Ради последнего

не бечена. пб включена. буду благодарна за вашу помощь Ночной ветер беспощадно стреляет порывами сквозь железные прутья решетки. Мужчина, сгорбившись, сидит в одиночной клетке, наблюдая за своими надзирателями, и морщится. Слышит, как они чавкают, отгрызая от жареной тушки зайца кусок за куском. В животе болезненно ноет. Он не ел около суток. Кору, что кинул ему охранник утром, Кадзу проигнорировал. Слишком горделив или, быть может, слишком не аппетитно было жевать сухой пласт дерева. Свою ошибку после почти идеально выполненного задания он понял только тогда, когда очнулся. Бок ныл от колотого ранения, а голова от удара об пол телеги, куда его кинули. Убить Джиро и всю его банду оказалось легкой задачей, за исключением непредвиденного клинка в спину. Почти мертвый Джиро успел поднять катану и с легкостью воткнуть ее прямо в поясницу. Так же, Джиро с легкостью за это поплатился упавшей головой с плеч. «Наверное, Такао будет злиться за такую грязную работу» — подумал Кадзу, упав в том же заблеванном кровью трактире. «Или я просто об этом не узнаю…» Закрывать глаза было не больно. И думать о смерти тоже. Редкий ниндзя доживал до старости. Умереть в бою - не самый худший исход… Вот только Кадзу не умер. Пока еще нет. Завтра его должны доставить в тюрьму, а после отправить на казнь. Шансов сбежать с таким ранением почти не оставалось. Так же, как сил. Голод, холод и усталость были против него. «Черт возьми, какую же я ошибку допустил». Синоби мажет мутным взглядом по сторонам. Осматривается, прикидывает варианты. Первое, что он замечает - это двух женщин. Одна из них явно была старше, и ее кимоно выглядело дороже. А вот та, что помладше, вызвала у него секундный интерес. Даже не ее внешность. Деталь. Красный воротник. Майко-дебютантка. Забавно, как пересеклись их пути. Скоро эта девушка начнет новую жизнь, а Кадзу ее закончит… Девушка поклонилась своей наставнице и зашагала в другую сторону, в этот момент один из охранников, дождавшись, когда наставница зайдет в дом, грубо схватил майко за рукав. «Вот же пес». Наблюдать за изнасилованием майко точно не входило в его планы. Кадзу сжал челюсти. Только вот у надзирателя были другие планы на нее. — Возьми флягу и напои его, — рявкнул он, кивнув в сторону телеги. Стоило ему отойти, она начала двигаться. Сложно было понять, испугалась она или нет. Странно, но девушка даже головы не подняла. Подошла к колодцу, взяла миску и зачерпнула немного оттуда. От звука всплеска воды рот Кадзу наполнился слюной. Жажда была невыносимой. Она не смотрит в глаза, когда приближается к клетке. Не смотрит и тогда, когда протягивает руки к прутьям и даже не дергается, когда мужчина гремит кандалами, приближаясь к ней. Молодец. Не смотрит, потому что у нее инстинкт самосохранения на процентов тридцать выше, чем у остальных мимо проходящих людей. Они не ожидают от пленника в клетке ничего серьезного, ведь тот скован. Но ниндзя может убить, просунув лишь руку: схватить за теплую шею, сжать до характерного хруста шейных позвонков, забрав очередную никчемную жизнь. Если захочет… если его разгневают… Но девушка смотрит в пол. Это и не плохо, и не хорошо. Это никак — безлико. Очередная душа, которая пройдет мимо. Кадзу даже лица ее не вспомнит. — Ближе, сама пои, у меня пальцы затекли. Он ошибся. Грубо. Именно после того, когда бросил эти слова ей в лицо. Он поймал ее смелость во взгляде, что ошпарило сразу. Ему всегда нравились сильные люди. Синоби любил подбираться к ним, нащупывать слабость в разговоре, чувствовать грань, где можно ударить, чтобы пробить эту стену — выиграть. Майко оказалась одной из таких. В ее ваксовых зрачках была бездна. Черная, холодная. «Бесстрашная». Она осторожно просунула миску между прутьями, все так же не сводя с него глаз. Стержень в ней крепче этой ржавой клетки. Женщина, без разрешения смотрящая в глаза мужчины — истинная борьба. Разбитых губ коснулась влага. Кадзу осторожно пил, считая глотки. Растягивая это удовольствие. Вместе с водой в его глотку проникал запах девушки. Что-то цветочное. Что-то нежное. Что-то, что по-скотски не вписывалось в эту обстановку. Сам же он пах горькими листьями, потом и смертью. — Заканчивай! — гаркнул охранник и зашагал к остальным у костра. Майко отстранила миску, и в следующую секунду ее указательный палец стер капельку влаги с подбородка Кадзу. Он отшатнулся от прикосновения горячих рук. — Смелая, не с тем играешься, — ухмыльнулся, растянув губы. Девушка поправила складку на рукаве и ничего не ответив, развернулась. Вот только пошла она не в постоялый двор, а вновь к колодцу. Зачерпнула воды, подошла к пленнику и оставила рядом с клеткой, чтобы он сам смог дотянуться. Хриплый смех сорвался моментально, когда он увидел эту щедрость. Глупая. — Не для того стараешься, майко, — сказал он, облокотившись лбом об клетку. — я не запомню ни тебя, ни твою доброту, ни твою смелость… Эти слова он бросил ей в спину. Она не дожидалась ответа. Странная девушка. Из самых главных предубеждений в его арсенале — человеческая доброта. Она не несет ничего хорошего. Ее не получают просто так, а порой расплатиться за это было невозможно. Кадзу не верил людям. Считал, что все корыстны в своих пределах. Расслабься на секунду, и эта щедрость превратится в клинок. Вонзится в тебя, как горячий нож в масло. Растопит внутренности и оставит в центре изрыгающую пустоту. Да, Кадзу ее не запомнит. Сотрет из памяти, как и всех остальных… мимо проходящих.

