскажешь что-нибудь? — Что? — настораживается Юнги. — Да что угодно. Не молчать же два часа. — Я не против помолчать. — Ладно, тогда я расскажу. Юнги не успевает как-то возразить. Вроде бы и не особо хочет слушать чужую болтовню, но где-то там, очень глубоко внутри, теплится нечто такое, чье существование он признавать не соглашается. Да, Юнги не хочет слушать чужую болтовню, но, может, совсем чуть-чуть, всего капельку… он был бы не против узнать Чонгука получше. Но лишь потому, что он близкий друг Чимина. Когда озеро заканчивается, и они заходят в лес, идя плечо к плечу по узкой и плохо протоптанной тропинке, Юнги не выдерживает и снова оглядывается. Встает на месте. Дом в огнях на той стороне наполовину замерзшего озера смотрится… красиво. И заснеженный лес этот тоже… красивый. Ему становится горько на выдохе, когда он думает об этом. Чонгук стоит рядом и улыбается. Точно не пытается задавить внутри себя восторг. Юнги переводит взгляд на него и шмыгает носом, сжимая ладони внутри карманов в кулаки в попытке сохранить тепло. — Ну? Так что там Чимин? — А, — спохватывается Чонгук, который еще у озера начал рассказывать про то, как они познакомились, — мы вместе на танцы ходили, там и познакомились. — Ты танцуешь? — Юнги таращится на чужую огромную куртку. — Танцевал, — поправляют его, — я бросил год назад. На последнем курсе совсем нет на это времени. Да и как Чимин закончил универ весной, на танцах стало уже не так весело. Мне нравилось, но я больше использовал их как средство избавления от стресса. — Последний курс, — Юнги разворачивается к озеру спиной и идет дальше по тропинке, задумчиво разглядывая кроны деревьев, — получается, тебе сколько? Двадцать два? — Ага, в сентябре исполнилось. — Что насчет Тэхена? — он прослеживает взглядом цепочку следов слева — мелких, крошечных почти. Похоже на белку. — С ним вы как познакомились? — Почти сразу после Чимина, — охотно рассказывает Чонгук, — он часто приходил в зал посмотреть на наши занятия. Если честно, мне сначала было дико неловко, потому что эти двое… ну, ты знаешь. А потом вдруг бац — и все-таки начали встречаться. — Скажи мне спасибо, — довольно ухмыляется Юнги, — меня так заебала их голубиная ходьба вокруг друг друга, что одним вечером я их споил, запер в своей комнате и ушел к другу ночевать. Утром они уже парочкой стали. Готово: вы восхитительны. Чонгук громко смеется, спугивая зазевавшуюся птицу на ветке ближайшего дерева. — Надо же, — размышляет вслух Юнги, — не знал, что вы так давно общаетесь с Тэхеном. Я про тебя едва ли что-то слышал. Да и видел только один раз — зашел к Чимину, а ты мимо прихожей тенью прошел. — Оу, — смущается Чонгук, — я даже не помню этого. Извини, на первом курсе я с непривычки умирал от нагрузки. Ничего вокруг не замечал. Да и как бы… — он мнется, делая вид, что его уж очень заинтересовало вон то поваленное дерево. — Как бы что? — подталкивает продолжить Юнги. — Я тебя побаивался, поэтому и не горел желанием знакомиться. — Господи, да что они там рассказывали про меня? — с досадой восклицает он. — Что я храню трупы младенцев под кроватью? — Нет, конечно, — Чонгук качает головой, — говорили, что ты очень разборчивый в людях и тебе тяжело понравиться. Что даже у Чимина ушло много времени, чтобы сблизиться с тобой. А я, знаешь, очень неуклюжий, когда нервничаю, мне самому страшно знакомиться с новыми людьми. — И это все? — удивляется Юнги. — Ну и пускай я разборчивый, это не должно так уж сильно пугать. Тебя же не замуж мне выдают, в конце концов. Чонгук расправляет ворот куртки и прячет в нем нижнюю половину лица. Юнги растерянно смотрит на чужие покрасневшие от мороза щеки и думает, что потом наваляет и Чимину, и Тэхену. Нет, они все верно сказали про него, но зачем детей-то распугивать? — Еще они описывали тебя, как кого-то крутого, — бубнит Чонгук в куртку, — а я вот не крутой. Не люблю других разочаровывать. — Это я-то крутой? — Юнги тычет пальцем себе в грудь. — Чонгук, я год из дома не вылезал, складываю грязные носки у кровати и не мою свою кружку. Чай в ней уже можно из налета делать. Что из этого они считают крутым? — Даже не знаю, — если бы Чонгук мог, он бы точно все лицо за воротником спрятал; молчит пару секунд и выдает: — А я тоже носки около кровати складываю. — Что ж, тогда мы оба «крутые», — коротко смеется он. Тропинка сворачивает вбок, и Юнги начинает переживать, что она ведет к другому коттеджу — не хочется сейчас с кем-то столкнуться, — но дорожка под уклоном ведет куда-то в чащу, которая, однако, быстро становится редкими деревьями. Юнги старательно перебирает ногами, то и дело поскальзываясь, — взбираться вот так по снегу куда-то на гору не то чтобы опасно, неудобно скорее. Пару раз они с Чонгуком начинают шататься одновременно и хватаются друг за друга, чтобы не упасть. — Ого, — выдыхает Чонгук, когда они выходят на небольшое пространство, которое в нескольких метрах от них заканчивается крутым обрывом. Перед ними километрами вперед раскинулся заснеженный лес. И где-то там, совсем вдали, если совсем поднапрячь зрение, можно рассмотреть то ли городок, то ли поселок. Чонгук трет ладони в перчатках друг о друга и набирает полную грудь воздуха; из его рта выходит пар, нос — красный-красный. Юнги чешет замерзшими пальцами глаза и незаметно вытирает нос. Еще не хватало ему соплями сверкать. — Красиво, — Чонгук переминается с ноги на ногу и поворачивает голову к Юнги. Тому не остается ничего, кроме как кивнуть. — Да, красиво, — усмехается он, — но обратно нам с этого склона придется съезжать на жопе. Дорога обратно занимает в два раза больше времени, потому что они сворачивают не туда и понимают это, только когда Юнги по колено проваливается в снег, а Чонгук, начавший смеяться над ним, спотыкается о ветку и падает в этот снег целиком, над чем смеется уже сам Юнги. Они возвращаются по своим следам назад, находят под свежевыпавшим снегом старые и все-таки выходят к озеру — откровенно продрогшие и уже голодные. Юнги никогда не любил пустые разговоры ни о чем, которые не несут в себе никакого смысла, но на обратном пути сам не заметил, как с разбегу нырнул в один из таких. Погода, планы на ближайший месяц, друзья, да хоть этот снег вокруг — с Чонгуком оказывается удивительно легко болтать о всякой ерунде. На мгновение Юнги даже забывает, что завтра Рождество, наступления которого он ждал с тяжелым сердцем. — Смотри, — говорит Чонгук, когда они почти подходят к дому; Юнги тормозит на месте и наблюдает за тем, как он поворачивается спиной к гладкому-гладкому снегу, которого намело за последнюю неделю сантиметров двадцать, и, раскинув руки, падает назад. — И на что мне смотреть? — Юнги подходит ближе и заглядывает лежащему Чонгуку в глаза. — Ты себе копчик не отшиб случаем? — Не, тут мягко, — тот начинает немного елозить по снегу руками и ногами, а затем аккуратно поднимается и довольно улыбается. Указывает рукой на отпечаток своего тела на снегу. — Звездочка. Юнги смотрит на то, что даже близко не