Часть 1
23 декабря 2020 г., 11:55
Примечания:
вышло мрачновато, слегка хаотично, но я к этому и стремилась
***
С неба падают холодные капли. Дождь за окном накрапывает, и под ним тяжелеют пряди, становятся темнее от влаги. Алые пятна из-за воды расплываются и становятся уродливыми кляксами. Ламбо хмурится и усталым взглядом обводит пространство. Ему кажется, что перед глазами ничего нет, кроме капающей со стены крови, сделавшей вместо светло-зелёных стен бурое нечто. Пальцы пробивает дрожью и сводит, Бовино сам будто находится вне времени. Отчего-то в горле появляется ком и становится невозможно вдохнуть и выдохнуть. И ещё раз, ещё… В ушах шумит радио из тех времён, когда он был маленьким ребёнком в огромной Италии и воровал виноград с плантаций главы Семьи. Мальчик любил вслушиваться в бодрые голоса ведущих и чарующие тембры певиц, бормотал под нос слова из их песен о любви и разлуке, сердцем предчувствуя, что ему не стоило знать то, о чём говорили строчки, которые он беззвучно шептал маме на ночь, вжимаясь в её руку. Мама в такие моменты гладила его по голове и что-то бормотала, сливаясь с тенями, расползавшимися по потолку и углам. Голоса с радио почти сливались в его воспоминаниях с голосом матери. Жужжание и помехи, возня где-то сбоку, а затем отчаянный вопль. «По радио передают стрельбу и крики? Мамочка, ответь мне. Мне страшно, где ты?» Мама оставила ему после своей смерти невероятную силу и кошмары по ночам. Силу, что была дарована не каждому и способна нести разрушения, оставлять в земле внушительные кратеры. Пламя Грозы, колючее, всклоченное и сияющее зелёными искрами в полумраке комнаты вместе с жёлтым светом ночника, сводило ему мышцы и словно дробило кости — больно, больно, больно… Ламбо горел. Ему не нравилось. Пламя наливалось злобой, а мама оставила его одного. Отец его не обнимал. Сестра не трепала по кудряшкам и не хвалила, когда малыш нёс ей рисунки, сделанные в порыве восторга. Ламбо тянул к ним руки и сталкивался с равнодушием, от которого его раньше спасали мамины руки. Сердце пронзало насквозь иголками, закалёнными в огне, и ребёнок цеплялся за них, надеясь, что получит хотя бы такое тепло. Даже если будет тяжело и неприятно. Это же тепло. Должно стать легче, дыхание станет чище, если мальчишка заснёт без хрипов боли. Поболит и перестанет, так говорила мама. У кошечки болит, у собачки болит… И Ламбо понимал, что у него не пройдёт. Он с этой болью оставался неделим. Молния бьёт в одно и то же место не дважды — он уже сбился со счёта. Электрический ток ползёт вместе с тенями, киллер давит крики подушкой и не понимает, где сейчас находится. — Ламбо? — И-пин трясёт его за плечо, ласково убирает с лица угольно-чёрные кудри и заглядывает в глаза, стараясь отыскать там что-то, способное выдать какую-то определённую эмоцию. — Ты в порядке? На её слова Бовино молчит, лишь уголок рта дёргается вверх и выдаёт нервную усмешку. Гром в ушах искажает слух и не позволяет очутиться в реальности. Взгляд заполоняют чёрные пятна, маячат впереди, а если закрыть веки — продолжают докучать и шатать хрупкое спокойствие из стороны в сторону, как на качелях. Много лет назад мрачный Гокудера выводил маркером на рогах его пятнистого костюма «Тупая корова» и твердил, что он прекратит игры в дружбу очень скоро, разочаруется в жизни и поймёт, что оно того не стоило, и Бовино кивал, когда внутри него заливался слезами пятилетний ребёнок, сжимающий в ладони гранату. Непозволительно скоро игры стали злой реальностью. Он бы отмотал время вспять. — Я в порядке, — лжёт легко, не испытывая никаких мук совести — честные методы в мафиозных кругах не в фаворе. И-Пин нравится его враньё точно так же, как и игра в мафию, которую им вновь и вновь предлагал крошечный Реборн, пряча чёрные глаза-бусинки под