***

— Вставай, ублюдок! Холодная вода окатывает лежащего пленника. Он по-нахальному растягивается на полу, выпрямляя руки и ноги. — Разве время принятия ванн, начальник? — скалит улыбку в ответ. Охранник замахивается и бьет лежачего по животу. Матерится сквозь зубы и после вытирает об него подошву обуви. — Твоя жратва в углу, крысеныш. Кадзу приподнимается на локтях, смотрит влево. Даже гадать не нужно: в тарелке плесневелый хлеб, а в кружке мутная жижа, которая должна называться водой. — Отличное у вас обслуживание, — говорит он, после того, как дверь решетки с клацаньем захлопывается за охранником. Синоби смотрит на стену. Отсчитывает черточки. Семь. Ровно неделя, как он сидит в этом полуподвале. Ровно неделя, как Генерал приказал запереть его внизу, чтобы лично приходить и избивать. Кадзу помнил каждый удар. Считал его в уме и запоминал. Если выберется, то именно столько раз ударит ножом Генерала. Зуб за зуб. Он не понимал причину, почему его не стали казнить. Среди охранников ходили слухи, что у Генерала Гото свои счеты по поводу ниндзя. Видимо, тому было легче спускать пыл на живом пленнике, ощущая себя победителем. Кадзу терпел. Кадзу ждал. Наверняка в его клане уже было известно его положение. Осталось отсчитывать время до появления собратьев. Только вот в этой темнице день накладывался на другой. И время ускользало сквозь пальцы, не позволяя к себе прикоснуться, понять, который сейчас час… Через три дня его перевели в другую клетку. Просторнее, с маленьким окошком у потолка. Генерал, насмехнувшись над ним пояснил: — Хочу, чтобы все слышали, что будет, если кто-то перейдет мне дорогу. Кадзу вытер рукавом кровь со скулы, сплюнул под себя и хрипло засмеялся. — Наверное ты не заметил, что я не очень-то щедр на крики, Генерал. Гото хмыкнул под нос. Подошел к решетке, разделяющую улицу и пыточную, крепко сжал, руками подергал. — Это пока ты молчишь, — загадочно понизил голос. — скоро привезут мои игрушки, которые я заказал специально для тебя. Тогда и посмотрим твою силу выдержки. Когда Генерал уходит, мужчина дрожащими пальцами снимает с себя то, что когда-то называлось одеждой. Сейчас же на пол падает дырявая, окровавленная тряпка. На животе Кадзу нет живого места. Сине-красные гематомы раскрасили его, словно неумелый художник уронил краски на холст. Рана от клинка затянулась, но все так же болела, отдавая резью при каждом движении. Наполовину труп. Он присел рядом с кадкой и черпнул ладонью немного воды, осторожно обтирая раны. Думал: лучше пусть загноится. Скорее умру, сгорю в горячке и в бреду. Лучше так, чем каждый день давать себя истязать. Он метнул взгляд на резкий шум сбоку от себя. Быть может, ему показалось, но он успел выхватить за окном рыжее свечение, которое отскочило в сторону, как только Кадзу посмотрел туда. Может, он уже бредит… Закончив с ранами, мужчина поднялся, хромая подошел к решетке и втянул носом свежий, холодный воздух. Ночь темна. Тиха и скупа на картины. Не видно ничего, кроме луны. Наверное, так лучше. Так не видно, как город гниет. Отойти бы от окна, одеться, но он остается прямо на месте. Застыв от еле уловимого звучания мелодии. Женский голос что-то напевал без слов. Мелодичное мычание приближалось ближе и, как только Кадзу в полумраке за решеткой увидел белый силуэт, почувствовал, как его брови ломаются в гримасе. Он узнал ее. Узнал ту, что так необдуманно раздавала любому встречному свою доброту. — Щедрая, — почти шепотом сорвал с губ и девушка услышала. Остановилась и замолчала, повернув голову прямо на него. Кадзу не знает, радоваться ему или нет своему разоблачению. Но он по-нахальному склоняет голову в приветствии. Помнит ли она пленника? Должна ли? Он видит ее белое кимоно. Что ж. Майко стала Гейшей. А вот он все такой же пленник. Только одеяние синяков и ран на теле поменялось, прибавилось. Девушка разворачивается всем корпусом в его сторону и кланяется. Этого он точно не ожидал. Не ожидал очередной щедрости. — Глупая, никак ты не научишься… В темноте не разглядеть ее выражение лица. Кадзу это раздражает. Раздражает стоять вот так полуголым, смотреть через решетку снизу вверх на ее превосходство. На ее чистоту и, черт возьми, доброту. Синоби отворачивается первым, уходит в угол и садится на пол. Ему все равно… ему правда все равно… Кадзу нечем расплатиться за ее внимание. Глаза закрываются, он молится богам, чтобы увидеть во сне свою деревню. Лишь там он будет в безопасности.