напоминает звезду — скорее очертания трупа, выброшенного на снег, — и начинает так сильно смеяться, что сгибается пополам. Звездочка, блять! — Попробуй тоже, — хитро предлагает Чонгук. — А? — только и успевает выдать Юнги, оборачиваясь на него. Спустя миг его толкают в грудь, и Юнги, взмахнув руками в попытке удержать равновесие, со всей дури шлепается назад, погружаясь в снег с распростертыми руками. Лежит и смотрит в затянутое молочными облаками небо; одна из снежинок приземляется ему на губы, и он облизывает их. — Ты идиот? — все, что он спрашивает. Ответом ему служит чужой смех. — Да ладно, весело же. — Весело будет, когда я встану и затолкаю тебе снег в каждую из ноздрей, — Юнги делает паузу, — но чуть попозже, мне лень вставать прямо сейчас. Чонгук, видимо, совсем перестал бояться его, раз обнаглел настолько, что с размаху толкает в снег. Подобное мог выкинуть только Тэхен — знал, что все угрозы Юнги лишь пустой звук, ничего он ему за это не сделает. Он сжимает в кулаки окоченевшие ладони; попавший на пальцы снег мгновенно тает. Кажется, это замечает и Чонгук, потому что подходит ближе и тянет к нему руки. — Ладно, вставай, а то станешь ледышкой. — Оставь меня, — драматично произносит Юнги, — хочу лежать так до следующего года. — Ну тогда это уже не звезда будет, а отпечаток от посиневшего трупа, — Чонгук ступает на снег так, что между его раздвинутых ног оказываются вытянутые ноги Юнги, приседает слегка, протягивая руки настойчивее. От того, что он тоже сравнил «звезду» с отпечатком трупа, Юнги становится смешно, и он все-таки хватается за Чонгука, предпринимая попытку встать. Не выходит — поскальзывается и падает обратно. Чонгук, не ожидавший этого и так и не выпустивший его запястья, падает следом, еще глубже впечатывая Юнги в снег. — Слезь с меня, — сипит тот, — раздавишь нахрен. — Прости, прости, — тараторят ему в ответ. Чонгук встает на колени одновременно с тем, как Юнги приподнимается на локтях, и они сталкиваются лбами. Слава богу, что на улице холодно и можно не париться по поводу своих краснющих щек, хоть какие-то плюсы от этой зимы. Они оба нервно отряхиваются от снега, когда на крыльцо выходит Тэхен в распахнутом пальто и без шапки. Напоминает нахохлившегося воробья. Он подбегает к ним, приподнимая воротник и следом за этим пряча руки в карманы пальто. — Обед готов, — Тэхен оглушительно чихает, а потом смотрит на снег. — Чем вы тут занимаетесь? Это что, снежный ангел? — Это звезда, — возражает Чонгук, закончивший вытряхивать снег из капюшона. — Ну да, — недоверчиво соглашается Тэхен, а потом смотрит вбок, где минуту назад Юнги с Чонгуком сталкивались лбами. — А это что тогда? Две звезды совокупляются? Юнги, стоявший чуть позади, подскакивает к нему и с досадой толкает прямо туда, где сам лежал вот только что. — Теперь три, — он показывает валяющему в снегу Тэхену средний палец и оборачивается к Чонгуку. — Пойдем. — Я тебе отомщу! — орет Тэхен им вслед, а потом вдруг обгоняет и первым заскакивает в дом. Юнги криво усмехается. А нечего голышом по морозу бегать. Если честно, иногда Юнги ему завидует: нет, ну где еще такого, как Чимин взять? Красивый, талантливый, добрый, еще и готовит так, что душу продать хочется. Юнги, который последнее время питается только раменом и едой с доставки, с тянущей тоской смотрит на накрытый стол. Рождество Рождеством, а вот ради жратвы точно стоило приехать. Пока Чимин гремит тарелками и приборами, он садится на пол перед камином и тянет руки к огню. Пальцы красные, все еще подрагивают, и ему требуется почти пять минут, чтобы отогреться. Все-таки стоит купить перчатки — так недолго и без рук остаться. — Пока без изысков, — Чимин наблюдает за Чонгуком, который таращится на еду, — праздничный ужин будет завтра, в Рождество. И вы все будете мне помогать. Если без изысков — это огромная кастрюля ттоккука и блюдо с чапче, то Юнги сложно даже представить, что будет завтра. Становится немного стыдно, что Чимину приходится готовить на всех — создается дурацкое впечатление, что они с Чонгуком на время позаимствовали чужую жену. — Да ладно, похаваем рамен и напьемся, не обязательно завтра целый стол накрывать, — заискивающе произносит он. — Нет, завтра Рождество, и я намерен обожраться на год вперед, — Чимин не глядя берет бутылку пива, протянутую ему Тэхеном, и садится на стул. Пока Чонгук рассказывает о том месте, которое они нашли, пока гуляли по лесу, Юнги пытается вспомнить, взял с собой сигареты в поездку или нет. Это третий раз, когда он пытается бросить — держится уже второй месяц, — но с рандомно вспыхивающим желанием покурить справляться все так же тяжело. И сейчас, в паре шагов от Рождества, курить вдруг хочется сильнее, чем за весь прошедший месяц. Юнги застает себя за покусыванием ногтя большого пальца и мгновенно одергивает себя, переключая внимание на бутылку пива. После обеда они с Чонгуком остаются мыть посуду; вдвоем они справляются довольно быстро, но Чимин почему-то выглядит недовольным — прячет что-то за спиной, пятясь к елке. — Что там у тебя? Подарки? — играет бровями Тэхен. — Не совсем, — Чимин дуется и сдается. Достает из-за спины четыре пакета, по очереди раздает их. — Настоящие подарки будут завтра. Юнги глазеет на ярко-красную обертку, поджимая губы. Срывает обертку и следом за этим хочет провалиться сквозь землю. — Мне всегда хотелось устроить рождественские посиделки в дурацких свитерах, — объясняет Чимин, когда к нему обращаются три сконфуженных взгляда одновременно, — считайте это платой за то, что я вам готовлю! — паникует он, когда Юнги морщится. Чонгук прикладывает к себе темно-фиолетовый свитер с изображением аляпистых снежинок и кашляет куда-то в сторону, наверняка пытаясь скрыть смех. Юнги смотрит на свой с оленями и думает, что вот, вот это — пиздец. Он ни за что это не наденет. Тэхен же скидывает рубашку, оставаясь в одной майке, а следом напяливает на себя свитер с рождественской елкой на пузе. Поворачивается вокруг своей оси, во всей красе демонстрируя обновку, а потом подбегает к дивану и с размахом плюхается на него. — Я выберу фильмы, а вы идите варить глинтвейн! — О господи, — шепчет Чонгук, все еще с недоверием смотря на свой свитер. И Юнги, знаете, can relate. Чимин посмеивается, пока надевает кофту с изображением Санты; громко шлепает тапками мимо дивана в сторону кухни, видимо, решив оставить Юнги и Чонгука наедине с их «подарками». Знает ведь все равно, что они сдадутся оба и все-таки наденут эти свитера. — Я бы лучше со снежинками напялил, — стонет Юнги, — махнемся? — Ну уж нет, — Чонгук показывает ему язык, — ходи с оленями. Глинтвейн в итоге Чонгук и варит. Юнги стоит рядом, задаваясь вопросом, где он вообще научился это делать, как-то некстати забывая, что тому уже двадцать два и он в праве не только глинтвейн уметь варить, но и слизывать соль с кого-нибудь, после опрокидывая в себя стопку текилы. Чимин, стоящий чуть в стороне, с деловитым видом нарезает апельсин аккуратными кружочками. Список фильмов, «одобренных