Спасибо, что ты рядом

      Вова осторожными и нежными движениями обнимает Лёшу, проваливаясь в уютные и мягкие объятия, прижимаясь настолько сильно, насколько это вообще возможно, кажется, желая слиться с ним в одно целое. Наверное, если бы это только было возможно, он бы сделал все, лишь бы не расставаться ни на секунду. Сердце так быстро бьётся, а улыбка все никак не сходит с лица, словно ее зашили намертво. Он впечатывается носом к длинной шее, пропуская по телу сотни мурашек. Так хорошо на душе, впервые за долгое время настолько спокойно, и этот запах так будоражит душу, что ему хочется застыть в этом моменте навсегда. Ладони широкими движениями плавно проходятся по спине, заставляя чувствовать себя как за широкой стеной, той самой, сильной и крепкой, за которой тебя никто и никогда не найдёт, не обидит, не заденет. Это переносит тебя в отдельный мир, где существуете лишь вы вдвоём, где больше нет проблем, ссор, перепалок и трагедий.       Братишкину нравится это, нравится каждое движение его парня, как обычные касания заставляют сердце биться так быстро, а душу успокаиваться, как один лишь взгляд будит в нем сотню эмоций, а поддернутые уголки губ заставляют невольно засматриваться. Он зависел от него, жил им. Завтра важный для стримера день - шоу-матч, и он жутко волновался, кажется, но вот уже как минут пять блаженно дремлет в самых тёплых и надежных объятиях.       Хесус медленно зарывается длинными пальцами в светлые волосы, массируя. Поглаживает так нежно и аккуратно, словно маленького котёнка, который боится малейшего шума. И Вове это очень нравится. Он валит парня на кровать, прижимаясь всем телом и вновь обнимает. Старший накидывает на них пушистый белый плед, поворачиваясь. Младший лишь утыкается лицом ему в грудь, пытаясь забыться в приятном терпком аромате, исходящем от его парня. Такой ненавязчивый, такой приятный и родной, что от одного вдоха хочется провалиться в дрему.       Семенюк был благодарен Хесусу за все, что он для него сделал, делает и продолжает делать. За каждую бессонную ночь, проведенную в компании его и бутылки вина, за каждый душераздирающий разговор, за каждый предотвращенный срыв и за каждый остановленный безудержный плач. Лёша лишь слабо улыбался, каждый раз обнимая парня, разрешал ему поплакать у себя на плече, сплетал их ладони воедино и все что-то так тихо шептал на ухо, нечто успокаивающее, слова поддержки, понимания. Губанов лишь наливал бокал вина, выпивая на пару с ним, хоть и не был любителем решать проблемы вот так, а после приглашал парня на танец, в котором младший выпускал все самое тяжёлое, то, что тяжёлым грузом копилось на его добром и наивном сердце. Хес доставал непонятно откуда взявшиеся маркеры и рисовал на чужом теле, вырисовывая замысловатые узоры и рисунки, что собственно делал и сам Вова. И это все помогало, помогало получше алкоголя, курения, одиноких прогулок по ночной Москве, быстрой езды на автомобиле, когда адреналин зашкаливает, помогало получше лезвия, о котором он и вовсе забыл с появлением самого светлого человека в его жизни — Алексея Губанова.       Он пытался оплатить ему той же монетой, старался помогать старшему, пробовал узнать о его проблемах, постоянно переживал, только вот он упустил одно «но» — Хесус, человек выросший и проживший почти всю жизнь в одиночестве, и ему не нужны были такие люди как Вова Братишкин, которые лезут в его сердце и стараются помочь тому, что уже давно стало нормой. Но даже эти загоны Семенюк обсуждал с ним, в очередной раз понимая, что его парень — самый добрый и святой человек, которого он только знает. — Спи, не думай ни о чем, дурачок. — тихо твердит старший, убирая упавшую прядку блондинистых волос со лба.       И вновь он это делает. Вова готов поклясться, что человек рядом с ним чёртов экстрасенс, умеющий читать мысли. Иногда ему кажется, что Хесус обменял часть души на способность читать людей, как открытую книгу. Что бы ни происходило, какой бы пиздец не был вокруг, Лёша всегда был крайне спокоен, его тон был непоколебимым, а глаза все также сверкали ярко-голубым.       