***

Через день он ломает челюсть охраннику, который кинул ему миску с хлебом прямо на пол. — Жри, как собака! Костяшки кулака мгновенно коснулись шершавой щеки ублюдка. С хрустом смещая челюсть в бок. Под крики охранника прибежали другие. Такие же ублюдки, скрутили его и избили. По очереди. Пытка долгой не была. Они быстро выдохлись, оставив его на полу. Кадзу пролежал бы в таком положении еще дольше, если бы не очередной звук у окна. Поворачивать голову в сторону оказалось больно. Глаза заволокла мутная пленка то ли слез, то ли крови, а быть может все вместе. Сколько не смаргивай — бесполезно. Пролежав так еще несколько минут, мужчина со стоном поднялся на кулаках и покачиваясь подошел к решетке. День стоял солнечный. За окном никого не оказалось кроме небольшого свертка красного, дорогого на вид платка. — Покажись! — почти на последних силах сорвал голос. Тишина. Редкие люди вдали держали свой путь не обращая на него никакого внимания. Кадзу поморщившись поднял руки и аккуратно подхватил ткань. В свертке было что-то тяжелое. Он оглянулся, проверить не было ли позади любопытного охранника, но кажется насытившись избиением они поднялись наверх. — И за что же ты удостоила меня такой чести? — бесцветным голосом в пустоту. Он сидел на коленях, а перед ним на расстеленном платке лежала бутылка с мутной темной жидкостью, еще теплая. Рисовые шарики, и небольшая склянка с мазью. Первой мыслью было все собрать и выбросить обратно. Девушка издевалась над ним. Кадзу ненавидел быть должным. Ненавидел заботу, за которой скрывалась неизвестность. Он не желал этого. Но, когда в нос ударил запах риса, то в животе предательски заурчало. Он ел не прожевывая. Голод оказался зверским. Теплый чай приятно грел глотку. Насытившись он откинулся на холодную стену запрокинув на нее голову. В желудке за столько дней впервые не было пусто. Он посмотрел на маленькую склянку с зеленой мазью и задумался. Если уж принял ее дар, то нужно воспользоваться всем. Так ведь? «Наверное я совершаю ошибку…» Лекарство омерзительно пахло чем-то тухлым. Кадзу засмеялся. В такой ситуации воротить нос? Пальцем набрав немного густой субстанции, сразу растер на раны. Они заныли от мази. Пусть болит. Это напоминает о том, что он еще дышит, черт возьми, живой! Он улыбается. Самому себе. Ситуации. Как так оказалось, что из всех людей, к нему на помощь пришла гейша? Девушка, что с вызовом смотрела прямо в глаза. Вгрызалась взглядом со своим «я не боюсь». Смешная. Щедрая. Добрая. Бесстрашная. Добавится ли к этому еще что-то, Кадзу не знал, но чувствовал какое-то загадочное предвкушение, что девушка на этом не остановится. Оставалось только приготовиться… Гото был вне себя. Он не понимал, почему на синоби раны заживали, как на собаке. Его не было три дня и все синяки, гематомы и та рана на боку, практически сошли и зажили. Кадзу знал ответ на этот вопрос. Он лежал в углу, присыпанный соломой. Мазь, что дала ему гейша. После того случая, ее «подарки» каждый день появлялись, когда Кадзу просыпался. Его сон всегда был чутким. Ниндзя должны слышать даже во сне, но то, как подкрадывалась к нему девушка мужчина даже не слышал. Он подстраховался. Все бутылки, платок, в котором бесстрашная приносила ему еду, Кадзу выставлял за решетку окна. И девушка так же незаметно это забирала. В разговорах охранников не было ничего нового, а значит их с ней связь так и осталась тайной. Связь… Этого мужчина тоже остерегался. Не влюблялся никогда. Для синоби это чувство почти под запретом. Жить одним днем и встречать смерть готовым в любое время — вот к чему Кадзу был готов. Но чувства… их быть не должно. С симпатией появляется ответственность. Страх за этого человека. Это было лишним. Он не переживал по этому поводу. Наверное потому, что девушка даже не появлялась и не разговаривала с ним. Как можно влюбиться молча? Кадзу слышит скрип двери дальше по коридору. Значит, наступило время пыток. Сейчас сюда придет Гото или другие охранники, чтобы помять свои кулаки об его тело. Мужчина даже не поворачивает головы. Сидит спиной к решетке в позе лотоса. Старается отвлечь себя мыслями, как вдруг… Невесомо уловимый цветочный аромат обволакивает легкие, оседая там. Сердце екает. И ему вдруг становится страшно. Потому что если это не она, тогда он точно начал бредить. И возможно, Кадзу давно умер и сейчас в собственном аду. Синоби медленно поворачивает голову и смотрит через плечо. Ударяется об знакомый взгляд, бросающий вызов. Он резко поднимается на ноги и в два шага подходит к решетке. — Как тебе удалось? Я брежу? На ее лице скромная улыбка. Девушка качает головой из стороны в сторону опровергая его догадку. Красивая. Боги, какая красивая… как он раньше этого не заметил? Стоило упасть в самый низ, чтобы начать ценить прекрасное? Она не вздрагивает, когда он почти вплотную подходит к решетке. Она не вздрагивает, когда он протягивает руку, будто бы убедиться, что это не мираж. Она не вздрагивает, когда его пальцы касаются ее руки. — Нереальная… что же ты делаешь? Ее черное кимоно очень подходит к этому месту: черное в темном, но так же неуместно смотрится. Слишком дорогое. Девушка вытягивает руку со свертком в ней. Кадзу уже знает что там. Горячая еда… кажется жареная рыба по запаху. Живот скручивается в тугой узел. Он сглатывает. Некрасиво вот так перед ней начать есть. — Уходи, если они увидят тебя, то… Гейша прикладывает палец к губам. Заставляя его замолчать. Кадзу прислушивается к тишине и улавливает тихий храп. «Смелая… смелая гейша» Пришла к нему, когда охрана спит. — Зачем? — шепчет он. — Просто