Ким Тэхеном», как тот громогласно его называет, предсказуемо включает в себя «Один дома» и «Реальную любовь». Юнги не против пересмотреть первое, но на второе скукоживает лицо, чуть не заливая горячим глинтвейном белых оленей на своем темно-коричневом свитере. Чимин бы ему этого точно не простил. — А белое вино есть? — спрашивает Чонгук. Они делают паузу в середине первого фильма, чтобы сварить новую порцию глинтвейна, потому что первая улетела так быстро, что никто даже захмелеть не успел. Юнги думает, что алкоголя надо было покупать больше. Он ведь на троих рассчитывал. — Держи, — сует ему сразу две бутылки Чимин. — Отлично, сейчас вы попробуете кое-что новенькое, — Чонгук подмигивает ему. Признаться, Юнги никогда не был фанатом глинтвейна и вина в принципе — красного особенно, — но то, что делает Чонгук, оказывается вкусным настолько, что он неверяще пялится в свою кружку. Юнги даже невольно пытается припомнить все, что оказалось в кастрюле: мандарины, мята, которая вообще не понятно, как оказалась в их холодильнике, немного корицы и мед. — Отец научил, — шепчет ему Чонгук, когда они поудобнее устраиваются на диване, — только моей маме не говори. Это так глупо и абсурдно звучит, что Юнги не может не хохотнуть. Будто его уже завтра собираются с родителями знакомить. Он отпивает из кружки и расслабленно хихикает. — Нектар богов! — не оборачиваясь, салютирует им кружкой Тэхен, сидя впереди на полу. Они с Чимином слезли с дивана еще полчаса назад, решив, что на нем вчетвером слишком тесно. Юнги хватает на целых два фильма, но вот на третьем он начинает клевать носом, то и дело встряхивая головой, когда его глаза закрываются полностью. Пустая кружка в какой-то момент выскальзывает из его рук на пол, но никто не обращает на это внимания. Под тихий смех Тэхена, которому фильм смотреть будто интереснее, чем всем остальным, Юнги все же позволяет себе закрыть глаза. Провалиться в сон, однако, не выходит. Спать сидя — жутко неудобно, но очень хочется, что Юнги и пытается сделать, то и дело меняя положение. Сознание, шагающее по краю, уже наполовину отключилось в тот момент, когда он заваливается набок, не успевая мозгом зафиксировать улыбку, которая появляется на его лице, когда его щека встречается с чем-то мягким. Но все равно неудобно. Юнги елозит щекой и сползает ниже, наконец-то ложась целиком. Даже ноги вытягивает, которым почему-то становится холодно. Подушка предательски жесткая и какая-то не подушка словно; Юнги пытается протолкнуть под нее сложенные лодочкой ладони, но не выходит, поэтому он кладет на нее руку и пару раз сжимает, надеясь, что от этого она станет мягче. И отрубается. Ему снятся снежинки, ворохом летящие с неба, и олени, которые ездят вокруг огромной елки, таща за собой пустые сани. Юнги наблюдает за этим со стороны, держа в руках конец гирлянды, и пытается сосчитать круги, которые олени наворачивают вокруг елки. На тридцатом кругу сани почему-то перестают быть пустыми — на них появляется человек, которого Юнги не может разглядеть. Он разжимает руки, выпуская гирлянду, и делает шаг вперед. Поскальзывается на ступеньках веранды и падает. Юнги открывает глаза и переворачивается на спину. Пустым взглядом таращится в потолок, залитый светом мигающих гирлянд, и моргает слишком медленно. Под головой — жестко, но все равно тепло. Он шевелит пальцами на ногах, с которых уже давно слетели тапки, и внезапно понимает, что те перевешены через подлокотник дивана. Жесткая подушка под головой почему-то шевелится; через секунду потолок загораживает лицо Чонгука. Юнги морщит нос, когда его случайно касается одна из прядей чужих длинных волос. Морщит нос, шевелит пальцами на ногах, морщит снова, а затем до него доходит. Он с паникой во взгляде смотрит Чонгуку в глаза, а затем резко садится, по пути заехав тому головой по лбу. — Ты уснул, — Чонгук трет ушибленное место, — извини, я не хотел тебя будить. То есть в смысле не хотел, Юнги думает. Я, блять, на твоих коленях уснул, в смысле, сука, ты не хотел. Внутри него чуть ли не истерика нарастает, пока он сидит на диване и глядит на свои серые носки, выделяющиеся на фоне темного окна. Он в который раз шевелит пальцами и вдруг жалеет, что не упился глинтвейном настолько, чтобы по пробуждению уже вообще ничего не помнить. Смущение — паршивая и предательская штука, ее никак не сдержать, никак не предугадать. Она просто берет и атакует твое лицо, которое становится красным. — Где Чимин и Тэхен? — потерянно спрашивает он, бросая взгляд на экран телевизора. Фильм поставлен на паузу. — Ушли на кухню делать глинтвейн. — А ты.? — А куда я пойду, если на мне человек спит, — Чонгук беззвучно смеется, но Юнги его смех слышит все равно. Возится на диване, меняя положение, садится прямо. — Извини. Я обычно так не делаю, — неуклюже оправдывается он. — Не спишь на чужих коленях? — Чонгук улыбается одними глазами. — Не переживай, бывает. Это даже приятно было. На моих коленях никто ни разу не спал, — смущенно заканчивает он. Юнги готов поклясться, что слышит вой пожарной сирены. Он не успевает ухватиться за странное ощущение, которое быстро перерастает во что-то физическое — в комнату заходят Тэхен с Чимином; у каждого из них в руках по две огромные кружки дымящегося глинтвейна. — Я же говорил, что он проснется, — трясет одной чашкой Чимин, чуть не расплескивая алкоголь на махровый ковер. — Как спалось? — Тэхен складывает губы бантиком и нарочито громко отпивает из своей кружки. Юнги что-то бубнит, сам своих слов не разбирая, и отползает чуть в сторону — подальше от Чонугка, — и выглядит это уж чересчур показушно. Никто его не предупреждал, что в таком возрасте он будет паниковать из-за того, что случайно уснул на чьих-то коленях. Стыдобища-то какая. Они смотрят еще два фильма, и за это время Юнги успевает так надраться глинтвейном, что даже забывает про недавний инцидент. Они все перебираются на пол, рассредоточившись вокруг невысокого журнального столика, болтают о чем-то, смеются. Юнги мало участвует в общем галдеже — ему слишком тепло и хорошо, он хочет сидеть молча и просто смотреть. Все вокруг уже не кажется таким противным. Если бы Юнги знал, что несколько огромных кружек глинтвейна так на него подействуют, он бы начал пить прямо с порога еще вчера. В какой-то момент он поддается спонтанному желанию и крепко обнимает сидящего рядом Тэхена, ныряя ему под руку. Тот ржет, ерошит ему волосы, потом так и не убирает ладонь с его головы. А Юнги так его любит, честное слово. Самый лучший друг на свете. Его так накрывает от этих мыслей, что аж заплакать хочется. Чимин с легкой улыбкой подливает ему в кружку глинтвейн, а потом зачем-то бросает заинтересованный взгляд на Чонгука. Юнги на него смотрит тоже. Ему просто любопытно — ничего более. И то ли глинтвейн действительно сделал из него размазню, то ли Чонгук в свете этих тупых разноцветных гирлянд и правда выглядит как-то нереально. Хули красивый такой, пьяно думает Юнги, это нечестно. Ему даже этот нелепый