Апокрифическое согласие

24 декабря, 23:48

«Небесный глашатай известил о присутствии снежной дремоты из восковых светло-гнедых расплавленных облаков, мелких, остывающих по пути, хлопьев. Касаясь, разливаясь по земле в блюдца степные, всё становилось бледным и чистым, божественно истинным и природно-естественным. Окно замело тонким покрывалом, как говорилось в одной прибаутке. И метель звучала трескучим агоном, табуном свистящих всадников, а может свечой в тихих завываниях, затмевающих гонор теней. В тишине подкравшегося вечера не преминул переглядываться музыкант летучих глиняных снежинок...» — Ты что-то сказал?       Как тысячи мотыльков поднялись глаза к парню рядом с камином, греющегося и, бывало, ворчливого. На первый взгляд со спесивым венцом над головой и излишне в лондонский денди одет, однако его сердце часто полно печали. Глубокой, бездонной грусти, наполненной до краёв серой краской. — Нет-нет, мой сладкий Шуичи-чан, я уже закончил, — в последний раз записывая фразу: «Обычный день, в который лишь одна капля ангельской слезы согревает превентивные души от холодов и указывает протоптанной тропой пути домой». Устало зевнул и кинул тетрадку со словарём, ручкой в нижнюю полку кашне с 7 белыми астрами*, будто только что не писал там свои словесные говорения. — Сегодня, — хрустя пальцами и кистью, — так много снега. — Ужасно, — не взглянул в сторону Кокичи, там, где пугала своим светом белая мантия за стеклами.       Кажется, заиндевела кровь и посинела его кожа, что цвет смешался в лишённом свете, возмещённого языками жгучих молитв. Другой юноша покачал головой, уходя из комнаты. Не услышав шаги, подкралась паранойя и тысячами концами ночных звёзд заколола спину. Её сиянием слепит глаза и крутит единственной пластинкой: «Почему же он молчит? Я сказал что-то не то?». Как сельдь в бочке на морской глади у Донья Пас, окруженной тысячами баррелей нефти, жжёт горло, и трясутся руки. В тюрьме валет, сошедший с ума. — Снова думал, что великий лидер оставил тебя? — улыбаясь, приложил пузырь со льдом к его лбу. Речь была очень тихой и резвой, слова слились в одно большое, хотя понятное предложение. Он поправил фланелевый плед выше к подбородку Шуичи и от длительного зевания заблестели края глаз. — А ты знал, что уже как с минуту наступило Рождество? Последний вопрос ударил по ушам. — Извини, я всё испортил, — ещё больше отвернулся, чтобы закрыть рукой лицо.       Громкий глум шатается за дверью, зачем-то гладящий демона Бегемота сморщенными кожурами цитрусов и обливает шипучим ядом цикуты, что должен был выпить Сократ. А с парапета сорвалась простыня, глухо развеваясь на ветру и раскидав щепки вглубь сугробов. Белая ткань сильной одинокой птицей понадобится лишь безумцу, и сесть в лужу захочет вместе. Станет передаваться или исчезнет во мраке общественного покоя. – Я солгал, – по-своему коронно похихикал, зная, что на него до сих пор не смотрят от бессмысленного стыда, серьёзно вглядывался в пустоту перед ним. Может, искал потерпевший вопрос вечного обсуждения в незримой кадильнице с фимиамом, окружённый расслабляющим дымом. Оно ему надо? Он ему вообще нужен или зря старается проявить заботу, чтобы доказать свою победу над внутренними оковами? – Дурачок, снова повёлся! Ты же моя сведущая отважная эскадрилья, что подралась с Амами-чаном за последнюю браш-кисть от одного производителя в художественном магазине, – состроил довольную улыбку, убирая руки, потерявшиеся в плавленом серебре своего частого посетителя – водопада тоски. Его зрачки тряслись, несмело призревшие к себе волнение. – Заявляю тебе коммюнике, что Рождество только завтра. Тебе станет лучше, и эти днём мы поставим ёлочку.       Или мир сошёл с ума, или в нём уже давно крутят одни и те же пластинки, которым хочется верить. Эта ложь была эксченджем между обязательством её верования и простого.. Потеря сил думать о подробностях каждого его пятна. Закрыты архивы с доказательствами, потому что архивариус, который номинально предпочёл называть себя так, отдался навстречу горячих объятий Кокичи. Невозможно оттолкнуть, греет тепло тела и одновременно охлаждает невыносимо кипящую лаву в голове. Туман обещал уйти, а вернулся, померкнув весь свет от кроткого поцелуя. В нём сокрыты все сомнения и рассуждения, влечение к сокрытому граниту науки о чувствах и больше ничего, никаких ларцов с золотыми украшениями, ни зелья бессмертия. И отстранясь, слабо усмехнулся, прекрасно понимая, что сам солгал: – Я тебе верю.

25 декабря 0:17