скажи. Не мучай догадками. Я не смогу расплатиться, пока я здесь… Все охренеть, как плохо. Ее молчание. Ее появление здесь. И его беспомощность. Хочется ругаться на нее. Накричать. Призвать охрану, чтобы ее выставили. Хочется отвернуться и завыть от того, что он бессилен. Кадзу забирает у нее сверток, ставит на пол. Собирает силы и грубо кидает: — Больше не делай этого. Не приходи, не приноси. Не появляйся! В ответ мягкая улыбка. Она добивает его. Гнет кости в теле. Хоть на колени падай и кричи срывая горло. Кадзу выдыхает, мотает головой. Ненавидит ее глупость. — Тогда скажи зачем это все! Гейша делает неглубокий поклон, разворачивается и уходит. Ее шагов не слышно. Даже полы кимоно не шуршат. Тихая, как тень. Странная до безумия. Когда на следующий день приходит Генерал, Кадзу даже рад этому. Он поможет вытеснить ее из мыслей. Насильно. Болью. Лучше так, чем бесконечно гадать о мотивах девушки. Гото пробует на синоби первый инструмент пыток. Плеть, что сделана ему на заказ оказалась по правде той еще тварью. Хлесткой, рассекающей не только воздух, но и плоть. Пленник теряет сознание после десятого удара. Просто распластывается на полу под белый шум в ушах. Уходит в ничто. Первое, что он чувствует, когда просыпается это чьи-то пальцы на себе. Кадзу дергается в сторону и сразу шипит от боли. Смотрит на девушку, которая так и замерла, просунув руку между прутьями. Ее пальцы в зеленой мази. Мужчина заводит руку за спину и чувствует на коже что-то липкое. Подносит к носу. — Зачем?! — Кадзу кричит. Ему все равно услышит ли охрана. Потому что обстановка начинает напрягать его. — зачем ты со мной так поступаешь? Зачем лечишь? Спасаешь? Мне проще сдохнуть здесь и прекратить свои мучения! Гейша закручивает баночку, ставит ее на пол, недалеко, чтобы он смог дотянуться, плавно распрямляется и встает. Смотрит. Смотрит на него своим этим «помогаю» взглядом. Убивает хуже хлыста. Сейчас, смотреть на нее было почти больно. В темноте ее лицо было печальным. Грустным. Кадзу стало стыдно за ранее брошенные слова и свою агрессию. Быть может, он просто разучился доверять людям? Быть может она и вправду делает это просто так? — Прости, — почти хрипло. Он старается не издать ни звука, пока поднимается на ноги. Спина ноет и жжется. Мужчина не спеша подходит к решетке, разделяющей его и ее. Облизывает сухие губы и смотрит в упор. На ее глаза, в которых хочется утонуть, забыть, как нужно плавать и разучиться дышать. Чтобы навсегда остаться там. В груди саднит. Он знает, что это не от ран. Это глубже. — Как твое имя, молчаливая? Девушка делает шаг. Между ними жалкие сантиметры и ржавые прутья. Вытяни руку — и почувствуешь ее тепло… Так поступает она. Протягивает ладонь и касается его руки. Кадзу сглатывает. Это прикосновение бьет хуже плети. Оно нежное. Теплое. Почти невесомое. Боги… Ее палец вычерчивает иероглифы. Он взглядом провожает ее движение, чтобы удостовериться, что понял верно. — Мэй…, - и добавляет: - меня зовут Кадзу… Девушка реагирует на свое имя улыбкой. Кивает и отстраняется. И вдруг, ему резко становится холодно без ее руки в своей. Сердце бешено бьется об сколы ребер. Кадзу это чувствует. Чувствует нехватку кислорода. Чувствует в легких ее цветочный парфюм. И, кажется, задыхается… Ищет ее глаза, растворенные в этом мраке, (у самого внутри тот же мрак). Находит. Оттягивает маску притворства, доселе скрывавшую его внутренности чувств, оголяет нервы и, наконец, себя: — Знаешь, — почти шепотом. — вот я стою здесь, за решеткой, в плену, но на самом деле пленишь ты меня только своим присутствием, Мэй… Сказал. Слова легко дались. Язык не споткнулся. Не умолчал. Теперь бери эту информацию. Делай с ней все что хочешь, Мэй. Ты сама виновата. Сухое сердце синоби, теперь как ватка. Впитывает кровь и не останавливается. Лечи. Латай мои раны. Не уходи… Мэй уходит. Так же тихо, как пришла сюда. В эту обитель боли. Кадзу смотрит ей в спину и знает, он, черт возьми, знает: Она вернется…

***

Странно, но Генерал все реже начал приходить к пленнику. Даже охрана спускалась только тогда, когда раз в день приносила воду и еду. Кадзу ломал голову. С чем это могло быть связано. Вряд ли его таинственная гостья как-то повлияла на это. У Гейш нет столько власти. Каждый вечер он ждал. И девушка приходила ночью. Как и сегодня. Кадзу сидел, облокотившись о перила решетки, кидал перед собой камушки, бессмысленно пытаясь попасть в одну точку. Первое, что он почувствовал это парфюм. Не растерялся. Сделал вид, что не заметил, только после того, как теплая рука коснулась его плеча, он улыбнулся. Так, чтобы она не увидела. Не заметила, как эта улыбка преследовала его почти весь день в предвкушении ее прихода. — Здравствуй, молчаливая, — он поднялся на ноги и развернулся. Впервые мужчина увидел ее распущенные волосы, которые локонами обрамляли плечи. Прекрасна. Мэй прекрасна. Внутри засвербило от досады. От такой мимолетной мысли, что Кадзу бы стукнул себя по лбу от этого. Ему ревностно захотелось получить то внимание, что она уделяла мужчинам. То, как, наверное, она смеялась, когда разливала горячее саке, то, как на нее смотрели, когда Мэй танцевала, то, как дарила кому-то разговоры… — Хочу услышать твой голос, — он уперся лбом о решетку и посмотрел на девушку, в ответ которая покачала головой. — ты не умеешь разговаривать? Вновь безмолвное «нет». — Есть причина почему ты не говоришь со мной? Она застыла. Увела взгляд и потянулась к рукаву. В ее ладони оказалась баночка с мазью. — Значит лечить меня будешь? Робкий кивок головы. В груди сдавило. Сердце умоляло выпустить