свитер со снежинками идет. Безобразие. Они расходятся по комнатам около полуночи — откровенно пьяные, но счастливые. Хотя, казалось бы, и чему тут радоваться? Всего лишь гирлянды, всего лишь елка, фильмы рождественские и глинтвейн. Ничего особенного, такое можно каждый день устроить. Может, и так. Но Юнги, падая лицом в подушку, думает неожиданно, что это самое Рождество складывается вовсе не из украшений, не из огней на елке и той самой атмосферы, за которой все так гоняются. Рождество — это люди, с которыми ты его встречаешь. Те, кто рядом. И если Рождество Юнги такое, как сейчас, он вполне не против полюбить его обратно. Он уже начинает проваливаться в сон, совершенно сбитый с ног выпитым алкоголем, когда в его дверь стучится кто-то. Юнги думает, что это ему снится, поэтому бубнит что-то в подушку, даже не думая подниматься. Слышит, как дверь спустя несколько секунд медленно открывается и закрывается, чуть хлопая в конце. От последнего звука Юнги распахивает глаза и приподнимает голову. Рядом с кроватью стоит Чонгук, прижимая к груди подушку, на которой наволочка с рисунком оленей. Прямо как на свитере Юнги, что все еще на нем. Он трет глаза и пытается в темноте рассмотреть настенные часы. Утро уже что ли? — Ты чего? — хриплым голосом спрашивает Юнги. — Можно я с тобой пересплю? — застенчиво спрашивает Чонгук, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Че? — Юнги аж просыпается. Даже протрезвел бы махом, не плескайся у него в крови литр глинтвейна. — Посплю, — в панике поправляет себя Чонгук; по его лицу даже в темноте заметно, что он в ужасе от своей оговорки, — прости, я бухой. — Чего тебе у себя не спится? — Ну… — он многозначительно пучит глаза, а потом качает головой, явно не решаясь вслух озвучить причину и надеясь, что Юнги сам догадается. — А, понял, — тот падает головой обратно на подушку, — ложись. Но если будешь пинаться — полетишь в снег головой вниз со второго этажа. Скорее всего, не будь Юнги пьяным, он бы прогнал Чонгука поганой метлой. Единственные два человека, которых он пускал в свою постель (как бы это ни звучало), были Тэхен и Хосок, и Юнги вполне нормально живется с этим коротеньким списком. Жилось. Потому что он пополняется, когда Чонгук аккуратно ложится на другую сторону кровати, стараясь не делать лишних движений. Не кладет подушку под голову, а продолжает ее обнимать, лежа на боку лицом к Юнги. Тот оборачивается через плечо, встречается с Чонгуком взглядами и сразу же отворачивается, натягивая одеяло по самые глаза. И спать как-то не хочется уже. — Бля, отвернись, я чувствую твой взгляд на своем затылке, — не выдерживает Юнги. — Извини, — раздается шуршание, кровать слегка прогибается, — спокойной ночи. Юнги опять забывает ответить.

Act more sensitive Don’t hide it anymore

Утром Юнги жалеет обо всех принятых в этой жизни решениях. Особенно о последних: приехать в этот коттедж, напиться, впустить Чонгука в свою комнату. Потому что сейчас его жутко раздражают огни на потолке от гирлянд с улицы, ему до смерти хочется пить, но встать с кровати он не может, потому что Чонгук так крепко обнимает его сзади, что Юнги оставил свои попытки выскользнуть минут пять назад — стоит ему потянуться вперед, как чужие руки напрягаются и прижимают обратно к себе. Нет, о таком, блять, предупреждать надо. Приходишь такой, просишься в чужую кровать, но не считаешь нужным упомянуть тот факт, что во сне лезешь обниматься — это что вообще такое? Юнги перебирает про себя все ругательства на свете, даже выбирает парочку особенно сочных, но не успевает ничего сделать, потому что дверь в комнату распахивается, и на пороге вырастает Тэхен. — С Рождеством! — орет он и только потом замечает развернувшуюся перед ним картину. — О-ля-ля, — тянет Тэхен с противным французским акцентом, — а я думаю, куда Чонгук пропал. Ничего себе вы быстро поладили. Нет, я, конечно, надеялся на это, но чтобы сразу в койку — это вы, ребят- — Заткнись, — шипит Юнги, — это не то, о чем ты подумал! Чонгук ворочается и следом за этим каменеет. Ему на осознание хватает две секунды — он медленно убирают свою руку, которой обнимал Юнги. Тот пользуется вновь обретенной свободой и подскакивает с кровати. Пулей вылетает из комнаты, чуть не сбив с ног Тэхена, и несется в ванную. Через десять минут он уже во всеоружии сидит на кухне — все еще во вчерашнем свитере с оленями, — когда со второго этажа спускаются остальные. Чимин, выглядящий, как благоухающий цветок вишни, вальсирует в сторону плиты, хватает турку, которую Юнги не помыл после себя, конечно же, и ставит в раковину. Тэхен запрыгивает прямо на стол и начинает болтать ногами, делая вид, что его вовсе не интересует мгновенно сгустившаяся атмосфера между Юнги и Чонгуком. И правильно делает, потому что ничего интересного тут нет. Юнги отходит к окну, сжимая в руках кружку кофе; успевает заметить боковым зрением, что Чонгук огибает стол, чтобы подойти к нему, и непроизвольно напрягается. Юнги правда ждет, что он начнет извиняться, даже готовит про себя стандартное «да забей», но Чонгук, остановившийся рядом с ним, наклоняется к его уху, чтобы шепотом произнести: — Мы квиты. Юнги буквально теряет дар речи. Поворачивает голову, сталкиваясь с чужим насмешливым взглядом, и громко сглатывает кофе, которое успел отхлебнуть. И такое возмущение внутри нарастает, что Юнги аж потряхивать начинает. — О-ля-ля, — во второй раз за утро пропевает Тэхен. — Заткни уже свою балалайку, — зыркает на него Юнги. — Как насчет того, чтобы поиграть попозже в снежки? — перебивает их Чимин. — Отличная идея, — с ходу соглашается он, а затем опять грозно смотрит на Тэхена. — Тоби пизда. И они в самом деле вываливаются на улицу после небольшого завтрака, над которым единогласно было решено не заморачиваться. Юнги, который забыл и про похмелье, и про свое плохое настроение с утра (которое, если честно, уже давно перетекло в день), не сразу понимает, как оказывается в команде с Чонгуком. Наверное, это логично, потому что Тэхен ни в жизнь не станет обстреливать Чимина снежками, но Юнги все равно недоволен, потому что ему уж очень хотелось закидать снежками не только Тэхена, но и Чонгука, ибо слышь, малой, совсем что ли страх потерял со своим «мы квиты»? Они еще не успевают начать играть в войнушку, как в Юнги уже летит что-то; он на автомате выставляет перед собой руки и ловит перчатки, кинутые ему Чонгуком, который садится на корточки и начинает сгребать пальцами снег. — Надень, — по его губам скользит улыбка, — а то отморозишь руки раньше, чем слепишь первый снежок. Первая реакция Юнги — отхлестать Чонгука его же перчатками, но вместо этого он сварливо ворчит и надевает перчатки, которые оказываются ему почти как раз. Он сжимает и разжимает ладони пару раз, пытаясь свыкнуться, а потом ему в затылок прилетает снежком. Тэхен ржет, когда Юнги оглядывается, но его веселье длится недолго — он поскальзывается, пытаясь спрятаться за одно из деревьев около дома, и плюхается задницей прямо в