Чёрный Оникс

Верный путь к признанию — истерика.

— Ммн-х, — и Не Минцзюэ вылетает из-за стола, присаживаясь на край ложа, стоит услышать сонное хныкание Мэн Яо. Всю ночь и половину дня мужчина просидел, прислушиваясь к малейшему шороху со стороны постели. И вот, вот оно — первое движение! — А-Яо, ты как? — с заботливостью и нетерпеливостью спрашивает мужчина и, не дожидаясь ответа, подзывает адепта, несущего караул у двери. — Пошлите за лекарем, немедленно! — Дагэ, не сто… — Как прикажете, глава Ордена, — церемонно кланяется адепт и исчезает в переплетении коридоров. Мэн Яо только беспомощно вздыхает, застывая с протянутой рукой. Ну не нужна ему ничья помощь, он без неё всё время обходился; а теперь что?! Вызывать лекаря из-за небольшого утомления — немыслимо! — Ты хотел сказать — не стоит? — меж тем произносит Чифэн-цзунь, наливая себе чай. — Посмотри на себя! Да тебя уже от трупа не отличишь, и ты ещё хочешь последовать примеру Вэй Усяня?! Мол, и с выпавшими кишками бегать могу? Во время сей гневной тирады младший пристыженно молчит, кусая губы и поскрёбывая запястья. Нервы, одни сплошные нервы. Неужели он и правда выглядит так жутко, что обыкновенно безразличный к такому глава Не заметил и обеспокоился? — Да ты посреди коридора свалился, как тут не заметить! — ах, как же это он произнёс последнее вслух?! Вот Не Минцзюэ снова сидит за столом и хмуро смотрит на него; но раздаётся, как Мэн Яо кажется, спасительный стук в дверь. Вот сейчас любимый дагэ отвлечётся на посетителя, и мужчина сможет ускользнуть… Бывший наследник едва сдерживает разочарованный возглас, когда в покои заходит женщина средних лет — это один из лучших лекарей из вассального клана Тан. Вот она жутко ухмыляется, подходя к «больному», и сладеньким голосом молвит: — Ну-с, на что жалуемся? — а после, мастерски игнорируя робкое «ни на что», хватает его за руку и привычно прощупывает пульс. А после следует обследование, пусть и короткое, но в чём-то постыдное: никогда ещё Мэн Яо не доводилось обнажаться на чьих-то глазах, и это при том, что Минцзюэ, проявив вежливость, отворачивается. — Работа сверх меры, недостаток сна и общее истощение организма, господин Мэн! — упрёк, снова упрёк и суровый взгляд. — Как вы могли себя до такого довести? Поверьте мне, если бы такое продолжалось ещё месяц-два, вас бы с того света возвращать пришлось, и я отнюдь не уверена в том, что ваши названные братья были бы рады этому! «Уж дагэ точно был бы счастлив, — без всякой радости хмыкает Мэн Яо, смотря на мрачного главу Не. — Я убеждён в том, что он нисколько не горевал бы по такому недостойному человеку, как я». Когда лекарь выходит из покоев, предварительно насоветовав не притрагиваться в ближайшее время к документам, хорошо спать и пить настой с душицей (который, по её словам, успокаивает нервы), невысокий мужчина пугливо оглядывается на Не Минцзюэ. Который, похоже, в таком дурном настроении, что лучше и не двигаться вовсе, дабы не напомнить о своём раздражающем присутствии. Тем не менее Мэн Яо робко зовёт: — Дагэ… — и, сразу же ожёгшись о тёмный, почерневший взор, натягивает спасительное одеяло. Сейчас уже маски ни к чему, главное — не разреветься на пустом месте. Небожители, сколько же всего он наворотил! Чудо, что А-Цзюэ Чифэн-цзунь не пришиб его на месте, дал выспаться и даже лекаря позвал! «Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается», — руки комкают одеяло, а в горле зреет мерзкий комок, когда любимый дагэ опускается на кровать, продавливающуюся под его весом. — Ну, и что ты скажешь в своё оправдание? — хмыкает он и скрещивает руки на груди. — Полагаю… мне нечем перед тобой оправдаться, — криво улыбается Мэн Яо и ломко-ломко глядит в чужие глаза. — Неужели? А мне казалось, что выдумывать оправдания — твоё любимое занятие, — пренебрежение так и сквозит в каждом звуке. Только бы не разреветься, думает мужчина, втягивая воздух и смаргивая слёзы. Но вот следующие слова — последняя капля. — Ведь ты же у нас мастер уловок. Интересно, каким же образом смертную казнь тебе заменили на исправительные работы? — волнение, и не что иное, вырывается вместе с грубыми высказываниями; злости нет и в помине, но поздно, слёзы скатываются по бледным щекам, а с губ срывается сиплое: — Дагэ… Лишь тогда Не Минцзюэ осекается и, душа гнев на самого себя — не уберёг, не докопался до правды, — оборачивается с санди. И застывает