его сквозь ребра. Наверное на внутренней стороне тоже гематома. От бешеных ударов. Во рту становится сухо. Сколько не сглатывай, не проглотишь ком в горле. Потому что синоби становится не по себе. Эта обстановка. Эта ночь и темнота между ними подсвечиваемая одной лишь масляной лампой, что она принесла. Пальцы не слушаются, когда расшнуровывают рубашку. Кадзу столько раз был перед ней полуголый, но почему то именно сейчас ему не по себе. Жажда. Жажда близости убивала. Хотелось большего. Чертово желание. Ее… Ткань летит к ногам. Кожа мгновенно покрывается мурашками. Они давятся одна на другой. Сколько не грейся — не поможет. Это внутри. Там, где рождается похоть. Кадзу сжимает до хруста челюсти. Подходит к решетке и разворачивается спиной. Он знает, как она выглядит: вновь исполосована прямыми разрывами от плети. Они уходят дальше, под штаны. Гото желал уничтожить его всего. Чтобы даже сидеть не мог. Ноги, бедра, икры — все в ранах. Позади слышится вздох. Он скоро начнет угадывать ее речь только вот такими короткими выдохами. Наверное такое зрелище для нее отвратительно. Наверное было плохой идеей позволить Мэй самой нанести лекарство. Он разворачивается, чтобы забрать из ее рук банку, но тут же застывает на месте. Ее щеки горят… Взгляд помутнен. Она не боялась… Кадзу встречает ее глаза и понимает. Ей нравится… Боги. Ей нравится… — Я могу сам, — получается почти хрипло. Мужчина чувствует, как от одного только ее вида в паху начинает твердеть. Отвернуться бы. Да вот только пошевелиться не может. Словно по волшебству кости в теле застыли. Он стоит прямо у решетки, смотрит как ее рука тянется к нему. Черт… Холодная мазь касается ключицы и он глубоко выдыхает. Хочется испепелить эту решетку между ними. Хочется притянуть ее к себе. Поцеловать. Губы… она облизывает свои губы. — Мэй, — шепотом. Касается ее кисти, чтобы прекратить это мучение. Чтобы отдернуть. Но девушка будто не слышит. Ведет пальцами вниз, прямо по ране к груди. Рваная полоса ползет вдоль живота и ниже, да он с ума сойдет, представляя что будет, если она не остановится. — Мэй… Он слышит ее полустон, когда ее пальцы останавливаются на животе, задевают пупок и ползут дальше, к волосам почти у паха. — Мэй, остановись, — кажется он сказал это вслух, но на самом деле у него даже губы не шевелятся. В паху ноет. Оттолкнись от решетки. Прогони ее. Потому что если она не остановится быть беде. Он сорвется. Просто не позволит потом ей прекратить. Играть с огнем опасно. — Хмельным от тебя становлюсь… убиваешь меня, красивая… Он профессионально умел изворачиваться, умел уходить от погони, от летящего в него сюрикена, но вот только не от ее рук. Невозможно. Просто. Взять. И. Отстраниться. — Убиваешь меня, — он срывает хриплый стон, когда Мэй оттягивает резинку на штанах и проникает ладонью внутрь. — нгх… Ее рука обхватывает колом стоящий член. Проходит от основания до головки. Кадзу шипит. Толкается вперед, прямо в ее кулак. Чувствует, как по спине ползут капли пота. Здесь жарко. От нее жарко. Как в печке. Он вздрагивает, когда вторая ее рука, ложится у основания шеи и резко притягивает к себе, ударяя о решетку. Боли нет, только истерика в груди. Теперь глаза в глаза. Кадзу рычит. Толчок за толчком в ее маленький кулак. Мэй ломает брови. Стонет от того, как он притягивает ее за талию, просунув сквозь решетку руки. — Хочешь, чтобы я смотрел на тебя, да? — кажется он не узнает свой голос. Злой, возбужденный. Мокрый. Девушка шевелит губами, он улавливает первые очертания букв с ее губ и все понимает. Поцелуй получается таким же ярким. Озлобленным. Со стоном и рычанием. Он кусает ее за губу, оттягивая. Вонзает язык в ее рот и просто умирает на месте. Вкусная. Хочет еще. Больше. Мэй ускоряет движения рукой, большим пальцем проводит по выступающей смазке, дразнит. Быть может, это сон. Быть может он умер. Потому что если она сейчас остановится, то он убьет их обоих. Так сладко. Так приятно. Невыносимо… — Я сейчас… — срывает прямо в ее рот, обхватывает ее лицо и заставляет немного отстраниться, чтобы она видела. Чтобы он видел - что она с ним делает. — смотри на меня! Оргазм получается оглушительно резким. Таким, что пальцы на ногах поджимаются. Кадзу закатывает глаза, хрипло стонет, дышит через рот. Нега разливается по телу от пяток, до головы. Когда сердце немного успокаивается, он открывает глаза. Мэй уже стоит чуть вдали. В темноте. И почему-то кажется, что улыбается. Говорить не хочется. Слова лишние. Зато, хочется, чтобы девушка осталась. Хочется чтобы решетки не было. Хочется вновь почувствовать ее губы. Мэй прикладывает палец к губам. Кадзу кивает, смотрит на то, как смелая уходит. Вновь. Отчаяние бьет по коленям, заставляя присесть и отдышаться. Впервые он чувствует себя вот так… Брошено. Про это ли говорил старик Чонган? Это ли называлось влюбленностью? Как там было с его слов? Есть, спать не можешь, даже существовать без нее? Кадзу злобно улыбается про себя. Действительно. Ни есть без нее не может, ни спать, потому что мысли все отравлены девушкой, ни существовать, ведь только она помогает ему. Только она лечит. Только она коротает с ним, возможно, последние дни в его жизни. Мужчина зарывает руки в волосы, сжимает их с силой. Пытается сосредоточиться. За долгое время его жизнь, даже в этих промозглых стенах, которые почти не пропускали света, заиграла красками. И как-то скверно от одной мысли взять и потерять это. Чонган был прав. Если попадешься в сети любви — обратной дороги не будет. И самое страшное — Кадзу был заперт. Не спрячешься, не убежишь… Ему стало страшно.