снег. Чонгук, слепивший не снежок, а настоящие орудие убийства, срывается с места и с размаху шлепает им Тэхену на шапку. Юнги злорадно скалится, наблюдая за тем, как тот фыркает и вертит головой, стряхивая с себя снег, а затем отбегает в сторону от дороги и садится на корточки. Игра, которая предполагалась шутливой, действительно перерастает в настоящую войну, в которой они точно задействовали весь снег, что был поблизости. Чимин то и дело ржет, ловко уворачиваясь от снежков Юнги, но на помощь приходит Чонгук, и тому становится уже не до смеха — визжит и прячется за Тэхена, который стойко принимает на себя удар. Скоро становится ясным, что ни одна команда не победила — победил Чонгук, потому что Юнги под конец просто стоит и смотрит на то, как он валяет в снегу и Тэхена, и Чимина. Он не сразу понимает, что улыбается. А когда понимает, то не чувствует себя от этого странно или неправильно. Юнги думает, что ему хорошо. Что, наверное, не зря позволил Тэхену все взять в свои руки. Что не зря согласился приехать сюда. Не зря не стал прятаться в комнате и не пресек в зародыше чужие попытки шагнуть к нему ближе. И от этих мыслей словно легче становится — вот там, внутри, где сердце бьется, на которое Юнги давно махнул рукой. Ему удивительно хорошо прямо сейчас, и он даже не против, чтобы этот день продлился чуточку дольше. Рождество не виновато в том, что случилось год назад. Вообще никто не виноват. Возможно, только Юнги, который слишком увяз в прошлом и бесконечных отказах самому себе, боясь признать, что все имеет свойство заканчиваться. А ему — нужно двигаться вперед. Когда всем надоедает швыряться снежками, они лепят возле лестницы огромного снеговика, у которого вместо носа оказывается не морковка, а палочка сельдерея, притащенная с кухни Чимином. Чонгук громко смеется над повисшими листьями на ее конце, выковыривая сверху две дырки для глаз, в которые потом вставляет две оливки. Перед тем, как начать готовить ужин, Чимин и Тэхен дарят подарки. Юнги получает от них кожаный рюкзак одного известного корейского бренда и жутко смущается, потому что знает, сколько этот самый рюкзак стоит. Ему вдруг кажется, что поездка в Японию, которую он спланировал для них на День Святого Валентина, даже рядом не стояла. А потом ему становится еще более неловко, когда они переглядываются с Чонгуком. Это нормально, что они ничего не дарят друг другу — все-таки всего лишь второй день знакомы. Да и времени не было на то, чтобы купить хоть что-нибудь — пусть даже чисто символически. Но потом Чонгук хлопает его по плечу, улыбается и говорит: «Оставь себе перчатки, я их всего пару раз надевал. С Рождеством!» Юнги — ожидаемо смущен. Они почти два часа возятся с праздничным ужином: Юнги чистит овощи, Тэхен режет их, а Чимин стоит у плиты. Чонгук — носится туда-сюда, то звеня тарелками, то доставая продукты из холодильника. Работа получается на удивление слаженной, и они тратят в два раза меньше времени, чем планировали изначально. Чимин даже успевает сделать хоттток на десерт, и от этого Юнги непроизвольно приходит в восторг — он обожает хотток, а магазинные всегда на вкус не очень. Когда все садятся за стол, за окном уже темнеет. Тэхен выключает свет, а Юнги уже не кажется, что сидеть только при свете гирлянд так уж плохо. Со стороны гостиной слышно потрескивание камина, который им пришлось разводить по-новому, потому что никто не вспомнил о том, что нужно подкинуть пару поленьев, чтобы тот не погас. Юнги какое-то время заворожено наблюдает за отражением мигающих огней на бутылке пива, которую перед ним ставят, и только потом открывает ее. — С Рождеством! — орет Тэхен, который уже немного пьян — успел допить остатки вина после вчерашнего глинтвейна, пока они готовили. Кто-то сегодня точно нажрется. Юнги надеется, что это будет не он — ему вчера хватило. — Мы не Новый Год празднуем пока, но хочу сказать, что желаю вам в следующем году много-много счастья. Пусть все плохое останется позади! Кампай! Они чокаются бутылками. — Уже готовишься к поездке в Японию? — ехидно спрашивает у него Чимин. — Шутишь? Я два года мечтал об этом. Первым делом пойдем в анимешный магазин, я собираюсь купить все тома манги Haikyuu. — О господи. Юнги почему-то пьянеет быстрее, чем наедается — пожалуй, не стоило начинать с пива. Тэхен, однако, выглядит куда более косым, чем он — рассыпается в любви и обожании, то и дело подскакивая со стула, чтобы кого-нибудь обнять сзади. Юнги достается больше всех — видимо, Тэхен и правда слишком рад предстоящей поездке в Японию, и пусть та будет длиться всего несколько дней. Честно говоря, даже завидно немного становится, но не в плохом смысле. Юнги думается, что ему сейчас проще быть счастливым за других, чем за самого себя. Это ведь не так уж и плохо — чтобы другие сделали за тебя то, что ты сам сделать не можешь. А если эти «другие» — это Тэхен с Чимином, то Юнги готов им и вторую поездку подарить, но в этот раз на две недели и куда-нибудь в Штаты. — Ты хороший друг, — шепчет Чонгук, пока Тэхен занят откупориванием бутылки вина, споря с Чимином, которому надоело вино и захотелось виски с колой. — Хороший хен, — поправляет его Юнги. — Да, — улыбается Чонгук, — хен. А куда ты сам бы хотел поехать, хен? — Не знаю, — он допивает вторую бутылку пива залпом и косится на тарелку с хотток, которыми грезит уже целый час, — куда-нибудь, где можно спокойно ходить в свитшоте, не боясь, что замерзнешь или сдохнешь от жары. — А мне нравится, когда жарко. Душу бы продал за две недели в Таиланде, — Чонгук, наклонившийся к нему, выпрямляется и принимает из рук Тэхена полный бокал вина. Юнги вдруг думает — всего на долю секунды, — что готов купить первые же горящие путевки в Таиланд. Подумаешь, жарко. Подумаешь, сдохнуть можно. Зато море, песок, а еще старый Бангкок, который, как он слышал, просто охуителен. И Чонгук. Чонгук бы точно был счастлив. И почему сделать счастливыми других иногда проще, чем самого себя? Тэхен, громко отпивающий вино из бокала, давится, когда тапает по экрану смартфона, который только что достал из кармана штанов. Юнги, только взявший свой первый хотток, непроизвольно хмурится, наблюдая за ним — он уже давно не видел, чтобы Тэхен так резко менялся в лице. Чимин, который все же урвал себе виски с колой вместо вина, наклоняется к нему. — Что, опять какие-то девки тебе пишут? — Нет, — Тэхен заметно нервничает, — ничего такого. Никто мне не пишет. Чимин щурится, отодвигая от себя стакан. — Что-то мне слабо верится. — Да даже если и пишут, какая разница?! — А ну покажи, — Чимин пытается выхватить чужой телефон, но Тэхен даже пьяным оказывается весьма прытким — судя по всему, слишком сильно не хочет делиться увиденным. Но Чимин пользуется запрещенным приемом — начинает щекотать его, и Тэхен мгновенно разжимает руки. — Стой! Юнги немного смешно от этой картины. Всего несколько секунд смешно, потому что Чимин в лице меняется так же резко, как и Тэхен с минуту назад, когда смотрит на экран смартфона. Он бросает на