Чёрный ворон, что ж ты вьёшься

      Запах пороха режет нос, въедается в кожу. Пальцы чёрные, как уголь, в земле и саже. Кожа горит от трения о спусковой крючок, вся покрасневшая в тех местах, в которых вообще видна.       Перед глазами плывёт то ли дым, то ли туман, уже не разобрать. Уши заложило от взрыва на расстоянии в несколько метров, а веко начало дёргаться, мешая целиться. Всё вокруг происходит будто в замедленном действии, движения неточные и слишком плавные. Звуки выстрелов и крики сливаются в музыку, от которой по шее бегут мураши.       Сапоги мужчины сбились, а одежда из хаки превратилась в тёмно-серую. Пятна на щеках жжёт огнём, руки трясутся от веса винтовки. Тремор не проходит ни после окончания боя, ни через день. Фляжка с водой дрожит в его загрубевших от оружия пальцах, и даже алкоголь не льётся в глотку. — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да придет Царствие Твоё, да будет воля Твоя и на земле, как на небе…       Его шёпот не слышен сквозь бурю залпов, да и сам он едва слышит его в своём разуме. Крест бьется о грудь под сорочкой, и шёпот становится лишь звучнее и напористее, голос срывается.       Кто-то кричит сзади него, а после с силой бьёт по плечу, вынуждая упасть обратно, в окоп. — Не время молиться, Цеппели! — ревут ему в ухо и практически насильно суют в руку автомат, на замену сломавшейся винтовке, — Соберись, бриты уже здесь!       Итальянская речь кажется ему неразборчивой из-за полу-оглохшего уха, но он всё же различает слова «соберись» и «бриты». Он с трудом сглатывает и слюна резаком проходится по горлу. Еле-еле сжимает пальцы на рукояти оружия и заряжает его, стараясь не выронить патроны. — Очнулся? — сослуживец ещё раз сжимает его плечо, и Цезарь, дёргаясь, кивает, — Это фронт, парень. Думай, служи, сражайся!       Цезарь снова кивает, поднимая автомат на уровень глаз.       Ему двадцать три года, он прошёл через испытания, которые даже не снились никому из его товарищей или противников. Так почему же он в таком состоянии? Почему трясётся так, будто видит всё это впервые?       Рядом взрывается граната, совсем рядом, и его отбрасывает назад. Перед глазам всё побелело, сознание парня сходит с ума, везде гудение и помехи. Тело пронзает судорога, когда он пытается хватить воздуха, раскрывая рот, словно рыба без воды. И тем не менее, прижимая автомат к груди. Всё в нём переворачивается, шокированный организм отказывается подчиняться.       Перед ним появляется знакомое лицо, однако он не может вспомнить имени. Человек что-то кричит, но он не слышит ни слова, лишь помехи и писк, а значит, ему оглушило и второе ухо. В какой-то момент к нему приходит осознание, что его всё-таки контузило. — Господи, прости меня… — шепчет он, когда его трясут за плечи и пытаются поднять на ноги.       Сквозь гул огня он различает назойливое карканье и взмахи крыльев, будто прямо над ним кружит ворон. Подняв голову, он видит чёрные, блестящие перья, дрожащие на ветру, глаза-бусины и раскрывающийся клюв. Предвещание смерти, думает он.       Ворон издаёт свой последний крик, прежде чем утихнуть и слиться с воздухом, раствориться в ярко-алых облаках. Более он ничего не слышит.

