Дневник его напарницы

День не задался прямо с утра. Сначала Хигучи проспала. Потом, в дикой спешке собираясь, ударилась пальцем ноги об угол тумбочки. Ободрала десну зубной щёткой. Пытаясь как можно быстрее проглотить огненный кофе, обожгла язык, плюнула и попала на новую блузку. На работе все продолжилось в том же духе. Вчера она оставляла Акутагаве на подпись отчеты по последним миссиям. Акутагава ничего не подписал, на месте его не было, и никто не знал, где он. Телефон у него не отвечал. Отчеты надо было отослать до обеда. Хигучи сидела у Акутагавы в кабинете, чувствовала, как утекает время, грызла ноготь и каждые три минуты набирала номер, который знала наизусть. Потом внезапно позвонила Тацуки из бухгалтерии и пожаловалась, что они не могут найти таблицу с месячными премиальными коэффициентами для «Черных ящериц». Хигучи, которая собственноручно отнесла распечатанную таблицу в бухгалтерию два дня назад, внутренне начала закипать, но усилием воли сдержалась, поднялась на этаж, где сидели бухгалтеры, и в течение получаса они с Тацуки перерывали содержимое толстых канцелярских папок, после чего пришлось признать, что таблицы нигде нет и, следовательно, придется делать ее заново. Кипя уже не на шутку, проклиная бухгалтерию с их вечным бардаком, Хигучи спустилась на свой этаж, вернулась в кабинет, и… и… … И увидела Акутагаву. Он стоял у стола и читал. Ее. Дневник. Парализованная этим апокалиптическим зрелищем, Хигучи застыла в дверях, но однако же некая малая часть ее мозга продолжала лихорадочно работать. Перед внутренним взором, сменяя друг друга, мелькали фрагменты недавнего прошлого, приведшие к катастрофе: вот она сидит за столом и тяготится ожиданием; вот решает, что наконец представился случай описать в дневнике события последних дней — на этой неделе руки как-то все не доходили; вот звонит Тацуки; вот Хигучи _кладет_дневник_на_стол_ и выходит из кабинета… О ужас. Акутагава оторвался от дневника и поднял на нее взгляд. Хигучи показалось, что она заглядывает в адскую бездну. В две очень красивые адские бездны, не укомплектованные сверху бровями. — Хигучи, что это? «Это боль и кровь моего сердца, — могла бы ответить Хигучи. — И теперь, когда тайное стало явным, я без страха могу признаться вам, что люблю вас до беспамятства!» Наверное, смерть ее в этом случае была бы жестокой, но по крайней мере быстрой. Как говорится, лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Но Хигучи избрала иной путь. Она издала задушенный мышиный писк, выскочила из кабинета, опрометью бросилась в женский туалет, закрылась в кабинке и в течении сорока минут сидела там, беззвучно рыдая и содрогаясь всем естеством. Потом, вернув себе видимость спокойствия, осторожно прокралась на проходную, посетовала, что внезапно почувствовала себя плохо, и отбыла домой. Дома она достала из буфета приготовленную на случай мировых катастроф бутылку тыквенного ликера, в обнимку с ней забралась в кровать и остаток дня провела там — то ненадолго успокаиваясь от мысли, что пуля в висок гарантированно оборвет ее страдания, то вспоминая, что таким образом она подведет Акутагаву — он точно не осилит таблицу с премиальными коэффициентами — а значит, завтра необходимо выйти на работу, и спасения нет. Если бы ранее в кабинете она чуть пристальнее вгляделась в адские бездны, то, возможно, на дне их уловила бы слабое отражение собственной паники. Но она не вгляделась. — Гин, мне нужен твой совет. Гин нежно улыбнулась. Она поняла это сразу, едва брат пришёл домой, и терпеливо ждала, пока он мыл руки, ужинал, а потом, отложив палочки, сосредоточенно глядел в пустую тарелку. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями, и Гин с уважением относилась к этой потребности. — Конечно, Рю, я всегда готова, — ответила она с энтузиазмом. Рюноскэ был самым замечательным человеком из всех, кого Гин знала. Самым решительным, самым умным, самым безжалостным, самым сильным. (И самым лучшим братом, конечно, тоже.) Слабость у него по сути была только одна: он совершенно ничего не понимал в Общении С Людьми. Когда нужно было кого-то к чему-то принудить угрозами, или заставить в чем-то признаться, или просто разрезать на мелкие кусочки — тут нельзя было найти более компетентного специалиста, чем Рюноскэ. Но когда контакт с человеком по какой-то причине не подразумевал немедленного использования Расёмона, когда надо было просто говорить с собеседником, считывать эмоции, понимать намеки, угадывать скрытые смыслы — тут он терялся и чувствовал себя неуверенно. И вот тогда