я, кажется, упал

— Ой, — слышит Чанбин, когда ему в спину врезается, по ощущениям, грузовик, а на самом деле вусмерть пьяный коллега с седьмого этажа. — Я, кажется, упал. Он подавляет в себе желание сослаться на нестареющую классику и спросить: «Зачем ты упал?», и вместо этого оборачивается, поддерживая парня под локоть, чтобы следующим ему на пути вместо (относительно) мягкого Чанбина не повстречался куда менее дружелюбный пол. — Ли Минхо-щщи, — приветствует он, хотя офисная вежливость отдает странным привкусом посреди масштабного корпоратива в одном из клубов Сеула. — А? Ты меня знаешь? — а вот Минхо такой ерундой не заморачивается, ему бы глаза сфокусированными удержать, пока взгляд все норовит съехать с лица Чанбина ему на плечи или на огромный экран караоке за его спиной, где мелькают слова какой-то попсовой песни. — Ну чё тогда, как житуха, братуха? Можешь звать меня хён, если ты младше. Ну или не звать, я сам приду. — Да, меня зовут Со Чанбин, я с шестого, — Чанбин сохраняет нейтральное выражение лица. Он хоть и выпил, но явно и вполовину не так много, как некоторые, поэтому сохраняет максимальное возможное в ситуации, где тебя внезапно настигает твой многомесячный краш и дает по голове вопросом «А ты вообще кто?», спокойствие. — С ш-шестого? А-а, это где сидят те, которые «я не пидор, это вам к дизайнерам?», — выдает Минхо и тупо хихикает, роняя свою большую глупую голову Чанбину на плечо. Чанбин — дизайнер с шестого. Чанбин, кажется, зачем-то влюблен. Минхо… В говно, если честно. — Постой, погоди… — он забавно хмурится, собираясь с мыслями. — Ты ведь не мой начальник, верно? — Не начальник, — успокаивает его Чанбин. — Я вообще из другого отдела. «А жаль», задушено вякает его подсознание. На осмысление этого заявления у Минхо уходит не больше пары секунд напряженных размышлений, зато вывод он делает просто потрясающий. — Точно. Ты Со Чанбин. С шестого. Классно. Давай целоваться? «Лучше бы я сейчас перебирал гречу», думает Чанбин, и пытается вспомнить, что он приличный человек и не собирается пользоваться нетрезвым положением другого человека, который в положении трезвом даже имени его не помнит, пробегая с поручениями из приемной вперед-назад по всем этажам. Который скользит взглядом по дизайнерам, как один согнувшимися за компами, краем рукава по бумагам, разложенным на столе у Чанбина, пальцами по его щеке- Стоп. Что? Вырванный обратно в реальность Чанбин осознает, что его губы греет чужое теплое дыхание, а темные глаза изучают на расстоянии всего в несколько сантиметров. Сцена, если честно, достаточно дорамная, но проблема в том, что вставить в жизнь рекламную паузу и оставить зрителям время помучиться в ожидании, а себе — осознать, что, вообще происходит, не представляется возможным. — Чего ты, не хочешь? — с непонятной уязвимостью в голосе тянет Минхо, но прежде чем Чанбин успевает хоть как-то отреагировать, отдергивает ладонь, орет «Я обожаю эту песню!» и исчезает куда-то в середину зала, где уже собралась небольшая толпа не атакующих барную стойку коллег. Феликс недавно у него в квартире снимал какой-то тикток с песней «somebody come get her she's dancing like a stripper» и в эту минуту Чанбин понимает, про кого была написана эта песня. Минхо танцует под какой-то кальянный медляк так, что даже смотреть кажется невежливым, но глаза отвести еще сложнее. Халявный виски от компании тоже начал постепенно давать в мозг, и мысли в голове выстраиваются в неровный ряд, словно первоклассники на первой в жизни линейке. «Где он вообще этому научился?» «Поссать бы сгонять, но так лень…» «Нет, ну красиво, конечно, но… Нет, просто красиво» «О, начальник Минхо…» «Блять, начальник Минхо!» Пару секунд спустя Чанбин уже с доброжелательной настойчивостью танка сворачивает грязные танцы и выводит парня из зоны возможного поражения и подальше от остальных коллег, таких же пьяных и разочарованно улюлюкающих. — Чего ты? Ты куда?.. Я куда?.. Мы все в целом… Куда? Минхо явно переживает мини экзистенциальный кризис всю дорогу к свежему воздуху и не сразу замечает, что они, стараниями Чанбина, уже успели дойти до раздевалки. — Пойдем, хен. Домой пора. Для блага всей организации, наверное. Тебя проводить, или лучше вызовем такси? Минхо куксится недовольно, и, пьяно покачнувшись, пихает его в плечо. Чанбин не может решить, раздражает ли его это алкоголичное нечто, или все ещё вызывает непонятные спазмы в грудной клетке. Впрочем, времени разбираться и нет, пока Минхо, с небывалой для человека, кровь которого минимум наполовину состоит из этилового спирта, прытью, чешет к выходу из клуба. Гардеробщик только вздыхает сочувственно Чанбину вслед, пока тот спешно подхватывает сброшенный Минхо пиджак, собственную кожанку и чуть ли не бежит следом. — Ну и куда ты собрался, хён? Чанбин замечает за собой осуждающие родительские нотки, но он и сам не особо трезвый, усталый от шума и сигаретного дыма и абсолютно ничего не понимает. Минхо же уверенно