***

Мэй не пришла на следующий день. И через день. И так прошло почти четыре. Кадзу не мог найти себе места. Как зверь ходил из одного угла в другой. Охранник сказал, что ему повезло. Генерал уехал в столицу. Как бы не нарывались надзиратели, к пленнику не решались зайти. Видя такого разъяренного синоби любой бы побоялся. Они наказывали его по другому. Морили голодом. Или забывали оставить свежую воду. Но аппетита Кадзу не испытывал. Он пропал. Вместе с девушкой. Что с ней? Почему не приходит? Может что-то случилось? Хотелось на стены лезть. Волосы рвать. Кадзу переживал… Обдумывал планы, как можно отсюда сбежать. Пытался понять, как поставить в известность свой клан. Как им сказать о своем местоположении. Он воет. Почему не догадался передать это через Мэй? А смогла бы она? Боги… Зарывшись в солому, истерзав себя мыслями, он почувствовал усталость. Совершенно не заметив, как веки закрылись. Он проснулся от клацанья решетки. Удивившись тому, что кто-то из охранников решил к нему зайти. Возможно это шанс сбежать? Он покосился на дверь и моментально подорвался на ноги. — Мэй… Она стояла, придерживая рукой железную дверь камеры. Махала рукой, чтобы он поторапливался. «Как?» На вопросы не оставалось времени. Он подбежал к ней, и приобнял. Втянул носом этот аромат и тут же отстранился. Мэй схватила его за руку и они быстрым шагом направились в сторону выхода. Кадзу дернул девушку на себя, когда увидел охранника. Который… спал? Нос пробил запах чая. — Ты усыпила их? — улыбнулся он, догадавшись. Мэй кивнула. Так вот почему ее не было. Вот почему девушка не появлялась. Она придумала план побега. Ждала пока Гото уедет из города, чтобы помочь Кадзу. «Смелая. Бесстрашная. Щедрая. Добрая… моя» Когда они пробегали мимо второго надзирателя, который был наверху в доме, он тоже спал. Крепко храпел, уперевшись головой об стол. Мэй подбежала к большой сумке у двери, схватила ее и подозвала мужчину. — Ты хорошо подготовилась, ты точно гейша? — хохотнул он, когда натягивал на себя теплую одежду. Ответа так и не последовало. На улице стояла уже ждавшая их лошадь. Кадзу помог забраться на нее и после сам ловко запрыгнул на седло. Сердце долбило в грудь. Голова болела от событий и от того, что, наконец, их не разделяет чертова решетка. Мэй здесь. С ним. Рядом. — Ты сбежишь со мной? — шепнул он на ухо, когда дернул поводья, чтобы лошадь поскакала. Девушка кивнула. Это было лучше слов. Лучше всего самого, черт возьми, лучшего! Кадзу бредил. Не мог поверить своему счастью. Вот старик Чонган обрадуется, когда он вернется… не один… Он крепко обнимал ее молча всю дорогу, пока они скакали в сторону его деревни. Путь предстоял долгий. Возможно, ему придется украсть деньги, чтобы где-то остановиться переночевать и перекусить. Но эти заботы казались ему пустяками. Он на свободе. С женщиной, которую… — Мэй, нам нужно остановиться переночевать. Я должен достать деньги и… Кадзу не договорил, девушка из внутреннего кармана достала увесистый мешочек. Страшно было представить сколько там денег. Можно кормить целую деревню несколько месяцев. Он обязательно спросит ее обо всем. Потом. Не сейчас. Кадзу останавливает лошадь в знакомой деревне, где у него есть знакомый, проверенный человек. Они берут у него комнату. Единственную, что он мог предложить. — Мэй, я очень тебе благодарен, — говорит он, когда за ними закрывается дверь. Берет ее за руку, смотрит в глаза и задохнуться хочется, как он желает ее поцеловать. — скоро хозяин принесет немного еды, не бойся его. Я хочу принять ванну. Он смущенно отвел глаза, но ее ладонь притянула обратно его за лицо. Мэй так тепло улыбалась, что можно было греться этим. — Мы обязательно поговорим, хорошо? После, когда придем в деревню, ты же сможешь? Кивок. Мэй латает его дыры стальными нитками. Чтобы прочно. Чтобы навсегда. Кадзу уверен это надолго. Только она смогла так беспардонно заявиться перед ним, выбивая ногой дверь в его сердце. Подчинила. Сломала. И, Боги, он не против… Потому что полюбил. Он думает об этом, когда наслаждается ароматной водой в бочке. Кажется, Кадзу в раю. Эта эйфория такая слепая, что вверяешь себя ей. Взяв у хозяина чистую одежду, мужчина, наконец, чувствует себя живым. В комнате привычный за столько время для него полумрак. Кадзу находит девушку взглядом сидящей у столика. Разливает чай. Он подходит к ней со спины и останавливается. В голове куча слов, да вот ни одно не лезет. Не срывается с языка. Мэй аккуратно встает на ноги и разворачивается. Хочется обнять ее и не отпускать, но он боится напугать ее, теперь, Кадзу свободен. Возможно она еще остерегается его? Он вообще ничего не знает. Что она чувствует. Что думает. Кто она… — Боишься меня? — шепотом. Мэй подходит ближе, касается его щеки и легкой улыбкой добивает. Гвоздями в кости. Вот на столько он зависим от нее. — Ты спасла меня, Мэй… Ее лицо меняется. Кадзу не может распознать эту эмоцию. Как только он хочет спросить, что случилось, девушка произносит: — Слова