на помощь приходила Гин. В Общении С Людьми (она так это и произносила про себя, каждое слово с большой буквы) она была мастером. Это не далось ей легко. В родных трущобах, говоря по совести, практиковали в основном тот способ Общения С Людьми, который особенно хорошо получался у Рюноскэ. Только попав в мафию, Гин поняла, насколько же на самом деле человеческие отношения сложны и сколькому придется учиться. И она училась изо всех сил. Поначалу она тренировалась на живых примерах: наблюдала за окружающими, подмечала их реакции, размышляла над мотивами поступков. Но у этого метода было два недостатка. Во-первых, Гин стеснялась и чувствовала себя неуютно. Во-вторых, люди, обнаружив, что за ними неотрывно следит маленькая тихая убийца, тоже чувствовали себя неуютно и теряли естественность. А затем Гин нашла иной, лучший способ познания человеческой природы: она открыла для себя интернет и психологические паблики. Это оказался идеальный вариант: можно было сколько угодно изучать Общение С Людьми, избегая собственно общения — и Гин с головой погрузилась в мир популярной психологии. Пока ее брат маниакально тренировался, оттачивая умение управлять Расёмоном, она, закончив дневную тренировку, столь же маниакально листала форумы, проглатывала многостраничные дискуссии, заучивала наизусть истории, происходившие с какими-то неизвестными людьми по ту сторону экрана. И эти занятия, как и полагается любому самоотверженному труду, принесли плоды. Ей были ведомы все стадии фиксации, которые проходит ребенок в своем развитии. Все игры, в которые играют люди. Причины возникновения комплексов и способы, которыми от комплексов следует избавляться. Она могла с одного взгляда высмотреть в толпе перверзного нарцисса. Словом, теперь Гин знала об Общении С Людьми все. Правда, иногда ее все же посещали сомнения. Бывали ночи — бесконечно длинные ночи, когда сон не шел и она часами лежала на спине, разглядывая тени ветвей, которые уличный фонарь бросал на потолок — так вот, бывали ночи, когда она спрашивала себя: так ли это? Я правда все понимаю? Можно ли считать, что я успешно Общаюсь С Людьми, если в моей команде почти никто не слышал моего голоса и подавляющее большинство коллег не знает, какого я пола? В самом ли деле я умею строить отношения, если единственный мой близкий человек — это брат, а все остальные люди кажутся недосягаемыми, как звезды? Но затем ночь сменялась днем, Рюноскэ приходил к ней за очередным советом и, глядя на человека, у которого Общение С Людьми шло действительно тяжело, Гин понимала, что она в полном порядке. … Рюноскэ пошарил за пазухой пальто, вытащил ежедневник в веселой желтой обложке и толкнул к ней через стол: — Прочти. Гин раскрыла ежедневник на титульном листе и узнала, что он принадлежит Хигучи Ичиё и что нашедшего дневник просят не ознакомляться с его содержимым, а вернуть владелице за вознаграждение. Гин перевернула страницу и углубилась в чтение. — Это так странно, — сказала она десять минут спустя, дойдя до последних записей. — Даже немного пугает. Рюноскэ кивнул. У него было несчастное лицо. — А когда вы с ней романтично гуляли в порту? — Это когда я был в коме. — Да, точно. Хигучи ей никогда не нравилась: она была плаксой и трусихой, не умела нормально драться и дружила с курицами из бухгалтерии. Когда Рюноскэ похитили, она организовала самую идиотскую спасательную операцию, какую только можно было представить. Но еще больше, чем вопиюще дилетантский налет на похитителей и ужасный путь домой, Гин не понравилось то, что было дальше. Она очень переживала тогда за Рюноскэ. От мысли, что придется сейчас вернуться в пустую квартиру, ей стало совсем грустно, и она осталась в офисе. Ночь тянулась долго. Гин повалялась на диване в комнате отдыха. Попялилась в телевизор в другой комнате отдыха. Позанималась немного в качалке. Ни одно из этих занятий не приносило успокоения, и она отправилась в реанимацию проверить, как брату там лежится. И обнаружила Хигучи. Хигучи ее не увидела — недаром Гин всем ставили в пример как большого специалиста по маскировке и слежке. Впрочем, может, на этот раз особой заслуги Гин здесь и не было, потому что Хигучи, не отрываясь, смотрела на Рюноскэ. Какая-то чужая тетка, дура с глазами на мокром месте, подруга беловоротничковых куриц среди ночи сидела неподвижно на стуле и не сводила взгляда с ее спящего брата. В этом было что-то до того жуткое, что у Гин мурашки поползли по спине. После той ночи Хигучи нравилась ей еще меньше. И да, вспомнила она теперь: тогда в руках у Хигучи была