в ужасе, когда видит искажённое рыданиями милое лицо; следом приходит и вина, и стыд, и боль. «Посмотри, что ты натворил! — укоряет внутренний голос. — Ему больно, и снова из-за тебя! Почему ты никогда не следишь за языком? Немедленно извинись!» — А-Яо… — хрипло шепчет мужчина, протягивая руку к плачущему, но тот отшатывается, словно от пощёчины, и всхлипывает. — Я… я не хотел этого, — Мэн Яо шмыгает носом. — Я просил госпожу Цзинь ужесточить мне приговор, но эргэ… вле-е-ез, и к-кто его просил? А после… после срывается на протяжный, истеричный вой. Вжимается — почти что вплавливается — в Минцзюэ и говорит. Говорит о том, что просил пытать его и снести голову, но Сичэнь, наивный да глупый, влез и всё испортил; и коротать ему теперь свои дни под ненавидящими взорами да плевками, а ведь могло бы быть просто забвение и пустота; и он так устал от всего, что происходило по его вине, и… — Да-а-агэ… п-просто почему они ме-меня не убили? — воет Мэн Яо, цепляясь за промокший серо-зелёный рукав. — Хоть бы дисципл-линарным кнутом искалечили, откинулся бы без пр-роблем, но п-почему оставили…? По-че-му? Я… я что, н-настолько грязен, что они даже па-пачкаться об меня не желают…? Дагэ, ответь! Глава Не молчит и слушает — первый раз в своей жизни слушает близкого человека, а не пытается отмахнуться от его слов. Просто выслушать, ничего же страшного? Но выслушать оказывается гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд. Ведь А-Яо, его милый А-Яо мечется, истерит и плачет, вжимаясь в его грудь. Как же хочется его утешить, думает мужчина, как же хочется расцеловать это красное-пухлое от слёз лицо, стереть всё это страдание… «А чего я, собственно, трушу? — ударяет в голову мысль. — Чего боюсь? Того, что оттолкнёт? Пустяки какие, справлюсь!» И, уж было решившись, Чифэн-цзунь наклоняется к тёмной макушке, как внезапно Мэн Яо шепчет, глотая слоги и прерываясь: — Дагэ… не н-ненав-видь ме… пожа…ста… я… я люб… те-тебя… Замирает всё: могучее тело, вздохи и иканье, по-лисьи дрожащее тельце Яо. «Вот и всё, вот и всё…» — Санди… — неуверенно начинает Не Минцзюэ, и голос у него непривычно тихий, и вот этому-то А-Яо настолько удивлён, что перестаёт плакать. Но следующие слова заставляют окунуться в страх и дрожь. — Повтори то, что ты сейчас сказал… пожалуйста, — просит дагэ, и Мэн Яо решается: сгорел хлев, гори и хижина, так ведь? — Дагэ… не ненавидь меня, пожалуйста, — слова выдавливаются тяжело, по крупинке, но он должен это сказать, любимый дагэ ведь попросил. — Дагэ, я л… люблю т-тебя. «Вот и всё. Вот и конец. Сейчас он оттолкнёт меня, выдворит из комнаты и больше никогда не взгл…» Докончить сию мысль Мэн Яо, увы, не дают — лёгкий поцелуй в макушку начисто выметает из головы всё, как и счастливый смешок, отдавшийся гулом в крепкой груди: — Что же ты молчал, А-Яо? Или я, по-твоему, провидец, чтобы твои мысли читать? — руки тисками сдавливают тонкий стан, а макушку вновь опаляет горячее дыхание. «Не отталкивает? — младший замирает пуганным мышонком, словно проверяя, одумается или нет. — Но я же обрезанный рукав, а ему не нравятся ни мужчины, ни женщины! Сколько раз приводил в его покои и тех, и других, так он так злился, что я со страху в комнату Хуайсана забился тогда!» Чифэн-цзунь же не одумывается: целует уже мимолётно лоб, висок и кончик носа. И спрашивает через мгновение, подцепляя чужой подбородок: — А-Яо, можно? — и названный вдруг краснеет, теряясь от смущения и стараясь не смотреть в глаза, в коих читается нежность наполовину со страстью. И чему дать волю, кого спустить с цепи — решительно непонятно. — Можно… — наконец шепчет он, привороженной змеёй наблюдая за… возлюбленным (его же можно так назвать, не обидится?). — Можно, А-Цзюэ. Тебе… всё можно. «Всё, значит? А ты смелый, А-Яо, — вновь усмехается Не Минцзюэ, — вот только всё я себе не позволю. Не сразу». — Как скажешь, — довольно урчит мужчина, вновь целуя своего лисёнка в лоб. — М-мм, это значит «да»? — на всякий случай уточняет А-Яо, утирая сопли краем рукава. — Ты… и в самом деле меня любишь? — Ещё злюсь на твою военную самодеятельность и глупые оправдания, но люблю, — сдаётся глава Не, с явной натугой произнося эти слова. Оно и не удивительно, раз даже к диди он редко проявлял такое тепло и явную заботу. А Мэн Яо тихохонько смеётся, притираясь к любимому плечу и утыкаясь носом в шею. ***

Пьяный Лань — беда на весь дворец.

