Движение в сторону

Шарона была корыстна, глупа и красива — поэтому Пейот полюбил ее. Полюбил за колкие слова и мягкие губы, за то, как она смотрелась под ним, раскрасневшаяся, хохочущая, когда он ее брал. «Ты не увидишь Звёздный фестиваль, моя грешная Тласольтеотль, — шептал он ей на ухо. — Ради тебя я убью сотню ничтожных шочимики, и после мы будем ходить по залитым кровью лугам нового мира — рука об руку, моя Тласольтеотль, только ты и я». После секса Шарона засыпала, уткнувшись лицом в свои белые руки, а Пейот лежал рядом, курил и играл с ее волосами. В это мгновение она виделась ему нагая, в ожерелье из человечьих зубов, увенчанная цветами и ритуальными перьями, заносящая острый, как клык, кинжал над телом безропотной жертвы. Но когда на остров ступит Звёздный фестиваль, нагим станет каждый шаман — ведь во времена жатвы, когда даже небо шепчет «убей», не останется смысла в одежде и плоти. Это знают шаманы по всей Земле — от бессердечных морщинистых нойдов до тщеславных египетских жрецов, променявших своих богов на золото. Но Шарона этого не знает, сказал Пейот в пустоту. Шарона не шаман, а человек с силой шамана. И ей не седлать колени робкой поверженной твари, занося кинжал из вулканического железа. Ей наполнять своим телом, кровью, костями — фундамент нового мира. — Шарона, — шепнул Пейот, пробежавшись рукой по ее голой спине, — Шарона, не ищи меня. Не ходи завтра на пляж. Шарона ответила тихим вздохом. Она крепко спала, уткнувшись лицом в свои белые руки, и ей снились луга нового мира, орошенные кровью во имя его всемогущего Короля.