какая-то желтая тетрадка. Наверное, тогда же она и записала в дневник историю про романтическую прогулку в порту. Что с ней не так, с этой женщиной? Почему она это пишет?! — Почему она это пишет? — спросил Рюноскэ, словно прочитав ее мысли. — Она сумасшедшая? И когда он это сказал, Гин вдруг все поняла. — О, — сказала она. — Что? Гин никогда не встречалась с этим явлением в реальности, но прочитала о нем столько, что не узнать его было невозможно. — Я все поняла, Рю, — произнесла она торжественно. — Это газлайтинг! — Чего? — переспросил не подкованный в плане Общения С Людьми брат. Гин с глубокой благодарностью подумала о психологическом паблике, где как раз на днях выложили на эту тему статью, написанную очень простым языком. — Газлайтинг, — повторила она. — Это когда один человек манипулирует другим, пытается его запутать, искажает информацию, так что второй человек в итоге начинает сомневаться в своих воспоминаниях и в своем восприятии действительности. Рюноскэ потребовалось время, чтобы переварить это известие.  — Но я знаю, как было на самом деле, — возразил он наконец. — Потом, есть же свидетели, записи с камер… — Газлайтера это не остановит. — И потом, Хигучи не пыталась мне впарить свою версию событий. — Вопрос времени, — печально ответила Гин. Снова Рюноскэ надолго замолчал. Ясно было, что Хигучи открылась ему с совершенно неожиданной стороны. — Зачем ей это? — спросил он наконец дрогнувшим голосом. — О, — ответила Гин, умудренная чтением множества тематических форумов, — у психологического насилия всегда одна цель: власть! Рюноскэ передернул плечами, словно ему стало холодно в пальто. — Как ты думаешь, — сказал он, — могу я ее убить? Гин хорошенько обдумала этот вариант — и с сожалением его отвергла. — В этом главная проблема с психологическим насилием, — объяснила она. — Оно незаметно стороннему наблюдателю. Если ты ответишь на него насилием физическим, для окружающих это будет выглядеть так, будто ты начал первый. — Поразмыслила еще немного и добавила: — И потом, ты совсем недавно убил предыдущего напарника. Господин Чуя может решить, что ты это специально. Брат мрачно кивнул, признавая ее правоту. — А могу я запретить ей писать в дневнике? — спросил он. — Можешь, — согласилась Гин. — Но как ты это проконтролируешь? Она скажет, что не пишет, а сама будет писать… — Что же делать? — в голосе Рюноскэ звучала подлинная растерянность. Он смотрел на нее как на оракула. Гин это ужасно нравилось. — Я считаю, — промолвила она веско, — что надо отдать ей дневник и сказать, что ты не хочешь продолжения этой истории. Да, именно так. Тогда ты дашь ей понять, что ее коварный план тебе известен. Возможно, это заставит ее остановиться. Лицо Рюноскэ прояснилось — зрелище, на которое Гин готова была смотреть бесконечно. — Гин, — сказал он пылко, — ты лучшая сестра на свете! — Рю, — ответила она, — ты лучший на свете брат, и я всегда тебе помогу! Ее сердце переполняла радость, но у радости этой был чуть горьковатый привкус. Да, она, лучшая сестра на свете, всегда готова была прийти ему на помощь и дать совет. Но как же грустно, что нет рядом человека, который в сложной ситуации дал бы совет ей. Или, может, все же есть? Шанс был практически нулевой, но Гин все-таки рискнула и сказала как бы между прочим: — А как ты думаешь, могу я убить Тачихару? — Давай я убью, — ответил заботливый брат. — А кто это? Ну да, чего и следовало ожидать. Про «Черных ящериц» Рюноскэ обычно говорил «Хироцу и эти», и это именование точно отражало степень его знакомства с коллективом. — Это из наших, — сказала Гин обреченно. — С рыжим волосами. Стройный. Глаза светлые. Стреляет хорошо. Симпатичный, хотелось ей еще добавить, но она вовремя прикусила язык. Все равно это не добавило бы ясности, но могло вызвать неуместные вопросы. Рюноскэ внимательно смотрел на нее. Он явно очень старался понять, о ком она говорит, и все равно не понимал. — У него ещё пластырь на носу, — добавила Гин в отчаянии. — А! Гин встрепенулась, не веря своему счастью. — Это тот, который все взрывает? Гин вздохнула. Ее брат был безнадежен. — Не заморачивайся, — сказала она. — Это не важно. Я его сама убью. — А что он сделал? Ответить на этот вопрос было сложно. Формально ничего плохого Тачихара не делал. Он просто был Тачихарой, то есть вел себя очень шумно, мельтешил перед глазами и регулярно пытался завязать с Гин ссору. Но раздражало ее даже не это, а то, что он смотрел на нее как на мужика. Раздражаться тут было не очень логично, потому что она сама приложила массу усилий, чтобы