«Как бы подмешать вино так, чтобы он не заметил? Или лучше байцзю? Нет, тогда точно заметит», — мотает головой Цзян Чэн, расхаживая по комнате. Сейчас он решает весьма важную задачу: нужно споить Первого Нефрита так, чтобы тот ничего не заметил. «Пусть у этих монахов и запрещён алкоголь, но кто-то всё же обходил эти запреты! Ну наверняка обходил, раз даже наказание за него такое строгое!» — потирая переносицу, глава Цзян присаживается на кровать. Ох, что же ему делать? «Если и подмешивать в чай, то сразу и не слишком много, а то обратит внимание. Агрх, как же сложно со всеми этими уловками!» Немного понервничав, Цзян Ваньинь всё-таки решается на обман, пусть и такой незначительный. А к тому времени, когда Лань Хуань заходит к другу, тот и вовсе невозмутимо заваривает «алкогольный» чай. — А-Чэн, ты хотел поговорить? — мягко улыбается мужчина, ступая за порог. — А? Да, да, хотел, — несколько заторможенно кивает глава Цзян, невольно засмотревшись на милейшую улыбку. — Присаживайся. За чаем он внимательно — пожалуй, слишком внимательно, — следит за тем, как неспешно пьёт Сичэнь; тот даже пару раз смотрит вопрошающе, что Цзян Ваньинь успешно игнорирует. «Надо бы уже начать», — подстёгивает сам себя мужчина и, громко выдохнув, говорит: — Лань Хуань… знаешь, подружились мы с тобой, скажем, не в самый светлый момент — ты понимаешь, про что я, — намекает он на Сферу, но на сие пояснение Нефрит отвечает лишь понимающим кивком. — И, возможно, наше знакомство не началось бы с разборок наших братьев, будь другие обстоятельства… но я бы не променял те наши отношения, которые есть сейчас, на «более удачное» знакомство. «О, как ты закрутил, — ухмыляется Цзян про себя. — Давно не слышно от тебя такого пафоса». — Вот как?! — Цзэу-цзюнь приятно удивлён, пусть и не выказывает этого. «Значит, он рад тому, что мы друзья? И не променяет наши хорошие отношения на возможность познакомиться по-другому? Наверное… пора говорить», — уже с сонливостью думает он, скрытно зевая и укладывая голову на сложённые на столе руки. Ваньинь от удивления даже не допивает пиалу: «Уснул? Вот так просто взял и уснул? Это так Лани пьянеют? М-да, полная скукотища». И не думает он о том, что слишком уж стал похож на шисюна, а тот всегда любил над кем-то пошутить да позабавиться. Вздохнув, Цзян Чэн подпирает кулаком щеку и начинает в открытую рассматривать Первого Нефрита. Красавец, спору нет, даже когда спит. Интересно, а он пробудится, если его аккуратно погладить по руке? Ишь ты, и правда крепко спит, усмехается Саньду Шэншоу, поглаживая костяшки изящных пальцев и придумывая всё более и более смелые шалости. Вот суховатая ладонь уже сжимает шёлково-гладкую прядь, вырывая восхищённый вздох — Лани и вправду тщательнее остальных ухаживают за волосами или они у них от природы такие? Когда Лань Сичэнь пробуждается, Ваньинь не замечает, а трезвеет лишь тогда, когда уха достигает необычно бодрое и странное: — Чэн-Чэн? — Да? — моментально скидывая всю расслабленность, напрягается тот. Алкоголь — штука коварная и на А-Хуаня явно подействовала не так, как на всех людей, что засыпают обычно после того, как… что-нибудь вытворят. Сичэнь вдруг наклоняется близко-близко к его лицу, потом отчего-то по-детски хмурится и выдаёт: — Ты выглядишь грустным. Пошли пионы рвать? Остановить идущего напролом Нефрита не получается, а потому враз забеспокоившийся Цзян Чэн следует за ним. «Не дай Боги и Будды, упадёт и сломает себе что-нибудь!» — так он объясняет себе сие действо. Не оборачиваясь даже на редких патрульных, Ваньинь не отстаёт от выпившего ни на шаг. Таким манером друзья доходят и до пышных садов и благоухающих пионов; Сичэнь резко останавливается, тут же бросаясь в самую гущу цветов, и Цзян Чэн с очередным досадным воплем хватается за подол белого ханьфу, придерживая слишком уж «взбодрившегося» пьянчужку. «Да уж, опаивать его было отвратительной идеей!» — поражённо восклицает про себя глава Цзян, когда Лань Хуань впихивает в его руки внушительный такой букет пионов, при этом задорно улыбаясь. А опосля Нефрит отбегает и радостно кричит: — А-Чэн! Чэн-Чэн, посмотри на меня, посмотри! — и, к великому ужасу упомянутого, принимается