шляпой. Лезть в душу получалось со скрипом ещё лет семь назад — и в какой-то момент они перестали быть друзьями, а Аркобалено Солнца оказался прав, заставляя Ламбо смотреть в глаза маленькой девочке, рыдающей от ужаса и липкого отчаяния, и давить на курок до того момента, пока та не прекратит дышать. Бовино неистово надеялся, что перестанет существовать вместе с ней. Дружбы не существует, если ты режешь глотки по утрам и только потом пьёшь кофе, оседающий на зубах золотистым слоем и горьким вкусом на языке, чтобы организм взбодрился. Ламбо считает, что кофе не может его взбодрить уже года три и что из друзей у него только кольцо Грозы, треск которого вторит погоде и выстрелам с таким же невыносимым для слуха шумом. Артефакт, доставшийся ему по крови, казался единственной отдушиной среди итальянского зноя, пропитанного смертью и порохом, и вина в бокалах с тонкими ножками. «Выпьем! За ваше здоровье, друзья!» — хохочет близко, непозволительно близко партнёр по нелегальному бизнесу, крепко жмёт руку Саваде Тсунаёши, смотрящему с плохо различимым пренебрежением и скукой. Звон стекла, фальшь и гадость, остающаяся невидимыми следами на коже. Ламбо нельзя уйти, зато можно не улыбаться. Он выступает на этом вечере как телохранитель: его задача — пугать желающих выпустить обойму в сияющий лик Дечимо Вонголы и стрелять, если желание пересилит страх и люди возьмутся за оружие. В мафии нет слова «друг». Есть только «клиент», «враг» и «союзник». Как-то ему сказали, что последнее слово — это лишь вежливость, осколками впивающаяся в глаза, чтобы ты не смыкал их по ночам и держал пушку ближе к телу. Союзники хуже клиентов и врагов вместе взятых.***
Трель мобильного телефона эхом ударяется о стены особняка близ Намимори и растворяется в звенящей тишине. За окном всё ещё мерзкая слякоть, а дома ждёт светило семьи Савада, совершенно не похожее на холодного сына, выросшего из робкого подростка в убийцу мирового масштаба. Ламбо выдыхает сквозь зубы, пока его колотит от напряжения и усталости. Он опирается на стену лбом, холод пропитывает каждую клеточку тела, а кожу морозит, словно Бовино лихорадит. Возможно, он и вправду болен. Пока что ему не до больничного: покушения на мать дона Семьи воспринимаются им слишком остро. Намного острее, чем кровным сыном Савады Наны, который тем самым доном и является. Китаянка качает головой и отходит от него на расстояние, а вскоре отряхивает подол сарафана, усеянного пышными гроздьями сирени. Блёстки переливаются в свете ламп, подол покачивается вслед за движениями белоснежным облаком из ткани. И-Пин словно порхает с места на место, стряхивая с ножа алые капельки — фея, запачкавшая крылья красной краской. — Кто звонит? — Не знаю, — шипит итальянец. «Не хочу брать трубку», — шелестит в мыслях, будто осенняя листва, утопающая в багряных тонах. Лишь бы не кровь. Поднимает глаза. Светлая зелень маячит перед ним, лишённая даже самого маленького красного пятнышка. Не кровь. Под ногами валяется труп. Мужчина похож на тряпичную куклу. Если бы Ламбо захотел, смог бы руки и ноги оторвать просто так. Но его желание глумиться над мёртвым ниже нуля. — Ответь, — поджимает губы девушка, и её косы резко начинают раздражать, злит её доброжелательное лицо и вздёрнутые уголки губ. Ей точно не следует верить. — Алло, — спрашивает Ламбо, когда не глядя включает на громкую связь человека по ту сторону связи. Лишние мысли лезут в голову. — Дети, вы там как? — спрашивает Нана, а изнутри выползает страх и цепляется за чужой голос своими липкими паучьими лапками, как за спасительную соломинку. Этот голос, полный нежных нот, ласкает слух и невольно расслабляет тело, уносит воспоминаниями в далекое детство, но потом резко возвращает в реальность. У Ламбо замирает дыхание. Изо рта хочет вырваться