Гори, гори, моя звезда

Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная! Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда.

      Олежа это просто понимает.       Не приходит к этому путем долгих размышлений, не анализирует поступки и чувства, не копается в собственной голове часами, не пытается выяснить что и почему, не осознает потихоньку. Он просто просыпается однажды утром с четким пониманием — он любит Антона. Не испытывает симпатию, не восторжен, он даже не влюблен — он именно любит. Понимание обрушивается тяжелой лавиной — Олежа не дурак, он отлично понимает, что это наложит определенный… отпечаток. Это что-то изменит. Это резкое и никому из них двоих не нужное понимание волоком тянет за собой недомолвки, горечь, неловкость и грусть.       «Антон тоже не дурак, и он тоже все поймет. И довольно быстро» — думает Олежа.       И Антон понимает. Антон действительно понимает все так до обидного быстро, что Олежа мысленно ставит над своим, как он думал, актерским дарованием, тяжелую могильную плиту. Ему нужно было сыграть одну маленькую роль — человека, не любящего своего единственного друга, а он ее провалил с таким громким треском, что, кажется, ее слышали лучше, чем речи Дипломатора.       Антон не говорит ничего, хоть и знает, и Олежа ему благодарен. Понимание Антона еще горше, чем его собственное. Оно на ощупь как треснувшая чашка — вроде и целая, и держится, а губа так или иначе коснется скола во время глотка.       Олежа думает, что однажды это пройдет. Он стискивает кулаки и продолжает разыгрывать свое провальное выступление, хотя грим уже давно стерся. Антон (да и все вокруг, если честно) делает вид, что все идет по плану. На его сцене нет софитов — его совершенно неумелый и насквозь ненастоящий перфоманс освещает одна-единственная звезда. Такая яркая, что она ослепляет всех — и самого Олежу в первую очередь.       Антон звезда не только по фамилии — он сиятельный, он лучезарный, он… он Антон Звездочкин и этим все сказано. Все видят его свет, все купаются в его тепле и блеске, но никто, кроме Олежи не знает, что у звезды тоже есть свой срок. Никто не интересуется: «А сколько у тебя осталось водорода, а, звезда?». Олежа тоже не спрашивает, он прекрасно знает, что не так уж и много.       Он закрывает глаза и почти молится: «Пожалуйста, не погасни», — когда Дипломатора скручивают на митинге впервые.       Он шепчет: «Пожалуйста, продолжай гореть», — когда Антон заваливается раненный в его комнату среди ночи.       «Давай же, зажги их», — думает он, протягивая очередной текст для записи обращения.       И Антон продолжает гореть. Он горит так ярко и жарко, что у Олежи почти появляются ожоги.       — Слушай, — говорит Антон как-то раз и вздыхает. Смотрит долго и тяжело, и Олежа понимает, что сейчас его дотла сожжет выброшенным протуберанцем. — Это ведь однажды пройдет, — говорит он и успокаивающе кладет руку ему на плечо. Олеже кажется, что его кожа сейчас задымится.       — Да. Конечно, — отвечает он и выдавливает улыбку. За два года не прошло, правда, но однажды…       Не пройдет. Никогда не пройдет. Антон своим сиянием выжег роговицу — ни на кого другого он и посмотреть не сможет.

Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда.

      Олежа влюблялся и раньше. Не сильно, не очень надолго. Олежа никогда до Антона не любил.       Кто же знал, что любовь — она не только на всю жизнь, но и на всю смерть?       Особенно когда почти ежедневно в его комнату приходит Антон, подпитывая, выжигая, оставляя пепел и тоску.       Антон редко с ним говорит — да и какой смысл в диалоге, если он не диалог, а два монолога; он обычно просто сидит на его кровати и смотрит в потолок.       — Я же мог… мог ответить тебе взаимностью. Тогда бы этого не произошло, — говорит он так тихо, что не сиди Олежа к нему так близко, он бы и не услышал.       Антон тоже верит, что он прыгнул сам. Антон наверняка забыл сказанное когда-то давным-давно Олежей признание: «Если бы я хотел умереть, я бы сделал все так, чтобы точно наверняка вышло». Пятый этаж, это же глупо. Люди падают и со зданий выше и выживают.       — Это был несчастный случай. Ты тут не при чем, — говорит он и касается Антонова плеча. Едва-едва теплое, смотрит на померкшие глаза и отворачивается.       Его звезда угасает, и он не может сделать ничего, чтобы вновь заставить ее гореть.