взбираться на крышу близстоящей беседки. И громкий рёв его не останавливает: — Сичэнь! Немедленно слезь! — «не позорься у всех на виду» хочется ещё громче крикнуть мужчине, но на это он не решается: оба прямо под окнами госпожи Цзинь, с сегодняшнего дня занявшей пост главы Ордена. Снять пьяницу с крыши не удаётся никакими уговорами, а кинуть несчастный букет пионов куда-нибудь в сторону Ваньинь больше не решается: недавно отложил для удобства, а вечно спокойный Цзэу-цзюнь уже губы обиженно надул и глаза умоляющие сделал. Пришлось таскать эти проклятые цветы всё время с собой. «Демон побрал бы моё любопытство!» — в который раз проклиная себя, Саньду Шэншоу зовёт: — А-Хуань! Сичэнь! Лань Сичэнь! Цзэу-цзюнь! — перебирает все имена и титулы, но в ночных коридорах-пролётах пусто. «Дёрнуло его побежать куда-то», — тревога медленно пробирается к сердцу, пока Цзян Чэн зарывается носом в сладко пахнущие пионы: отчего-то их не хочется отпускать. Впереди показывается фигура в белом; окрылённый надеждой, Цзян Ваньинь бросается вдогонку и… разочарованно вздыхает — «полуночником» оказывается встревоженный и явно поднявшийся недавно Лань Ванцзи. — Где он? — задушенно выпаливает мужчина, едва поравнявшись со Вторым Нефритом. Тот хмурится: — Мм. Забежал ко мне и разбудил. Сказал, ищет Лебин. — Зачем? Но вместо ответа встречает вопрос: — Запах. Он выпил? — Саньду Шэншоу издаёт досадный стон: — Да! Я его опоил. Хотел посмотреть, что получится, но… как вы видите, Ханьгуан-цзюнь… Но последний, не дослушав, мчится вперёд по коридору, и Цзян Чэну ничего не остаётся, кроме как следовать за ним. Вскоре за ними увязывается растрёпанный и перепуганный Лань Цижэнь. Высовывается из своих покоев Не Хуайсан, за ним тёмным вихрем вылетает Чифэн-цзунь, зажимая под мышкой протестующего Мэн Яо. Теперь уже вся небольшая кавалькада следует за душераздирающими трелями сяо, в то же время присматриваясь к «разрушениям», что оставил на своём пути Первый Нефрит: перетрусивший патрульный, сбитые вазы, сорванные занавеси, забавные рисунки тушью на стенах… и пионы, чтоб их, только теперь уже розовые (где он только их нашёл?). — Сичэнь, слезай с крыши немедленно! — потрясает кулаком учитель Лань, про себя с облегчением думая, что весьма вовремя он отослал Старейшин клана восвояси: какой был бы позор. А племянник не слушается — что ему, пьяному? — и продолжает играть незатейливый любовный мотивчик, восседая на крыше павильона. — Брат! Эргэ! Хуань! — наперебой зовут Лань Чжань, Мэн Яо и Минцзюэ. Цзян Чэн, не видя никакой реакции, выступает вперёд, набираясь сил для очередного крика, но ничего более не требуется — Лань Хуань сам спрыгивает к ним. И Саньду Шэншоу вынужден отступить на пару шагов — настолько решителен вид Нефрита, направляющегося к нему. — Чэн-Чэн! — бесцеремонно хватая опешившего заклинателя за руки, Лань Сичэнь широко улыбается. — Я хочу сказать кое-что важное! «И что-то мне подсказывает, что это «кое-что важное» никому не понравится!» — в панике думает Ваньинь, когда его притискивают к тёплому телу на глазах у (весьма недовольных) Ванцзи и Цижэня, а также недоумевающего Не Минцзюэ и хихикающих в кулачок (вот паскуды!) Мэн Яо и Не Хуайсана. — Дядя! — говорит Сичэнь, и тон у него столь торжественный, что окружающие подбираются. — Дядя, я объявляю Цзян Ваньиня своим спутником на тропе самосовершенствования и прошу вашего благословения! Следом раздаётся грозный женский голос (поразительно напомнивший главе Цзян почившую матушку): — Что здесь происходит, потрудитесь объяснить?! «И вот он — итог», — горестно вздыхает утром Цзян Ваньинь, проводя пальцами то по белой ленте-змейке на своём запястье, то по лежащим на коленях пионам. И этот благонравный человек творил такие непристойные вещи на виду у всех! Теперь ясно, почему в Облачных Глубинах запрещён алкоголь! «А память будет чиста, как лист бумаги, — сердится он вдруг, вспоминая краткое пояснение Ванцзи-сюна и переводя усталый взор на мирно спящего Сичэня. — Ну ничего, проснётся, и я ему всё расскажу!» И, мгновенно засыпая, обещает себе больше никогда не спаивать Лань Сичэня. ***

Кто посмел утверждать, что мертвецы не умеют рыдать?