Юнги беглый взгляд и кладет телефон на стол, переворачивая экраном вниз. — Ну что? Может, все на виски с колой перейдем? А то все вино да вино, — натянуто смеется Чимин. — Что случилось? — Юнги становится не по себе. — Ничего, — подозрительно поспешно отвечает Тэхен, — все круто. Ну, так что? Всем виски с колой сделать? — Ребят, — напрягается уже и Чонгук, — в чем дело? Юнги, пользуясь тем, что Тэхен зависает, подбирая ответ, перевешивается через стол и хватает его телефон. И сразу же срывается с места, начав на ходу вводить пароль, который Тэхен никогда не менял; забегает в гостиную, слыша топот ног позади. И тормозит прямо возле елки, когда экран снимается с блокировки. Юнги чувствует, как вниз по телу сбегает дрожь. Где-то там, очень-очень глубоко внутри, что-то начинает кричать и биться в истерике. Юнги — молчит, всеми силами контролируя выражение своего лица. Смотрит на фотографию на экране и молчит. Молчит так громко, что закладывает уши. — Юнги, — тихо зовет Тэхен. Он нажимает на кнопку сбоку телефона, отключая экран, и отдает его Тэхену. Идет к лестнице, так и не встретившись ни с кем взглядами. Ему тихо и громко одновременно. Звуков извне нет почти, зато внутри — перепонки от криков срывает. Юнги заходит в свою комнату и как во сне тянется к рюкзаку. Шарит по всем отделениям, находит то, что искал, в боковом кармане — пачку сигарет, в которой всего одна сигарета. Но ему этого вполне хватит. Никто ничего не говорит ему, когда он спускается со второго этажа, накидывает на себя куртку и выходит из дома. Гирлянды, которых больше всего на веранде, заливают снег то синим, то красным. Юнги прикуривает от зажигалки, спрятанной прямо в пачке, и смотрит вдаль — в ту часть леса, где вчера скрылись они с Чонгуком. Полынья в центре озера, которую в потемках сложно рассмотреть, все еще на месте. Может, и в жизни так же? Как бы холодно ни было, в сердце всегда останется островок, который просто не может покрыться льдом. Убеждаешь себя, что тебе плевать, а в итоге срываешься и нарушаешь данные себе же обещания. Юнги выдыхает дым и глядит на снеговика возле лестницы. Может, его колотит просто, а может, температура на улице и правда снизилась, но Юнги замерзает быстрее, чем успевает докурить. Зажимает сигарету зубами и засовывает руки в карманы куртки, нащупывая в одном из них что-то мягкое. Перчатки Чонгука, точно. Он достает их, смотрит какое-то время, а потом надевает, почему-то думая про Таиланд. Про море, песок и старый Бангкок. Про жару, которую ненавидит. Юнги выкидывает скуренную до фильтра сигарету и спускается по лестнице. Пересекает узкую дорогу и подходит к нетронутому полотну снега, что блестит в свете гирлянд. Запрокидывает голову и понимает, что сегодня облаков на небе нет — оно чистое настолько, что видно звезды. Господи, настоящие звезды. Юнги ни разу в жизни не видел их в таком количестве. Он криво улыбается, поворачивается к коттеджу лицом и, раскинув руки, неуклюже падает назад, здорово отбив себе по пути копчик. Но ему плевать как-то. Юнги лежит в снегу в расстегнутой куртке, таращится в усыпанное звездами небо и думает вдруг, что он скорее всего так и останется навсегда чем-то черным на чем-то белом. Прямо как сейчас, наверняка выделяясь в своей темной куртке на снегу. А звезды, блять, они — белое на черном. Какая ирония. — Эй, — Юнги настолько увлекается разглядыванием вечернего неба, что даже не слышит, как открывается дверь коттеджа. Как снег хрустит под чьими-то ногами, и шаги прекращаются возле него. Он приподнимает голову и видит почему-то не Тэхена, чье вторжение в свое пространство мог бы объяснить, а Чонгука, который стоит, низко опустив голову. Юнги моргает и падает головой обратно, чувствуя, как намокают волосы от тающего под ним снега. — Почки застудишь, если будешь долго лежать вот так, — Чонгук все еще не решается ступить в сугробы, в которых валяется Юнги. — Пойдем в дом? — Нет, — отрезает он, но в его голосе нет грубости или раздражения. В его голосе просто нет ничего, кроме бесконечной усталости. — Хочу лежать и смотреть на звезды. — Хорошо, — почему-то не спорит Чонгук, — хорошо, смотри. Но можешь подняться буквально на несколько секунд? Юнги в замешательстве снова приподнимает голову, а потом решает, что терять ему нечего — особенно, если его не выгоняют отсюда. Он с трудом встает, слегка заваливаясь вперед, а Чонгук прытко дергается вперед, заходя ему за спину. Юнги только и успевает, что задержать дыхание, когда его тянут обратно в снег, и через пару секунд он снова таращится в звездное небо, лежа прямо на Чонгуке. — У меня куртка теплее, — сконфуженно объясняют ему, — а еще ты шапку не надел. Юнги растерянно хлопает глазами, подбирая к себе руки, складывает их на груди и чувствует не то, что неловкость — ему кажется, что в его жизни ни разу не происходило чего-то, что можно сравнить с тем, что происходит сейчас. Он лежит на другом человеке, который по какой-то причине решает, что лучше сам будет морозить задницу, чем даст это сделать кому-то другому. Лежит, таращится на звезды и даже забывает лишний раз проклясть гирлянды на веранде, что слепят глаза. — Они рассказали тебе, да? — понимает Юнги, когда Чонгук немного ворочается под ним и кладет руки на его куртку. — Рассказали, — он не видит смысла отрицать очевидное. — Мне жаль. Юнги давит в себе смех, но тот все равно рвется из него — сухой и безэмоциональный. Он тянет одну руку вбок, сгребая ладонью снег. Лепит снежок, не сводя взгляда с неба. — А мне нет. — Разве? — Разве, — настаивает Юнги, не глядя, швыряя снежок в сторону коттеджа. Возможно, он бы чувствовал себя более неловко, если бы другие чувства не перекрывали все, что он ощущает сейчас. Они молчат неприлично долго — настолько, что Юнги успевает забыть, что не один валяется на снегу, таращась в темное небо, звезды на котором даже через сто лет не дадут ему ответов, которые он так ищет. — Ты так сильно его любил? Вопрос Чонгука застает врасплох; пальцы Юнги, сгребающие новую порцию снега, замирают, а он — будто смотрит в небо по-новому. Да, он любил. Да, он думал, что готов всю жизнь провести с этим человеком. Да, он был уверен, что больше ни на кого не сможет смотреть так же, как на него. Но потом его бросают накануне Рождества, оставив одного в окружении гирлянд, от которых не светло, а бесконечно темно. — Да, — соглашается Юнги, — любил. Но какая сейчас разница. — Большая, — руки Чонгука скользят по его куртке и в какой-то момент обхватывают его целиком. Может, и большая. Может, даже большая настолько, что Юнги себя еще несколько лет по кускам собирать будет. Потому что, честно, он любил. Думал, что счастлив. Думал, что праздника лучше Рождества не существует, потому что они познакомились в Сочельник. Юнги много чего думал, прежде чем ему отправили то смс вечером двадцать четвертого декабря: «Прости, я не могу так больше». Юнги не может тоже — не мог весь последующий год. Он свое сердце собрать сам уже и не сумеет, наверное. Особенно в Рождество, которое