Звезда любви, звезда волшебная Звезда моих минувших дней. Ты будешь вечно неизменная В душе измученной моей.

      Любовь к Антону крепнет в Олеже с каждым днем. С каждым добрым словом, с каждой похвалой и каждой благодарностью.       Антон выучен быть вежливым, Антон привык быть благородным, галантным и приятно-спокойным, и Олежа тонет в этой вежливости и благородстве. Антон не говорит ему злых слов. Антон не унижает его. Антон, может, и не говорит вслух всего, но его взгляда, короткого кивка головой достаточно, чтобы понять, что Олежа очень ему помог. Что он бы сказал спасибо, если бы были силы разомкнуть уставшие губы, что он бы похлопал по плечу, если бы рука не висела безвольной плетью.       Олеже хватает. Олеже хватает, а может и переливается избытком — ему никто и никогда не говорил столько, для него никто и никогда не делал столько всего. Хотя, признаться честно, Олежа никогда столько всего и не отдавал.       — Олегсей, у тебя поразительно низкая самооценка, для человека с такими способностями, — говорит Антон, когда Олежа разворачивает плащ с красной подкладкой и говорит что-то вроде: «Вот здесь конечно кривовато вышло, и вот тут тоже, могу перешить, если нужно». — Все просто чудесно. Ты настоящий мастер.       Олежа пытается унять свое сердце, которое заходится в таком бешенном ритме, что он почти не может дышать. Ему так тепло от света Антона, ему так хорошо от его слов, что он вполне мог бы умереть прямо здесь.       — Спасибо, — шепчет сипло Антон, и пытается улыбнуться, когда Олежа приносит ему суп. — Возишься со мной как с ребенком, правда, спасибо, — опять сипит он и кладет свою горячую-горячую руку на Олежину ладонь. Олежа прикладывает все усилия, чтобы из его ослабевших пальцев не выпала тарелка.       — Приятного аппетита, — говорит он и уходит обратно на кухню. Антон из комнаты громко чихает. Олежа хмыкает — герой-Дипломатор может сколько угодно сжигать обличающими лучами неугодных ему чиновников, может бесконечно разговаривать с толпой — да только Антон по-прежнему человек. И ангина оказалась сильнее тонкого модного плаща и перчаток без пальцев.       Олежа наблюдает за сиянием Антона больше, чем кто-либо еще. Он знает весь диапазон его спектра, он предугадывает, куда подует солнечный ветер. Он так близко, что его рядом попросту не замечают. Просто не заметить крошечную серую точку на фоне такого вот невероятного горящего светила. И Олежу это вполне устраивает. Пока он так близко, пока он так незаметен для всех, кроме самого Антона — его не постараются оттеснить.       Беда в том, что без его света и тепла Олежа не может представить своей жизни. Еще большая беда — он не может вспомнить, как жил до этого. И, пожалуй, самое худшее — он прекрасно знает, что будет потом.       Олежа любит астрономию. Олежа знает, как заканчивают такие яркие и огромные звезды.       Антон однажды взорвется сверхновой — и вместе с собой погубит и его. Олежа не уцелеет ни при каких раскладах — слишком он близко, слишком притянуло его к себе невероятно притягательной гравитацией Антона.       Их разорвет вместе на атомы, расщепит в космическую пыль, а потом затянет в черную дыру.       Но Олежа запомнит, Олежа обязательно навечно запомнит то, каким сияющее-теплым был Антон до своей последней вспышки, и как щедро он делился своим светом.

Ты будешь вечно неизменная В душе измученной моей!