топает вниз по аллее, окутанный ночными сумерками, и несколько секунд выглядит практически трезвым (и ужасно, нечестно, красивым). А потом чуть не врезается в дерево, оказавшееся чуть ближе к дорожке, чем он того, видимо, хотел. — Ай! — возмущенно восклицает он и останавливается одарить широкий ствол недовольным взглядом. Дереву на это, ожидаемо, деревянно похуй, но зато Чанбину этой небольшой заминки хватает чтобы догнать блудного хёна и цепко схватить его за руку. — Хён. Хён, куда ты идешь? Давай мы просто вызовем тебе такси, хорошо? Я даже с тобой доеду, только, пожалуйста, надень пиджак и объясни, куда тебе все-таки надо. Ну все, не дуйся, посмотри на меня, а? Минхо послушно переводит взгляд на Чанбиново лицо, но мордашка у него все еще недовольная, а губа закушена так обиженно, что впору упасть на колени и сознаться во всех грехах. «Знать бы еще в каких», — эта мысль вызывает у Чанбина очередной тяжелый вздох. — Я живу тут, близко, — после недолгого молчания все же бурчит Минхо. — Сам дойду, необязательно идти и нянчить меня, если не хочешь. Ты меня уже полгода успешно не замечал, вот и сейчас необязательно. В голове у Чанбина, кажется, взрываются пара фейерверков и залетная мина со времен второй мировой. — Я тебя не замечаю?! — в местоимение он вкладывает всю глубину своего возмущения. — Ты даже имени моего не помнил! — Я все помнил! — не менее сердито морщит нос Минхо, пихает его в плечо и снова покачивается. — Я просто… устал, — дипломатично подбирает он эвфемизм под свое состояние нестояния. — И не сразу тебя узнал. Но потом-то узнал! А ты меня отшил, — его предложения отличаются логичностью, присущей только тем, кто уже успел осчастливить себя высокоградусным, но Чанбин, кажется, абсолютно точно втрескался по самое не могу, потому что ему все это кажется невыносимо умилительным. — Я тебя не отшивал- — А я прикольный! — развоевавшийся Минхо отказывается внимать голосу разума, голосу совести и уж тем более голосу какого-то там Со Чанбина. — Со мной кто угодно захочет целоваться, а ты не захотел. Вот и не надо меня провожать. Сам дойду, — повторяет он, и безуспешно дергает руку из капкана цепких пальцев Чанбина. Тот молчит немного, пытаясь отделить в своей голове друг от друга пару бокалов виски и услышанное. Потом еще раз вздыхает. — Минхо…хён. Ты же вроде в аналитическом отделе, верно? Сбитый с толку хён даже остывает немного, хоть и отвечает все так же сердито. — И чего теперь? — А того, — назидательно сообщают ему, — что для аналитика, хоть и на стажировке, ты как-то ну очень плохо проанализировал ситуацию. Вот скажи мне, если б я поцеловал тебя, пока ты тут стоишь и вероятно видишь троих Чанбинов вместо одного, кем бы я был потом? — Человеком, который хочет целоваться. Выводы Минхо, конечно, все еще логичные. Но неверные до безобразия. Чанбин смотрит на него, с надутыми губами ожидающего ответа, и понимает, что если сейчас он не рискнет хоть что-то сказать, потом не то что хён, но и сам Чанбин с собой общаться не захочет. — Ли Минхо, — Чанбин гладит большим пальцем тыльную сторону его руки, пока пытается собраться с мыслями. — Я влюблен в тебя три месяца уже. И не стал с тобой целоваться не потому что не хочу, а исключительно по причине того, что целовать человека, который с трудом держится на ногах — так себе идея. И я все еще так считаю. Минхо пытается его перебить, но Чанбин, охреневая от собственной смелости, прикладывает к его губам палец и продолжает. — Но, если, каким-то чудом, ты завтра все еще будешь хотеть меня поцеловать… — он делает паузу, чтобы собрать в кулаки остаток «ямужичества», — я буду очень рад. И обязательно поцелую тебя в ответ. Обещаю. Минхо тоже молчит немножко, но обида в его глазах сменяется чем-то куда более радостным. И застенчивым. И каким-то слишком уж хитрым. — Если тебя завтра не будет рядом, я потом на работе точно снова зассу и в жизни больше к тебе не подойду. Поэтому нам надо решить эту проблему. И срочно, потому что я что-то теперь… совсем уже устал. — И как же мы будем решать эту проблему? — Чанбин смотрит ему куда-то в шею, но в его голосе слышится улыбка. — Ты меня домой обещал проводить. Может останешься? Просто так. Вдруг мне станет грустно быть усталым одному. И Чанбин остается. Помогает Минхо попасть магнитным ключом в домофон, не разрешает прилечь отдохнуть прямо по дороге, на лавочке, «но, Чанбинни, тут так хорошо, погода замечательная, лето же…» и даже готовит завтрак с утра, которое начинается у них в районе полудня и ознаменуется совсем неромантичным похмельем. Поэтому Чанбину приходится (ну что уж тут теперь поделать) не ехать сразу домой, а заказывать пиццу и в ожидании пропитания валяться на диване рядом с умирающим от сушняка хёном. И подкалывать его, но только слегка, потому что все произошедшее до сих пор слабо связывается в его голове с реальностью. А целуются они только следующим вечером. Когда сидят в кинотеатре на последнем ряду, но зато на первом свидании.