Тачихара (и все остальные) смотрел на нее как на мужика. Усилия увенчались полным успехом, и следовало, казалось бы, этим гордиться, но она, наоборот, злилась. Почему-то ей хотелось, чтобы он, единственный из всех, проявил внезапно проницательность и увидел в ней девушку. Очень сильную и опасную, но все же девушку. (Даже довольно симпатичную, подумала она скромно.) Но Тачихара, увы, не демонстрировал никаких всплесков проницательности. Он твердо считал Гин парнем, и его идиотизм очень раздражал. Впрочем, немыслимо было даже пытаться объяснить все это Рюноскэ. Гин и сама, при всем своем опыте Общения С Людьми, не до конца себя понимала. Брат бы не понял тем более. Поэтому она сказала: — Ничего. Просто бесит. Рюноскэ потянулся было за дневником, но Гин проворно накрыла его ладонью. — Подожди, — сказала она. — Давай я сначала его перефотографирую. — Зачем? Потому что он жутковатый, конечно (могла бы ответить Гин), но в то же время действительно очень романтичный и милый. И я, пожалуй, с удовольствием перечитаю его еще раз перед сном. Но вслух она сказала просто: — На всякий случай. Пусть у нас будут доказательства, если вдруг что. Брат согласился, что это очень разумно. … Он много думал и даже составил в голове план речи, которую собирался обрушить на коварную напарницу. Но с речью вышла закавыка. Когда на следующее утро он вошел в кабинет, Хигучи молниеносно вскочила из-за стола и прежде, чем он успел что-либо сказать, зачастила: — Доброе утро! Отличная сегодня погода, правда? Посмотрите, пожалуйста, вот отчеты, которые вам нужно подписать. Их вообще нужно было подписать позавчера, но я со всеми договорилась, так что не торопитесь, пожалуйста! Еще я подготовила бланки отчетов на следующий квартал. Можете их сразу подписать тоже, и тогда я до января вас по этому поводу не побеспокою! Еще у меня хорошая новость: получилось выбить всему отделу премии, их выдадут в середине следующего месяца! И я проследила, чтобы вам оплатили больничный по полной ставке, а то, знаете, в бухгалтерии всегда норовят с этим напутать, и надо следить! Я купила вам кофе и пончики, вот они на столе! И еще я протерла подоконник и лампу, а то они были очень пыльные, а пыль… Акутагава пару раз открыл и закрыл рот, безуспешно пытаясь вклиниться в этот поток. Затем достал из-за пазухи ежедневник. Хигучи поперхнулась и замолчала. Акутагава несколько секунд наслаждался воцарившейся тишиной, а затем холодно промолвил: — Надеюсь, я никогда больше это не увижу. Хигучи выхватила тетрадку у него из рук. — Обещаю! — воскликнула она пылко. — Извините меня, пожалуйста, мне очень жаль, что вы его видели! Это совсем не то, что вы могли подумать! Я просто… э… записалась на литературные курсы, и там давали вот такие странные задания! И я ни в коем случае не хотела, чтобы вы его читали! Клянусь, вы его больше никогда не увидите! Я его сожгу! Прямо сейчас! Извините… Тараторя, прижимая дневник к груди и кланяясь, как китайский болванчик, она пятилась к двери и наконец спиной вперед вывалилась из кабинета и пропала. Акутагава задумчиво смотрел ей вслед. Насчет «сожгу» она, конечно, соврала. Он это понял, потому что на этом слове ее взгляд, устремленный ему в лицо, вдруг резко вильнул в сторону. Но думал Акутагава не об этом. Внезапно он осознал, что ему до смерти хочется узнать, как Хигучи опишет в своем дневнике вчерашний и сегодняшний дни. Как понять, не является ли этот внезапный интерес результатом её тонкой психологической игры? Все-таки эта сторона жизни была очень сложна. Хорошо, что Гин ему все более-менее объяснила. Повезло ему с сестрой! Вчера вечером они с Гин еще долго беседовали, и теперь голова у него слегка кружилась от переизбытка информации. Акутагава как никто другой разбирался в причинении страданий — и все это были живые, практические знания, а не сухая теория — но Гин показала ему новый и жуткий мир. Мир изощренного, разнообразного и неосязаемого насилия. Насилия, от которого ни один волос не упадет с твоей головы, но душа будет корчиться в адских муках. Оскорбления, переведенные в шутку, переиначивание твоих слов, манипуляции, единственная цель которых — заставить тебя усомниться в своей оценке происходящего и в себе самом… Обесценивание всех твоих достижений, после чего они и тебе самому уже кажутся ничтожными… Непредсказуемое чередование похвалы и осуждения, поощрения и наказания, когда ты перестаешь понимать, как должен себя вести и что делать, чтобы заслужить… Ужас какой, сказал себе Акутагава. Как хорошо, что Дазай этим арсеналом не владел.