***

— Maledizione!       Его собственный голос разрывает ночную тишину, и он вскакивает, принимая сидячее положение. Ощупывает пальцами поверхность под собой и только потом опускает глаза, чтобы понять, что это кровать. Ни крови, ни рыхлой земли.       Он тяжело дышит, хватаясь за грудь, после за шею, и наконец на ощупь находит крест. Достаёт его из-под сползшей с плеч ночной рубашки и крепко прижимает к губам, про себя произнося молитву. Металл холодит кожу.       Он взбудоражен, страх окутывает его со всех сторон. Чёрными, бархатными лентами обвивает его тело, и по лбу течёт холодный пот. Сердце бьётся быстро, почти оглушительно, его дыхание прерывистое и неровное, колючей проволокой обводит глотку.       За окном глубокая ночь, свет месяца сдержанно влетает в комнату, чуть освещая пространство сквозь неплотные занавески.       Он несколько раз моргает и делает глубокие вздохи, чтобы успокоиться. Набирает полные лёгкие, разве что не до боли, и вновь опускает руку на кровать, однако та натыкается на что-то мягкое и тёплое.       Оглянувшись в сторону, он увидел мирно дремлющего Джозефа у себя под боком, спокойного и уютного. Грудь мужчины размеренно вздымалась при вдохах и выдохах, рот приоткрыт. Веки мужчины задёргались от движений Цезаря, брови вскинулись вверх, когда он попытался раскрыть глаза.       Тепло человеческого тела рядом с собой успокоило Цезаря, позволило расслабиться и на секунду забыться, сбежать от пробирающего ужаса.       Щурясь и волнуя ресницами, Джозеф так и не сумел одолеть себя, лишь откинув руку и стукнув ею по груди Цеппели.       Мужчина издал тихое, непонятное бормотание сквозь сон и придвинулся чуть ближе, обвалившись на итальянца. Такой осовелый, он выглядел абсолютно беспомощным, беззащитным и настоящим. Тихо похрапывая, он прижался щекой к плечу Цезаря, нагревая обнажённую кожу.       Такая скудная, невольная компания позволила Цезарю почувствовать себя в безопасности. Звук его ритмичного дыхания заглушал пугающую тишину и крик ночных птиц за окном. То, как Джозеф прижимался к нему, сам искал защиты и укрытия, чувствовал себя гораздо комфортнее с ним, в его объятиях, заставляло Цеппели лишь больше ценить его и знать, что он нужен кому-то.       Вдруг, за стеной раздался детский плач, высокий и звонкий. Цеппели дёрнулся от испуга, кидая взгляд куда-то, где, по идее, должна была спать Холли. Холли, которую, как сам Цезарь вспомнил только сейчас, Сьюзи сплавила на Джозефа, уехав на несколько дней в Италию, к родителями.       Возле его уха вновь раздалось ворчание, на этот раз раздражённое, потом шевеление, и чужие пальцы скомкали его ночную рубашку. Джозеф спросонья помотал головой и потёрся лбом о его плечо. Повадки животных, когда им что-то нужно, и эта мысль заставила Цеппели улыбнуться. — Цез… — забормотал Джостар себе под нос низким, сонным голосом, отодвинувшись чуть дальше, — Сходи к ней, проверь, что там…       Так и не открыв глаз, он скатился вниз, на кровать, и поглубже укутался в одеяло, похожий на ребёнка. Коим он, впрочем, и был. — Твоя дочь — проверь сам, — возмутился Цезарь, намереваясь вновь улечься спать, если у него это получится сквозь пелену пугающих сновидений.       Джостар сложился пополам и легко, ребячески боднул Цеппели в бок своей макушкой. — Ну Цез, пожалуйста… — захныкал он, точно Холли, — Я прошу тебя. Не хочу вставать.       Цезарь окинул его осуждающим взглядом, чего тот, в любом случае, не заметил сквозь свой кокон из одеяла, свернувшись в тёплой постели. Хмыкнув, итальянец легко взъерошил тёмно-каштановые волосы и Джозеф, по привычке, потянулся к его ладони, толкаясь в неё. Начал ластиться, походя на надоедливую кошку. — Чёрт с тобой… — беззлобно кинул Цезарь, встав с кровати и под конец поставил на неё колено, чтобы мягко поцеловать мужчину в голову. Тот просиял, расплывшись в довольной улыбке, прежде чем уткнуться носом в подушку и натянуть одеяло по самый затылок.       