      Олежа понимает, что он критично ошибся в расчетах массы, когда видит первый плакат, вопрошающий: «Где наш герой?». Антон не стал сверхновой. Он стал красным гигантом — почти выжженым, холодным и мрачным.       Олежа не знает, что из этого хуже — взорваться ярко, забрав с собой все вокруг, или остаться мучительно медленно тлеть. И то, и другое — смерть, прекращение деятельности, только одно — ужасающе-ослепляющая вспышка, а другое кроваво-мрачное существование по инерции.       Хотя нет, знает: хуже всего то, что он наблюдает за этим.       Антон сидит на его кровати и дышит глубоко и медленно, как будто пытается отыскать хоть частичку тех запахов, которые составляли Олежу или их совместное детище — Дипломатора. Антон пытается учуять сквозь запах других людей, сквозь чипсы и сигареты, сквозь дезодоранты и духи легкий аромат книг, стирального порошка и помады. Конечно, ничего от этого не осталось. Все стерлось и выветрилось уже давным-давно.       — Я так редко говорил тебе, что ты важен. Ты делал так много всего, а я даже не понимал, насколько много. Я взвалил столько всего на тебя, а ты даже ни разу не пожаловался. Если бы я был внимательнее, если бы я хоть раз спросил тебя, не слишком ли тебе тяжело, если бы я помог…       Олежа вздыхает, зная, что пытаться объяснить, что нет, он был рад быть рядом, совершенно бесполезно. Он был счастлив иметь возможность быть замеченным им, Антоном, и он бы сделал все точно также еще раз, если бы ему выпала возможность. Даже нет, он сделал все бы еще лучше. Олежа отлично знает, что объяснять это бесполезно — его все равно не услышат. Его не услышит тот единственный человек, который раньше всегда его слушал. Его не услышит тот, кто призывал всех услышать.       Не его вина, что теперь Олежа не может до него докричаться, как бы он не был в этом убежден.       Олежа каждый раз оказывается не готов увидеть Антона. Потому что этот Антон — совсем другой. Он больше не горит, он прогорает. И Олеже страшно осознавать, что с каждым его приходом, температура опускается все ниже и ниже.       У Олежи теперь очень много времени, чтобы подумать и поразмышлять. О мертвых говорят или хорошо, или никак, чтобы в сердцах остались теплые и добрые воспоминания. Чтобы помнили те хорошие вещи, которые они делали при жизни. И на надгробия ставят самые удачные фотографии, чтобы они оставались в памяти навсегда молодыми и гордыми, а не скрюченными старостью и болезнью.       Олежа бы хотел умереть совсем — чтобы образ сияющего, пылающего Антона, того, который поджигал толпу одним своим словом, не вытеснялся день за днем этой ледяной усталостью в поблекших глазах, этими грустно опущенными плечами и первыми, очень ранними грустными морщинками возле губ и на лбу.       Олежа хранит в своем призрачном сердце эти воспоминания так же, как и Антон хранит память о нем — забывая, что Олежа был довольно скучным и слишком задумчивым, что он был робким и что он был так глупо в него влюблен.       Олежа не хочет забывать золото в карих глазах, если на них попадал солнечный свет, не хочет забывать, то, как Антон запрокидывал голову, когда смеялся и то как он шел по университетским коридорам — как ледокол, уверено и твердо, не отходя в сторону, заставляя расступаться всех остальных.

Лучей твоих неясной силою Вся жизнь моя озарена. Умру ли я — ты над могилою Гори, сияй, моя звезда!