— Сегодня последний день моего пребывания здесь, — не без тоски вздыхает Мэн Яо, подкатываясь ближе к Не Минцзюэ. Возлюбленный только прижимает ближе: — Будешь скучать? — Не то чтобы скучать, но… — задумывается на мяо мужчина. — Здесь очень красивые сады и интересная библиотека. Эх, пожалуй, это единственное, что меня здесь привлекало. — Вот оно как, — кивает чему-то своему старший; после нескольких раздумий, во время которых А-Яо успевает растеребить его причёску, продолжает: — А-Сан после твоего ухода долго скандалил, просил расширить сады. Думал, что так ты вернёшься. Ты любил там сидеть. — Я и сейчас люблю, — поднимает глаза Мэн Яо, и глава Цинхэ Не невольно замирает: такой мягкой и искренней улыбки он не видел на родном лице уже давно. Давно, ещё со времён Аннигиляции Солнца… — А-Цзюэ, что-то не так? — тут же тревожится А-Яо, разглаживая складку меж угрюмо нахмуренных бровей. Минцзюэ, поспешно обнимая, шепчет: — Ничего такого, лисёнок, — и, хмыкнув, добавляет. — А сады мы всё-таки расширили. Теперь и до моих покоев доходят. И… до твоей бывшей комнаты тоже. Вновь в комнате повисает неловкое молчание, но длится оно недолго: Мэн Яо потихонечку сползает с постели, поправляя в то же время ворот и пояс. Чифэн-цзунь с новой обеспокоенностью спрашивает: — Куда ты? — Хочу прогуляться, — после недолгих раздумий отвечает младший. — Я недолго, правда. Я скоро вернусь. И Не Минцзюэ недовольно вздыхает, глядя на эту обезоруживающую лисью улыбку — насквозь скрывающую и малость лживую. Знает, понимает уже с полувзгляда, что А-Яо что-то задумал. И оно может не понравиться. «Но он сказал, что вернётся, так что нечего и переживать. Пустое, просто подожди», — усмиряет он себя, едва закрывается тяжёлая дверь в покои. Мэн Яо, отойдя на пару чжанов от двери, пускается в спешный бег: он привык уже к тому, что надо куда-то спешить, и даже не задумывается, что для такого дела это может и не понадобиться. Делов-то: разыскать на полках нужную колбочку с лекарством да обмазать им бессознательное тело! Вот только отчего так поджилки трясутся? Не оттого ли, что чудится рядом — вот прямо за колоннами — чьё-то присутствие? И откуда пахнет могильной стынью? «Всё пройдёт нормально, всё пройдёт нормально», — успокаивает себя Мэн Яо, трясущейся рукой откупоривая колбу. И едва не роняя её, ведь рядом уже стоит мертвец и слышится хриплый голос: — Что с Вэнь Цин? — А…В-вэнь Чжулю? — вопрос, что по первости слетает с побледневших губ, шустро сменяется другим. — Как ты сюда пробрался? — Что с Вэнь Цин? — повторяет свой вопрос мертвец, и, кажется, в отстранённом тоне слышатся далёкие раскаты грома. «Ладно, я сдаюсь». — Мы нашли её… в тайной комнате Цзинь Гуаншаня… пару недель назад — Яо, пугливо теребя края рукавов, попеременно глядит то на Чжулю, то на бесчувственную девушку. — Она была… в ужасном состоянии. В её душе хаос и раздрай. Лекари… не знают, сможет ли она выкарабкаться. И… — ох, похоже, ему лучше замолчать. «Вэнь Чжулю — плачет? А мертвецы разве… могут плакать?» — мужчина с вновь проснувшимся страхом (только другого рода) следит за двумя смолянисто-чёрными склизкими дорожками, текущими из блёклых глаз. А из горла мертвеца будто рвётся всхлип, который вырвется не иначе как хриплым рычанием. Непоколебимый когда-то, равнодушный (и такой добрый к малышам!) Сжигающий Ядра просто стоит и плачет, не отрывая взора от тощего тела Вэнь Цин на белых-белых простынях. «Это… страшно. Но только не так, как в битве или на охоте. Это… это что, страх за чью-то жизнь? Это страх перед чьим-то горем: за то, что не смог предотвратить его? Или это вина?» — мучается в догадках Мэн Яо, но недолго. На всю крохотную комнатушку раздаётся тихий, рокочущий рык: — Я убью его… убью! — чёрные трещины-прожилки показываются на закостенелых руках и на шее, когда Чжулю резко бросает. — Отведи меня в темницу. По пути на пятый ярус мертвец всё же отвечает на вопрос: — При жизни я бывал в Башне Кои. Было нетрудно всё запомнить. — Вот как, — только и бросает шагающий впереди Мэн Яо, передёргивая плечами: чувствует подымающийся в чужой холодной груди гнев и желание чьей-то медленной, мучительной