было чужим любимым праздником. Праздником, в который они познакомились. И накануне которого ему отправили горькое и такое паршивое «прости». Юнги правда надеялся в тайне, что прошедший год хоть немного сгладил в нем нарывы. Надеялся, но потом видит на Фейсбуке его фотографию с потрясающе красивой девушкой, на безымянном пальце которой кольцо. И подпись: «Я еще никогда не был так счастлив». Юнги ржет с отчетливо ощутимым безумством на выдохе. — Твой бывший — мудак, — сердито выдает Чонгук, а Юнги еще смешнее становится. — Не смейся, я серьезно. Он мудак. — Нет, — Юнги вертит головой, елозя затылком по чужой куртке, — он все верно сделал. Не нужно насиловать себя чувствами, которых в тебе нет. Не нужно пытаться выдавить из себя любовь, которую ты перестал испытывать. — Все равно мудак, — возмущается Чонгук, а Юнги снова смеется. — Хочешь, отомстим ему? — Каким образом? — Не знаю, — его руки сжимают вокруг Юнги крепче, — мы можем сделать селфи на фоне елки. Выложишь в инсту и подпишешь «лучшее Рождество в моей жизни». — У меня нет инсты. — Ну на Фейсбук. — Не уверен, что он это увидит, — кривится Юнги. — Брось, — он буквально телом чувствует, что Чонгук улыбается, — все чекают соц.сети своих бывших, это закон жизни. Он какое-то время лежит, не двигаясь, а затем непроизвольно икает — слишком холодно, чтобы валяться вот так на снегу. Чонгук, напротив, лежит, совсем не двигаясь, — и только его руки крепко прижимают к себе Юнги, который то и дело ворочается. — Чонгук, — напряженно зовет он. — М? — Мне что-то упирается прямо в задницу. — Это мой телефон, — спохватывается Чонгук. — Почему твой телефон решил упереться в меня именно сейчас? Они оба молчат несколько секунд, а потом одновременно подрываются с места, что становится ошибкой, потому что они путаются в конечностях друг друга — прямо как вчера — и падают обратно в снег, истошно копошась. Юнги на четвереньках отползает в сторону, выплевывая снег, и пытается подняться на ноги, сразу же падая обратно, потому что Чонгук хватает его за щиколотку и тянет на себя. Все игры в снежки стоило оставить еще днем, но Юнги поразительно плевать — он лепит Чонгуку снегом прямо за шиворот, заставляя взвизгнуть. Они катаются по поляне, стараясь окунуть друг друга в снег как можно сильнее, но Юнги предсказуемо проигрывает, когда на него садятся сверху и скользят ледяными пальцами по шее. — Иди на хуй! — орет он, сбрасывая с себя Чонгука; лепит не снежок, а бомбу, подрывается с места и начинает преследовать Чонгука, который, громко смеясь, бежит в сторону коттеджа. Они сталкиваются около веранды, чуть не падая на снеговика, крепко схватившись друг за друга. Чонгук тормозит их падение, перехватывая Юнги одной рукой; они таращатся друг на друга несколько секунд прежде, чем разжать руки. — Давай, — выдает Юнги, стягивая с себя чужие перчатки. — А? — не понимает Чонгук. — Фотка. Давай сделаем фотку, — он засовывает перчатки в карман и пинает дверь, — я хочу сделать эту блядскую фотку. Вопреки ожиданиям, ни Тэхен, ни Чимин не говорят ничего, когда Юнги заходит внутрь дома. Они оба молчат, провожая Юнги напряженными взглядами, а тому почти смешно становится, потому что, господи. Да, ему больно. Да, его рвет на части. Но ему так хочется, чтобы Рождество, которое так ждут другие, было ярким и теплым — если не для него, да пусть хоть для кого-то. Юнги больно, но он все равно счастлив — потому что Тэхен, потому что Чимин. Потому что эти двое — его личное спасение, которое он отрицал так долго, что успел наполовину умереть. А еще — потому что Чонгук. Чонгук, которого он вообще не знает, но который решил, что лучше замерзнет сам, чем даст это сделать кому-то другому. Который отдал ему свои перчатки. Который боялся его, а теперь совершенно страх потерял. Чонгук обычный, но сейчас почему-то кажется пиздецки красивым и нереальным, и от этой мысли у Юнги отшибает мозг. — Давай, пока я не передумал, — ворчит он, хватая свой телефон, что все это время сиротливо валялся на диване в гостиной. Чонгук тащит его поближе к елке, пьяно смеясь (успел отпить из стакана, который ему по пути всунул Тэхен), и отбирает у Юнги смартфон. Включает камеру. — Улыбнись, — просит Чонгук и улыбается сам; срывается, начиная хохотать, и вжимается лбом в плечо Юнги, который всеми силами пытается сделать адекватное выражение лица. — Ладно, хорошо, все, — он становится серьезным, глядя в камеру, а потом широко улыбается, нажимая на затвор. — Эй! — возмущается Юнги. — У меня было тупое лицо! — Тогда еще раз, — решает Чонгук и, улыбнувшись мило настолько, что у Юнги начинает сводить зубы, снова тычет пальцем на экран. — Эй, хен, — зовет он, явно недовольный чем-то. Юнги напряженно смотрит на экран своего же смартфона, пытаясь решить, с какого бока его лицо будет выглядеть симпатичнее. А потом вздрагивает, когда Чонгук тычет локтем ему в ребра. — Хен! — Да что? — не выдерживает он, поворачивая голову. Юнги за свои двадцать шесть подготовился ко всему: к потере работы, к одиночеству, к нашествию, блять, инопланетян, к апокалипсису. Но не к тому, что его будут целовать малознакомые Чон Чонгуки, крепко прижимаясь губами. Юнги даже глаза закрыть забывает, когда его порывисто целуют, почти сразу отстраняясь — сразу следом за щелчком затвора блядской камеры на телефоне. — Покатит, — довольно улыбается Чонгук, рассматривая фотографию в телефоне, и не замечает, как Юнги начинает кипятиться до миллионных градусов, исходясь пузырями. — Ты! — со злостью выдыхает он. — Что? — испуганно уточняет Чонгук. — Я подумал, что так будет лучше всего и- — Убью, сука! — орет Юнги и почти хватает его обеими руками, но Чонгук уворачивается, припуская в сторону кухни. Тэхен, который все это время стоял на пороге, подхватывает выроненный Чонгуком телефон и вытягивает губы в букве «о». Юнги, неловко тормозящий на паркете, разворачивается на сто восемьдесят и: — Еще одно «о-ля-ля», и я перееду в Японию! Бред. Полнейший бред. Юнги бегает по кухне, наворачивая круги вокруг обеденного стола, пытается ухватиться за толстовку Чонгука, но тот куда быстрее, чем он сам, — уворачивается и делает выпады в сторону, истошно хохоча. Юнги — странно. Ему странно настолько, что он становится жутко медлительным, на мгновение забывая, что хотел кого-то там схватить и надавать по щам. Юнги ненавидит Рождество. Он ненавидит гирлянды, елки, чужое восхищение накануне. Юнги терпеть не может этот праздник, но забывает об этом разом, пока носится по всему первому этажу, пытаясь схватить Чонгука за капюшон кофты. Чонгук — смеется. Юнги — немножко помирает и совершенно беззвучно. Он не особо запоминает, как они ложатся спать, потому что выпивает все виски с колой, что Чимин так хотел приберечь для себя. Юнги отрубается где-то между — в полете — и даже не чувствует себя виноватым, когда просыпается посреди гостиной с крепко прижатой к груди диванной подушкой. Лежит так почти полчаса, смотря на потухший камин, и думает, что этот позор никогда в жизни не переживет.