жалобный скулеж, как у собаки с торчащими от голода рёбрами. Руки дрожат. Он не может вымолвить ни звука. И-Пин приближается стремительно, выдёргивает телефон из онемевших пальцев и одаривает жёстким взглядом. Её голос звучит уверенно и жизнерадостно, пальцы не деревенеют от липкого ужаса, сковывающего всё внутри коркой льда: — Покупаем ножи. В магазине, что от дома в нескольких кварталах. А что? Нож, которым она пригвоздила человека к стене, вошёл в кожу, а до этого рассёк так, что видно мясо, и залил пол тёмной кровью. И-Пин убивает с детства, не понимает, почему нормальные люди не могут лишить кого-то жизни, и пожимает плечами. Ламбо боится, что она принесёт этот самый нож в дом к человеку, открывшему ему глаза на то, что есть мир вне мафии. Мир, полный разных ярких красок, в котором человека могут любить просто за то, что он находится рядом. Молнии оплетают шею красивой петлёй и замахиваются вбок. И-Пин отходит подальше, на уровне инстинктов чувствуя опасность. — Зачем? — удивляется женщина, Бовино представляет её улыбку, а его сосуды словно перемыкает, потому что кровь застывает в жилах и тело норовит врасти в землю. Она в порядке, и он теперь тоже. — Дома ведь всё есть. Не тратьте деньги на новые, хорошо? И возвращайтесь поскорее, я готовлю пирог с виноградом, так редко удаётся вас порадовать. Ламбо ведь его так любит! Ты же всё ещё любишь? А то мне время от времени кажется, что уже разлюбил… Скажу по секрету, у меня есть пакетик с леденцами. Меж рёбер что-то ворочается, проклёвываются мягкие стебли и душистые травы, топорщатся во все стороны жёлтые лепестки. От слов человека, протянувшего руку тогда ещё одинокому мальчику, хочется рассеяться по ветру и пропускать потоки прохладного воздуха сквозь пальцы, жадно глотать эту свободу и счастливо смеяться, закружив по комнате. Нана встречает их на крыльце с тёплой улыбкой, прикосновениями вызывает трепет. Ламбо жмётся к ней, обнимает за хрупкие плечи её маленькую фигурку и не может понять, как такой светлый человек оказался повязан браком с мерзким чудовищем. С монстром, каким стал и сам Бовино, пусть и не полностью. Воспоминания, как ножи, протыкают Ламбо голову. Протяжно воет радио на кухне, звуки пианино колотят от малой октавы до первой, слышен низкий звук и почти что писк, а представленные киллером клавиши рябят чёрно-белым перед глазами, как жизненные пути, которые он упустил и не смог вовремя догнать. Кислый вкус ягод растекается во рту и издевается, забивая собой всё вокруг лучшим вкусом в его жизни. Тесто после духовки пышет жаром, щекочет и обжигает подушечки пальцев. Кисло — оскомина во рту становится опьяняющей, Ламбо вгрызается в свой кусок, словно опасается, что отнимут. Горько — кофе жжёт кончик языка, а тесто застревает в зубах. Ламбо ненавидит все вкусы, которые только возможны в этом мире, но для блюд, созданных с любовью мозолистыми руками Наны, он готов сделать исключение из всех возможных правил. Начинка отдаёт ему тепло пирога, сотворённого его матерью, и на лицо ползёт непрошенное, мягкое выражение. Ламбо столько хочет произнести вслух. Прикрывает глаза и шепчет одними губами, итальянские слова ласкают слух, но солнцу этого дома, утирающему слёзы фартуком, перепачканным в муке и виноградном соке, не нужно знать язык, чтобы понять. Его втягивают в объятия и ограждают от остального мира. Киллер нарушит любые правила, даже если они будут стоить ему жизни, ведь Нана стала вторым человеком спустя множество лет, готовым любить его по-человечески и обнимать, когда становится отвратительно на душе. И как бы далеко он ни был от неё, преданным останется Ламбо не сильным мира сего, а слабой женщине, подарившей ему дом и калейдоскоп из воспоминаний о детстве, где ему улыбаются в ответ, а материнская ладонь гладит по голове.