смерти. «Раз уж взялся вершить правосудие, верши его до конца. Здесь остались ещё преданные отцу люди, и нельзя, чтобы он сбежал». — Здесь, — шепчет Мэн Яо, и шёпот этот не громче шелеста листьев, — в этой камере. — Не говори никому, — и скрип закрывшейся решётчатой двери. «Правильно ли я сделал?» — думает он, уходя со страшного пятого яруса. Но потом уверенно кивает: старая змея давно пережила свой яд. Вэнь Чжулю тем временем не может сдержать презрения, скользя взглядом по истощённой фигуре в углу камеры. «А пытали его знатно», — всё указывает на это: и порванная-грязная одежда, и давно не мытые волосы, и застоявшийся запах крови, рвоты и мочи, и бессильно опущенная голова. — Кто здесь? — величавого голоса уже давно нет: ему на место пришёл озлобленный змеиный шип. Мертвец, громко хмыкнув, подходит ближе: — Ну что, доигрался? — и с небывалым удовольствием наблюдает сжавшегося в страхе замученного заключённого, вскинувшего голову в попытке рассмотреть очередного мучителя. — Надо же, — словно задумчиво тянет Вэнь Чжулю, — ещё не так давно ты имел всё: деньги, власть… женщин. Мертвец надвигается неумолимо, продолжая говорить: — Полагаю, это, — он брезгливо указывает на пах Гуаншаня, — Тебе уже не очень-то и нужно. — Что? — едва слетает это слово, как бывший глава Цзинь корчится от невыносимой боли — удар по корню ян глушит все мысли, и в стенах камеры раздаётся первый за эту ночь вопль. Вэнь Чжулю бьёт без всякой жалости; бьёт и говорит, и текут чёрные склизкие дорожки по серым щекам: — Нравилось тебе, ублюдок, нравилось? Нравилось сидеть на нагретом местечке, никуда не высовываясь? Ты ведь и на передовую не выходил, я прав? — ненавистное лицо впечатывается в каменную стену, а дикое, осатанелое рычание всё продолжается. — Нравилось тебе, человечье подобие, иметь очередную женщину и не думать ни о каких последствиях? Мол, я же глава Ордена, мне ничего не будет! Нет, дерьмо собачье, это так не работает, всё Небожителями возвращается! Нравилось тебе — скажи, мерзость, — иметь Вэнь Цин? Невнятное бульканье только и отвечает ему, а кровавое месиво уже нельзя назвать лицом; настаёт черёд поиздеваться над конечностями и туловищем. «За всех пострадавших и погибших. За Вэнь Жоханя. За Вэнь Цин. За Вэй Усяня. За А-Юаня», — удары сапог чёткие, размеренные и сильные; хруст костей и бульканье сопровождают эту медленную пытку, ещё больше подогревая желание мести; запах свежей крови вновь ползёт по мрачному коридору. «Нравится тебе, мразь, нравится?» — совершенно обезумевший Вэнь Чжулю хватает голову Цзинь Гуаншаня и с силой сдавливает её в пальцах. И пугающий хруст его таки отрезвляет: бело-красная жижа с хлюпаньем и чавком падает на грязный пол, за ней, как подкошенное, валится тело в окровавленном тряпье. Запах крови — густой, тяжёлый — перекрывает все остальные, мешанина из тёмных пятен окрашивает стены камеры, на свежее мясо дурно смотреть. Но только не стоящему посреди этой картины ужаса мертвецу, что всё не может оттереть чёрную склизкость со щёк. — Утром нашли тело Цзинь Гуаншаня, представляешь? — Не Минцзюэ лениво целует возлюбленного в макушку и подсаживается рядом. Мэн Яо согласно мычит, не поднимая глаз от собранных вещей. А старший гудит: — Интересно, кто его так покалечил? Ты что-то знаешь, А-Яо, — уже уверенно говорит он. — Ты выходил ночью. «Ох, скрываться бессмысленно», — сдаётся младший и, аккуратно подбирая слова, отвечает: — Ночью я выходил к Вэнь Цин. Я знаю одну мазь, которая помогает телу быстрее… прийти в себя, и собирался её опробовать. И… я знаю убийцу Цзинь Гуаншаня, но… — Но?! — подвигается ближе Чифэн-цзунь, невольно приобнимая своего лисёнка. Тот рвано вздыхает и наконец смотрит на него, криво улыбаясь: — Он просил не говорить. Это не моя тайна, клянусь тебе! — поспешно обнимает он дагэ, будто в страхе, что тот оттолкнёт. — Верю. Ты поклялся ведь не врать мне. ***

Мы вас не приглашали, но раз уж вы пришли…