It’s alright if it’s weird The moment you pass the limit of your sleeping senses

Чимин, который спускается со второго этажа первым, с безмятежным лицом варит кофе. Юнги это заставляет расслабиться и выползти из-за дивана. Он невольно напрягается, когда перед ним ставят кружку; ожидает глупых шуток в стиле Тэхена, вопросов, еще чего, но Чимин вместо этого споласкивает турку и начинает делать новую порцию кофе, тихо напевая про себя какую-то старую песню. Кажется, это Genie. Юнги аж тошнить от смеха начинает в этот момент. Они разъезжаются молча. Это странно с одной стороны, но до надрыва понятно с другой. Никто не говорит ни слова, пока они собирают вещи. Все молчат, пока Тэхен сгребает последний мусор в пакет, составляя у выхода. Все молчат, пока они сидят на ступеньках веранды, начиная стучать зубами, ибо машина запаздывает. Юнги чувствует себя оглушенным. У него снова похмелье, у него в руке пакет с дорогущим подарком, ему странно и непонятно. Он сидит на верхней ступеньке веранды, проклиная себя за лишний бокал вина вчера, и смотрит на Чонгука, который самый бодрый из них всех — ходит туда-сюда поперек дороги в ожидании машин, которых теперь должно быть две. Они разъезжаются молча. Чимин обнимает его мимоходом, залезает в первую машину и больше не оглядывается. Юнги — странно. Ему странно до жути, когда он забирается на заднее сиденье второй машины и смотрит на Чонгука. Они смотрят друг на друга одновременно — и обоим как-то неуютно словно. Обоим непонятно и чуточку стремно, потому что да — они чужие друг другу, но… Юнги нужно побиться лбом об стекло, потому что, сука, ему больше не хочется быть чужим. Господи, насколько же он глуп в этом желании? Он достает из рюкзака упаковку с наушниками, которые купил на вокзале еще пару дней назад и которые так и не вскрыл до этого момента. Чонгук наблюдает за его действиями, а потом смеется: — Ты любишь Марвел? — Нет, — удивляется Юнги, — я просто- У него в руках — наушники с Железным Человеком. Он ведь купил их просто потому, что боялся остаться ни с чем. Юнги мнет провода меж пальцев, и его мысленно бросает то туда, то сюда. Такси сменяет автобус, время тянется, но даже автобус подъезжает к вокзалу — сдает с потрохами; Юнги, который все это время сидел позади Чонгука, слегка проваливается куда-то вглубь себя. Он встает, достает рюкзак с верхней полки и рвется в сторону водителя. — Я выйду здесь. Юнги стоит какое-то время напротив лобового стекла. Внутри — полный пиздец. Там обручальные кольца, ушедшее счастье, чужие улыбки. И там пиздецки больно. Юнги оборачивается. Ерошит волосы Тэхена по пути и бросает на колени Чонгука наушники, которые достал из упаковки, но так ни разу и не использовал. — С Рождеством, — негромко говорит он. Юнги выскакивает из автобуса и почему-то думает, что больше никогда в этой жизни Чонгука не увидит. Несмотря на то, что у них общие друзья. Несмотря на то, что они, возможно, сами могли бы стать друзьями. Юнги просто знает — они не смогут. Он бежит вперед по дороге, игнорируя автобусы, что останавливаются у каждой остановки. Он может сесть на метро, но ему не хочется — Юнги хочется бежать. Бежать, бежать, до края света. Может, он хоть там найдет ответы на все вопросы. Он тормозит лишь у остановки, которая последняя — если не сядет на метро сейчас, придется ждать автобус, который здесь ходит раз в полчаса. Юнги склоняет голову, пряча руки в карманах куртки. Внутри — перчатки Чонгука и наушники, которые сломались пару дней назад. Юнги смотрит на первое и хочет убиться при взгляде на второе. Надевает перчатки и, набрав полную грудь воздуха, размахивается и кидает наушники на проезжую часть. Юнги ненавидит Рождество. Ненавидит гирлянды, елку, подарки с огромными бантами. Он ненавидит этот праздник, но, едва переступив порог квартиры, бежит на кухню и достает из шкафа бутылку портвейна, которую, как он думал, никогда не выпьет. Он не смог запомнить даже фамилию Чонгука. Не знает, где тот живет. Чем живет. Не знает номер телефона. И хочет ли видеть в своей жизни кого-то, кто хоть близко похож на Юнги. Он ненавидит Рождество, ненавидит себя и эту кашу внутри, но достает из шкафа ту самую огромную снежинку и вешает на окно. Смотрит на нее, чувствуя себя непроходимо глупым, и жмурится. Юнги ненавидит Рождество, которое — как живой памятник счастья, что он утратил, но все равно брыкается вдруг и хочет драться сам с собой. Старая гирлянда, которую покупал еще Тэхен, вспыхивает синим, когда Юнги втыкает штекель в розетку. Рождество уже прошло давно, когда Юнги жутко напивается и едва попадает пальцами по клавишам. Бесится и хватается за телефон. Зависает немного, когда смотрит на фото, где они с Чонгуком просто — рядом. Оба улыбаются, оба теплые, оба живые словно. Юнги кривится и свайпает вбок. И публикует на Фейсбуке именно последнее фото, за которое еще недавно хотел убить. Расслабляется немного, наливая полный стакан портвейна, но следом напрягается настолько, что уже даже пить не хочется. Юнги написал: «Лучшее Рождество в моей жизни», как ему и завещали, обнимая тогда на снегу. Юнги думал, что это увидит лишь он, но это в итоге видит словно весь мир, потому что: «О господи! Он такой красивый! Братья есть?!» «Нихуя себе, очень неожиданно». «Я видела его в дораме!» «Оппа, ты мудак! Я всегда знала, что у тебя знаменитости в друзьях!» Юнги немножко потерян и скован в своих мыслях, которых так же много, как ласточек по весне. Ему так хочется съежиться и удалиться отовсюду, но потом он видит комментарий, которого быть вообще не должно: «Как насчет еще одного поцелуя в полночь на Новый год?» Юнги думает, что ему пиздец. Он никогда не пытался найти Чонгука в соц.сетях, но тот вдруг пишет ему сам, и он не может не пройти по ссылке. Пройти и сдохнуть. Потому что Чон Чонгук — это бесконечное поле и клевер, который он фотографирует словно до боли упрямо. Чон Чонгук — это Рождество, которое Юнги ненавидит. Это синие огни и наполовину увядшие ландыши, которые Чонгук не понятно, где успел взять. Это звезды, которые белые на черном. Он кликает на ссылку, заходя на чужой профиль, и задерживает дыхание. Никогда в жизни этого не делал. Вверху страницы Чонгука — фото, которое Юнги знакомо, но в то же время нет. Он почти слышит, как Тэхен орет «о-ля-ля», а сам заходит в комментарии. И пишет: «Можно и не только в полночь». Юнги проседает в кресле, когда ему приходит запрос в друзья. Но в этом запросе нет приевшихся «привет» или «как дела». Чонгук пишет: «Спокойной ночи». И Юнги отвечает: «Спокойной».

Take me to that beautiful place