потом… Голос. Ее нежный голос врезается в перепонки, проникает в голову и отпечатывается на подкорке мозга. Все кружится. Мэй притягивает мужчину к себе. Губы — точно хмель, с привкусом сладких ягод: тает на языке, дурманит разум. Кадзу оставляет поцелуи везде. На щеках, на кончике носа, нежно касаясь. Мажет по скуле к уху и шепотом: — Слабым с тобой становлюсь. Сердце колошматит по грудной клетке, Кадзу думает, что треск костей слышат все в городе. Настолько он был не в себе. Он ведет ее к кровати. Не настаивая, давая время осмыслить, чтобы она смогла сбежать. Она не сбегает. Меняет их положения и толкает мужчину в грудь. Он валится на постель с шоком в глазах. «Гейш учат такому?» Сколько еще он о ней не знает. Но, черт, это ему нравится. Еще. Ему нужно еще. Кадзу завороженно смотрит, как Мэй стягивает пояс, отбрасывает его в сторону и берется за полы кимоно. В глазах вызов. В сердце страсть. — Нереальная, моя… Ткань облизывает тело, когда падает вниз обнажая сливочно-белую кожу, которая никогда не видела света дня. Дурман пьянит. И Кадзу тянется к нему. Во все тяжкие. Стягивает с себя одежду. Слишком быстро, нетерпеливо откидывается на локти, давая ей понять, что не настаивает. Девушка опускает колено рядом с его бедром и ставит руки напротив его плеч. Лицом к лицу. Кадзу ложится, нежно касаясь ее бедер, усаживая на себя. Убирает выбившийся локон за ее ухо. — Красивая. — Красивый… Она стонет, когда мужчина поддается вверх, елозит бедрами, пристраивается, дразнит. В паху ноет. Хочется резко насадить Мэй на себя, но он держится. Девушка тянется за поцелуем и все по новой: адреналин в кровь, ее парфюм в легких, она в его жизнь… с размаху. Поцелуй становится требовательным, агрессивным. С ее стороны. Он шипит ей в рот от прикушенной губы. Нравится. Ему это нравится. Ее грубость. Ее раскованость. Смелость. Кожа под его ладонями становится горячей, Кадзу проводит руками по ее лопаткам, девушка прогибается в спине, давит стон. Срывает крышу. Черт дери… И Кадзу не выдерживает, подминает ее под себя, разводит бедра и смотрит в упор. В последнем: уверена? — Пожалуйста, Кадзу… Он слышит свое имя из ее уст в первый раз. Сногсшибательно. Неповторимо. Порывисто выдыхает в изгиб ее шеи, слабо прихватывая губами кожу, заставляя еще сильнее прогнуться в пояснице. Дергает на себя бедра и врывается первым толчком. «Как узко, черт, как мокро» Она проклинает ногтями его спину, врезаясь, кажется, до крови. Пусть. Пусть всю ее себе забирает. Не жалко. Толчок за толчком. Кадзу становится жестче. Тонет в ее стонах и собственном внутреннем вое. Мэй плавится под ним, подстраивается под движения, обхватив ногами талию. Боги. Она просто убивает его сейчас. Невыносимая. Неповторимая. Мэй… Он просовывает руку, между их разгоряченными телами, не останавливая темп, помогает девушке. Видит, как у нее закатываются глаза. Как щеки горят, как дрожит под ним. — Ну же, давай, — умело работает пальцами. Кадзу отстраняется, когда она толкает его в грудь. Понимает сразу чего хочет. Позволяет собой управлять. Мужчина ложится на спину, наблюдая, как Мэй его седлает. В самых горячих фантазиях он бы не смог представить такую картину с женщиной. Она удивляет. Гейша садится до основания одним толчком и замирает. Дает себе время привыкнуть. Кадзу сжимает ее бедра до мелких складок в нетерпении. Хочет толкнуться вверх, но выжидает. Знает, что будет лучше в тысячу раз, когда Мэй сама начнет двигаться. Так и происходит. Вверх. Вниз. Набирая скорость. Мэй нагибается, опираясь на его пластины мышц, сжимает пальцами грудь. Двигается. Двигается, запрокидывая голову. Ее дыхание вползает ему в вены. Кажется не отмыться. Она в нем навсегда. Кадзу чувствует, как начинают сжиматься вокруг члена мышцы и берет ее за талию, подмахивая бедрами, набирая темп. Бешеный. Со звуками секса отбивающих от стен рикошетом. Он на грани. — Кадзу, я… Мужчина вталкиваясь в девушку грубыми толчками, тяжело дышит, рычит ей в губы, оставляя рваные поцелуи. Думает, как здорово было бы повторить, жить с ней вот так, поддаваясь страсти. Ему мало. Катастрофически мало ее сейчас. Мэй прогибается в спине оставляя на его груди глубокие царапины от ногтей, Кадзу этого достаточно. Он кончает со стоном, сильнее вжимаясь в нее. Загнанно дышит. Боги... Кладет Мэй рядом и нежно целует в висок. Назад дороги нет. Тупик. Остается только идти вместе. Вперед. Навстречу чего-то большего…