«Это явно не то, что можно назвать спонтанной идеей. Как и хорошей». «Брат планировал эту поездку уже давно». — Папа, ты снова уезжаешь? — А-Юань цепляется за рукав, грустно-смиренно заглядывает в глаза. Лань Чжань же, преодолевая горечь, наклоняется к сыну: — Да. Прости, А-Юань. Скоро вернусь. Слушайся дедушку, он за тобой присмотрит. — Мгм! — энергично кивает ребёнок. — Обещаю слушаться дедушку Лань! Стоящий тут же Лань Цижэнь не может удержаться от улыбки: не так давно А-Юань начал звать его дедушкой, что мужчину, пусть вначале и шокировало, безмерно обрадовало. Да, всё-таки у него замечательный внук. Сразу же напуская на себя строгость, Цижэнь подходит к отцу и сыну: — Ну всё, всё, Ванцзи, ты и так задерживаешься. А-Юань, быстрее прощайся и пойдём на занятия. Второй Нефрит, недовольно зыркнув на дядю, обнимает мальчика, тихо шепча обещание вернуться; вот отходит, мимолётно пригладив ленту на детском лобике, и кивает прощально дяде: — Вернусь. — Будь осторожен, Ванцзи, — горестно вздыхает Лань Цижэнь, поджимая губы. Сейчас им как никогда нужно укреплять отношения в семье, и он… просто не вынесет ещё одной случайной потери. Лань Ванцзи, по правде говоря, не желает ехать в Иньян: только полторы недели назад отгремел суд, и вновь в круговерть. Нет, такое ему не по душе — хочется покоя, любимых посиделок с кроликами и А-Юанем, а ещё воспоминаниями о Вэй Ине. К счастью, последние уже не так ранят, как прежде: гуцинь всё так же плачет вечерами, но вот после Ханьгуан-цзюнь наново вспоминает всё то, что связано с любимым, перебирает все его невзначай оброненные рисунки, ленточки и цветы (а таких ой как мало). Представляет даже, что было бы, будь он капельку смелее — тогда бы убедил, укрыл бы от кривотолков и мог бы без зазрения совести обнимать своё чудо. «Да, я не верю, что он умер», — хмурится Лань Ванцзи, вставая на Бичэнь. Сюнчжан, стоящий рядом, с любопытством смотрит, но не придаёт угрюмости значения. Да и откуда ему знать о переговорах диди с Саньду Шэншоу (который, кстати, смирился с ролью избранника): последний тоже не желал принимать то, что его шисюн погиб. «Не может быть всё так просто, — твердил он при очередной встрече. — Сам же говорил, что жить хотел». И Лань Ванцзи соглашался с ним впервые за долгое время. Не может быть всё так просто — значит, надо продолжать искать. Вот в путешествии к двум Нефритам присоединяются всё новые и новые люди: каждый глава клана решил брать с собой двух-трёх старших адептов; оно и к лучшему — не такая большая толпа получается. На подлёте к заветному Иньяну снижаются и сходят с мечей — последний отрезок пути пройдут пешком. Вот только то, что они нарвутся на не самое приятное приветствие, Первый Нефрит не учитывает. Сначала — ничего подозрительного, но что-то, проснувшееся внутри, твердит об огромной опасности, а ладонь невольно ложится на рукоять Шоюэ. Но потом раздаётся вопль главы клана Яо: — Мы окружены! — и Лань Хуань в изумлении отшатывается, обозревая остановивший их отряд. Отряд из клана Вэй: чёрные одежды, алые вставки и серебряные пояса, кинжалы в ножнах и полунасмешливые выражения лиц. А во главе — девушка. Девушка, кажущаяся по воспоминаниям Вэй Усяня смутно знакомой. — И что вам тут понадобилось? — резко спрашивает она, и Ванцзи вдруг узнаёт: Вэй Лайфэн, шимэй Вэй Ина; об этом он и сообщает брату, на что тот только кивает — видимо, всё ещё не в силах поверить в то, что они вот так попались. Зато вот новый глава Молин Су не медлит с выпадом: — Представься сначала, прежде чем такие вопросы задавать! Может, мы не обязаны отвечать? — Дело дрянь, он их разозлил, — шепчет Ханьгуан-цзюню Цзян Чэн, а сам следит внимательно за отрядом Вэй: от них уже и редкие шепотки ползут, и полязгивания оружием. Вэй Лайфэн улыбается всё так же насмешливо, но добавляется что-то хищное, обращающее улыбку в оскал: — Ну, раз уж достопочтенный глава клана Су просит, я отвечу, — среди волчьих собратьев слышатся сдавленные смешки. — Вэй Лайфэн, шимэй главы Ордена Иньян Вэй, Вэй Суаньсу, и Второго Ликориса — Вэй Усяня. Думаю, теперь вы просто обязаны ответить на мой вопрос, — тут девушка взрывается смехом, мигом подхваченным соклановцами. Смех этот, словно пощёчина, заставляет глав кланов поумерить остатки гордыни (хотя, что там осталось после приснопамятной Сферы?): заклинатели тушуются и краснеют, подвигаясь ближе