      Олежа был бы первым, кто поднял бы руку, если бы кто-нибудь спросил, скучно ли живет Душнов. У него ничего не было кроме учебы-учебы-учебы, готовки и иногда театрального. А потом просто осталась только учеба и готовка дважды в неделю.       До Антона. Все это было до Антона.       Антон вошел в его жизнь и сделал ее быстрой, яркой, мельтешащей и захватывающе-адреналиновой. Тут тебе возможность и придумать речь, и поставить свет в кадре, и побыть врачом, и поубегать от полиции. Веселье, одним словом.       Тут и перехватывающееся дыхание, и сбитое сердцебиение, и игра «не замечай того, что я покраснел», и ступор от каждого прикосновения. Антон действительно изменил Олежину жизнь.       Бессонных ночей стало больше, одиночества — меньше.       Олежа смотрит на себя в зеркало и не узнает, хотя ничего не изменилось — вроде и прическа та же, и глаза такие же, и даже рубашка, купленная еще в одиннадцатом классе, а из зеркала смотрит кто-то другой. Кто-то любящий, кто-то совершенно точно отвергнутый и повзрослевший. Кто-то, озаряемый светом самой яркой звезды.       В освещении все дело, не иначе.       Олежа часто представляет поцелуй Антона. Он понимает, что все ситуации, которые он может себе представить, совершенно точно никогда не случатся, поэтому он представляет себе единственно возможное развитие событий, при которых Антон коснется его губами. Он закрывает глаза и почти наяву видит лицо, склоненное над его гробом. Он серьезный и грустный. Он также кладет Оле руку на плечо, как он часто делает, успокаивая или подбадривая Олежу. Антон выглядит совершенно безэмоциональным, разве что сжимает губы сильнее обычно.       Проваливаясь в сон, Олежа почти чувствует их на своем лбу.       И все же, Антон бы справился. Олежа верит, что, если бы Антон оказался на его похоронах, он бы справился.       Олежа думает, что Антон бы быстро оправился, он бы нашел себе нового помощника, он бы помнил об Олеже, но продолжил бы их общее дело в память о нем. Антон бы, может, погоревал немного, но только немного, а потом бы воссиял бы с удвоенной силой.       Олежа всегда представляет, что Антон держится.

Умру ли я — ты над могилою Гори, сияй, моя звезда!

      Антон ни черта не держится.       Антон продолжает угасать, он винит себя, он почти отрекся от Дипломатора, похоронив его в одном гробу с Олежей, он часами сидит в его комнате, он осунулся и побледнел.       Олежа гадает, прикоснулся ли он все-таки к его лбу губами.       Больше-то ему делать нечего.       — Тебя очень не хватает. Мне тебя не хватает, я как будто без воздуха сижу, — говорит Антон как-то раз, и Олежа думает, что это многое объясняет. Процесс горения без кислорода не протекает.       Но Антон-то не простой огонь — он звезда, а там все сложнее, там термоядерные реакции, водород и гелий, ему кислород попросту не нужен.       — Ты можешь гореть без меня, ты же делал это раньше. Просто нужно вспомнить, — отвечает Олежа, думая, что его совет совершенно идиотский по целым двум причинам: первое, его просто не слышно, и второе, он бы не смог продолжить жить без Антона. Он дает тот совет, которого не послушался бы сам.       Антон изменил его. И… видимо он изменил Антона в ответ.       Олежа видит, как дрожат ресницы у Антона, как он набирает воздуха в грудь. И он понимает, что тот хочет сказать еще до того, как тот открывает рот.       Олежа хочет зажать себе уши и исчезнуть.       — Я… Я идиот. Я понял все так поздно. И я… я должен был признаться себе раньше. Действительно, должен был. Но я этого не сделал. Несколько лет я тебя отвергал, несколько лет я отрицал, что могу к тебе испытывать что-то… что-то не дружеское, — Олежа зажмуривается. «Пожалуйста, не обличай это в слова. Пожалуйста, убей это, похорони рядом со мной». — Я любил тебя. Возможно, не так, как тебе хотелось. И не так, как мог бы, если бы позволил себе, — Антон сглатывает громко, и Олежа сам почти ощущает, какой большой колючий ком стоит в его горле. — Все могло было быть по-другому, и я, только я, не позволил этому произойти. Я знаю, что я оправлюсь, что я когда-нибудь отпущу тебя. Но тебя это все равно не вернет.       Олежа шмыгает носом, стирает крупную слезинку со щеки. Кладет руку Антону на плечо в его излюбленном успокаивающем жесте. Тот сидит еще недолго и уходит.       Олежа будет ждать дня, когда дверь за Антоном закроется в последний раз.       Тогда он будет знать, что его звезда наконец-то снова горит.