Пальцы слегка замёрзли и Братишкин, решив, что итак зашёл куда-то слишком далеко, ныряет руками под тонкую футболку, охватывая худую спину. Он ловит ладонями волну мурашек, пробежавшую по чужому телу и вздыхает громче. Так комфортно и приятно, что хочется большего, сердце вновь учащает пульс, немного заглушая собственные мысли. — Хес… — горячо выдыхает в шею, а после осторожно кусает небольшой участок кожи, чувствуя, как тело под ним дернулось. Он не старается сделать больно, не пытается перевести это во что-то большее, просто Лёша сейчас ему кажется настолько милым и сладким, что захотелось заставить его улыбнуться.       Уголки губ Братишкина приподнимаются в довольной ухмылке, зализывая слегка покрасневшую метку, он проводит щекочащими поцелуями до самого уха, подминая парня под себя. — Вова, это щекотно. — смеётся старший, вновь скрывая смех за ладонью. Семенюк лишь убирает кисть, скрещивая пальцы меж собой и смотрит на своеобразный замок из рук, не переставая улыбаться. Лёша тоже улыбается, так чисто и искренне, что парень забывает на секунду как дышать. Он действительно не понимает за что он, такой проблемный, эмоционально-неустойчивый и вечно недовольный достался такому красивому, спокойному, невероятно доброму и понимающему парню. Он тянется за поцелуем, цепляя нижнюю губу, проводя по ней языком. Старший с ухмылкой на лице не спеша отвечает, медленно переминая пухлые губы, словно пробует их первый раз. И так было всегда, он был таким нежным и аккуратным, что у Братишкина порой сердце не выдерживало и все, что ему хотелось это валить парня на кровать и целовать так долго и так много, насколько это вообще реально.       Губанов крепче сжимает ладонь, второй придерживая родное лицо. Ему определённо нравился Вова, когда они оказывались наедине: такой милый и невинный, такой маленький и боящийся сделать лишнее движение, это был маленький мальчик, который впервые познал чувство влюблённости и все пробовал его на вкус, испытывал. В такие моменты ему просто хотелось обнять своего мальчика и спрятать его далеко-далеко, подальше от чужих глаз, просто сидеть с ним наедине и смотреть в эти убийственно опасные глаза, горящие зелёным блеском, слушать звонкий смех и видеть такую яркую улыбку, которая посвящалась лишь ему одному.       Братишкин отстраняется и смотрит на слегка покрасневшее лицо, растрепанные волосы, небрежно лежащие на широкой подушке, подмечает подсбившееся дыхание и такой невинный, смущенный взгляд с довольной ухмылкой. Хеся смотрит на него, лишь на него, эта улыбка посвящена лишь ему одному. Младший вновь припадает к родному лицу, выцеловывая каждый сантиметр любимой кожи: худые щеки, ровный носик, хорошо вычерченные скулы, горячий лоб и множество коротких поцелуев в набухшие от частых прикосновений губы, от которых на лице Хеса то и дело горела улыбка. — Ахах, Вова, перестань. — смеётся он, ловя чужое лицо, в который раз проваливаясь в наполненный теплотой и любовью взгляд, а после получает ещё один поцелуй. — Я тебя люблю, Лёш. — И я тебя люблю.       Где-то за окном сигналят машины, а улицы заполняются снующими туда-сюда людьми. Тихий ветер заметает морозный снег по улочкам, а внутри квартиры настолько тепло, что растают даже самые сильные ледники, встретившиеся в одиноком плавание. Завтра наступит очередной день, но и он будет прожит не зря, ведь рядом с тобой есть тот, ради кого можно проснуться, думают парни, засыпая под размеренный стук сердцебиения друг друга, что сейчас, кажется, бьются воедино. Все мысли так далеко отсюда и завтрашнее мероприятие, и скорый стрим, на который Алексей привычно опоздает, и даже мысли о скорой новогодней суете в преддверии нового года не волнуют их.       Вова вновь укладывается рядышком, вжимаясь в худое тело, по-королевски закидывая ногу на своего парня, слушая какое-то недовольное мешкание со стороны. Сам же старший устало вздыхает, зарываясь в мягкие осветленные волосы, которые пахнут чем-то похожим на сладкие мандарины, смешанные с резкой свежестью мяты, от которых голова идет кругом.       Телефоны на беззвучном, шумит лишь ветер за окном и более никто не нарушит их идиллию.