друг к другу. Вперёд, однако, решившись, выступает Цзинь Линван: — Мы пришли поговорить. Мирные переговоры, никакого оружия. — Переговоры? — продолжает тем временем смеяться Лайфэн. — Что-то я не припоминаю, чтобы наш глава клана отсылал кому-то из вас письмо с приглашением! Притащились, смотрите, без приглашения, и просят, чтобы мы их приняли? И это после всего, что вы наделали? А если проще, то — проваливайте, обвинители! — внезапно щерится она, вынимая из ножен кинжалы. Весь отряд следует её примеру, подвывая вожаку: — Убийц, виновных перед нами, мы не примем! — Ну, скажите, нравилось вам поливать Вэй Ина грязью? — Конечно, нравилось! Мы всегда были для них козлами отпущения! — Что тогда, что сейчас, ничего не изменилось! — Так их, братья из Вэй, так их! — раздаётся позади, и проблем прибавляется: из-за нагромождения скал выходит второй отряд. «Вот только что-то в них другое», — приглядывается Ваньинь, изо всех сил сдерживая искрящееся кольцо. Действительно, что-то другое — чёрные одежды и серебряные пояса те же, но вставки… вставки ярко, льдисто-голубые. И эти, новые участники — тоже смеются: — Нечего им здесь делать! — Северный Бастион — наша территория, пусть уходят! — Пущай сидят у себя и козни строят! Перекусают друг друга, как змеи, рано или поздно! — Правильно, присоединяемся! Орлы из Чжао мы или нет? «Придётся защищаться!» — вспыхивает в сознании мысль вместе с дребезжанием Бичэня, но (хвала Небесам!) всю вакханалию прекращает единственный возглас: — Прекратить! — на поле не начавшегося боя появляется рослый мужчина, и главы кланов невольно склоняют головы: взор у того пронзительный, тёмно-синий, а в роскошной каштановой волне волос уже проглядывает серебринка. — Сын, разве я не говорил тебе о том, чтобы ты предоставил клану Вэй самим разобраться с этим? — Но, отец! — возмущается юноша, возглавляющий отряд Чжао. — С тех пор как Цинсэ и Чжулю ушли, эти кланы из Восточной четверти всё наглеют и наглеют! Они думают, что им всё позволено, даже Южные так себя не ведут… — Чжао Синцюнь, — вновь останавливает его глава клана, — дело, касающееся Вэй Усяня — дело клана Вэй. Волки сами разберутся с их проблемой, а раздоры с приближением холодов нам ни к чему. «С приближением холодов? Но ещё даже не середина осени!» — втихомолку удивляется Цзян Ваньинь, прижимаясь к Лань Сичэню и зябко ёжась: похоже, тут холода наступают даже раньше, чем в Гусу Лань. Молчание на этот раз долгое — Вэи скалятся со своих уступов, Чжао зорко следят за происходящим (ну точно орлы, думается многим). Но вот Вэй Лайфэн, видимо, что-то решив про себя, опускает кинжалы и говорит: — Пусть те старшие адепты, что сопровождают глав кланов, возвращаются по резиденциям. Остальных, имеющих звание и титул, прошу следовать за нами. Раз уж… мирные переговоры, — цедит она, сплёвывая сквозь зубы. Редеет толпа пришлых заклинателей, и остаются те, кто нужен. — Разрешите откланяться, глава клана Чжао, Чжао Сюэняо, — только и произносит девушка и, развернувшись, отдаёт приказ построиться. Следование под конвоем и враждебными взглядами — определённо не то, чего они ждали, но стоит потерпеть: выплывает уже знакомый пейзаж, вырастает вокруг Призрачная Чащоба, разлапистыми ветками гладя заклинателей по плечам и головам. Вскоре показывается и резиденция. «Действительно так, как и показано в воспоминаниях, — кивает Второй Нефрит. — красиво, изящно и без излишеств». — А не могли бы вы идти не так быстро? — сварливо интересуется глава Яо. — А то красоту разглядеть не успеваю. — Глава клана Яо! — ясно, что девушка и сама недовольна своим решением (но ведь с мирных переговоров не прогонишь?), ведь едва бывший спокойным, голос опять звенит сталью. — Я была бы весьма благодарна, если бы вы не расходовали мой избыток добра и милосердия: его и так почти нет! — и, распустив конвой, Вэй Лайфэн всплеском тёмной ци впихивает заклинателей в полуподземную залу, над входом в которой было лаконично написано «Для важных собраний». «Будет безумно весело!» — хихикает Вэй Лайфэн, направляясь к Вэй Суаньсу. О, на это собрание придут самые острые языки, и эти Восточные ещё пожалеют, что сунулись сюда.