***

Он просыпается первым, слышит ее мирное дыхание у себя на плече, любуется бликами солнца на ее подрагивающих ресницах. — Доброе утро. Ее сонный, чуть осипший голос до сих пор нежен. Привыкнет ли он к этому? — Любуюсь тобой, красивая. Мэй улыбается. Кадзу замечает в ее глазах грусть. Быть может он путает с чем-то, не решается спросить. Не хочет доставать расспросами. Некрасиво это. — Нам скоро выдвигаться, — она высвобождается из его объятий и поднимается. Мужчина смотрит на ее фигуру, и чувствует, если не отвернется, им вновь придется задержаться. Пора в дорогу. Пора домой. Он помогает ей запрыгнуть на лошадь, прощается с хозяином поклонившись и забирается следом, ударяет пятками бока животного. — Скоро будет лес, придется идти пешком, ты справишься? Мэй кивает. Это настораживает. Кадзу хочет слышать ее голос, но она вдруг вновь замолчала. Всю дорогу девушка напевала мелодию. Он пытался вспомнить где уже ее слышал, но в воспоминаниях был пробел. Когда показались первые деревья, Кадзу помог ей спрыгнуть вниз, осторожно придерживая за узкую талию. Отправив коня обратно к хозяину, где они останавливались, Кадзу погрузил на себя сумки и обернулся. — Я убийца, а ты гейша, ядовитое сочетание, новых приключений. Не правда ли? Как только он отворачивается, чтобы прикинуть с какой дороги пойти, Мэй отвечает: — Я не гейша… Кадзу останавливается. Оборачивается, чтобы переспросить, но по ее лицу понимает, что девушка не шутит. — Загадками говоришь, — настораживается он. Мэй меняется в лице. Теперь нет того самого вызова во взгляде. Теперь там виднелся страх. — Тебя не тронут. Мой клан примет тебя, не бойся, — поспешил он успокоить ее. Сделав шаг в ее сторону, девушка попятилась. В сердце неприятно кольнула тревога. — Дальше наши пути расходятся, Кадзу, — голос твердый. Неузнаваемый. Не ее. Мужчина валит мешки на землю. Хмурится. От чего-то по спине пробегает холодок. — Не понимаю тебя, странная… — Я не буду с тобой, — так же резко. Это больно. Больнее, чем катаной в плоть. Больнее чем хлыстами и раскаленными углями. Это больнее… Терять то, что только что приобрел. Кадзу качает головой. До сих пор уверяя себя, что ему послышалось. — Я кицунэ, — обрывается так же быстро, как и его последняя ниточка вменяемости. — ты мне нужен был только для дела. Как можно говорить такие холодные слова, таким дрожащим голосом. Он не верит ей. Не хочет. Не желает. — Врешь, Мэй. Я слышу это. Кадзу отшатывается, когда у девушки появляется свечение над головой, а после появляются рыжие уши. Лисьи, острые, рыжие уши… Он сжимает кулаки до белых костяшек. Злость закипает в нем и судорогой бьет под дых. — Мне все равно, что ты ведьма, Мэй. Уверяет ее, но больше себя. Да. Ему все равно. Она спасла его. Лечила. Кормила. Она была рядом в самый трудный миг. И теперь так просто уверяет, что делала это не по воле чувств? — Идем, — он шагает в ее сторону, чтобы взять за руку, но она отдергивает ее. — Я помогла тебе, ты помог мне. Мы квиты… Сердце хрустит на зубах, когда он сжимает челюсти. Понимание обмана окатывает его ледяной водой. Браво, ниндзя убийца, тебя обвели вокруг пальца. Злость закипает в венах. Глотку сдавливает и хочется выть. Чувства. Долбанные чувства, куда от них деться, когда Мэй в нем. В сердце. В глазах. В голове. В руках и в коже. Как это отстирать? Голос не дрожит, когда он на полном серьезе спрашивает: — Для чего я тебе был нужен? А в груди от этого лава сжигает внутренности. Хочется умереть от разрыва. Нет. Больше никто не сошьет его нутро. Не залечит раны. Не бывает таких ниток и лекарств. Любовь — ошибка. И сейчас он платится за нее. — Я делала это ради последнего… — Объяснись! — он не выдерживает. Кричит. Мэй не объясняет. Мэй показывает. За ее спиной возникают хвосты. Кадзу кажется разучился считать, когда медленно перебирает один за другим. Девять. Девятка рыжих хвостов. Его соблазнила лиса ради последнего? Последнего хвоста в этой связке? — Слишком большая честь для такого, как я… Она вновь качает головой. Делает шаг вперед, но теперь Кадзу отстраняется. — Пленить плененного, — начинает она. И это как пощечина. — влюбить не влюбленного… — Спасти никем не спасенного, - заканчивает за ней. Старые страшные сказки стоят перед глазами. Он слышал их от родителей. В той прошлой жизни. Лисы соблазняли мужчин. Обретая могущество и улучшая магию. Кадзу грустно ухмыляется отворачиваясь от Мэй. Попался на ее крючок. И девушка почувствовав его боль, будто решила себя оправдать: — Я спасла тебя! — И тут же убила. До кровотечения в легких хочется выхаркать ее запах. Хочется обернуться назад и не увидеть ее. Просто забыть. Стереть из памяти настолько больные моменты. Любовь слепа. Глупа и болезненна. Кадзу понял это только сейчас, когда испытал ее на себе. Впервые. — Убирайся, — почти шепотом. Сил просто не осталось. — я уничтожу твое имя из памяти и оно станет только пьяным ругательством. Он оборачивается через плечо. Видит, как ее голова опущена. Нет ни ушей. Ни хвостов. Обычная девушка, которую он впустил в свою жизнь. Смотрит. Чтобы запомнить. — А пока, Мэй, — наконец договаривает он и ловит на себе ее взгляд. — беги из этих земель. Беги дальше. На край света… Потому что, если, я тебя вновь встречу, клянусь. Я обнажу клинок. Первая слеза на ее щеке пропадает так же быстро, как срывается с ее глаза. Кадзу дрожащими пальцами поднимает сумки и кладет их за спину. Шаг. Второй. Третий. Домой… Чонган не узнает его истории. Кадзу поклялся себе забыть. Вот только имя ее давно выгравировано на внутренней стороне век… Мэй…