Проверить ребёнка Цезарю было нетрудно, да и сон ему определенно не лез в голову, как бы он того не хотел. Он позже решит, чем Джозеф отплатит ему за подобную ночную вылазку. В конце концов, он слишком любил Холли, чтобы оставлять её наедине с таким твердолобом, как Джозеф. И слишком любил его, что бы отказать в помощи и бросить Джостара в пучину проблем трудного возраста.       До этого громкий плач перешёл в тихое завывание, исходящее из угла одноместной кровати. Где-то там, в темноте, сидела девочка, подтянув ноги к груди и сжимая пальцами конец своей ночнушки. Её глаза блестели, влажные дорожки слёз тянулись вдоль розовых щёк, а губы ребёнка дрожали. Когда дверь в комнату открылась, девочка тут же перевела взгляд с отражения луны в зеркале на вошедшего мужчину и тихо всхлипнула, вытерев слёзы кулачком. — Дядя Цезарь? — тихо позвала она тонким, дрожащим голоском, когда он подошёл к кровати и присел на её край, — А где папа?       Он машинально положил ладонь на её лоб, откидывая светлую челку назад, и нежно потёр переносицу большим пальцем. — Он в спальне. Позвать его?       Низкий шёпот Цеппели создал эхо, проскользнувшее в окно.       Какое-то время Холли не отвечала, опустив растерянный взгляд на свои ноги, после чего лениво покачала головой, уткнувшись подбородком себе в колени. — Не надо. Он, наверное, спит. Не хочу будить его.       Цезарь не смог сдержать улыбки, глядя на детскую, трепетную любовь девочки к отцу. Он погладил её тонкие плечи, и она спрятала лицо в ладонях. — Что такое, Холли? — спросил Цезарь, опустив свою руку ей на затылок и осторожно погладив шелковистые волоски, — Ты плакала?       Она вновь помотала головой, но её спина задрожала. — Non mentirmi, Sacra, — прошептал мужчина, наклонившись чуть ниже, — Я же вижу твои слёзы.       Она продолжала молчать, пока Цезарь успокаивающе гладил ее между лопаток. — Кошмары? — наугад спросил он.       На удивление, Холли приподняла заплаканное лицо, чтобы взглянуть на него своими опухшими глазками. Шмыгнув носом, она кивнула. — У меня тоже, — усмехнулся Цезарь себе под нос, придвинувшись ближе, чтобы опереться о стену рядом с девочкой. Она заинтересованно взглянула на него. — Тебе они тоже снятся? — изумлённо спросила она, и Цеппели утвердительно кивнул, — А о чём они?       Мужчина прикусил губу, раздумывая над ответом. Слишком щепетильная тема, чтобы раскрывать её перед ребёнком. Возможно, он расскажет ей об этом позже. О хамоне, о каменной маске и людях из колонн. О вампирах и зомби, пожирающих человеческую жизнь. О войне и людской жестокости, которую сама Холли, к счастью, не успела застать.       Конечно, он сделает это лишь с разрешения Джозефа, и только если он не захочет сделать это самостоятельно. — Тебе лучше этого не знать, — наконец ответил Цезарь, обняв девочку за плечо, и она прижалась к его боку, — Могу сказать, что там был ворон. Чёрный и страшный.       Холли тихонько захихикала себе в ладонь. — Ты боишься ворон, дядя Цезарь? — её глаза заулыбались, когда она задрала голову, чтобы посмотреть на него, — Почему? Ты ведь такой… Огромный!       Она развела руками, чтобы карикатурно показать предположительный объём и рост Цезаря, и он сердечно засмеялся в ответ. — Ты знаешь, какие они страшные? — шутливо спросил он, широко улыбаясь, — Они могут клеваться.       Он легонько ущипнул её за руку, отчего девочка захихикала ещё громче, пытаясь увернуться от щипков. — Они ничего не смогут тебе сделать, — заспорила она, — У них только клюв и крылья.       Холли сложила ладони таким образом, чтобы изобразить птицу, соединив большие пальцы и расправив остальные. Он захлопала ими возле носа Цезаря, и он, смеясь, ускользнул от её рук. — Видишь? Ты ведь не боишься, — подтвердила маленькая Джостар, в доказательство подняв указательный палец, — И ты всегда можешь прогнать их. — И вправду, — хмыкнув, согласился мужчина и крепче обнял Холли, — А тебе что снилось?       При том небольшом освещении, которое у них было, Цеппели заметил, что она покраснела, румянец загорелся на её щеках. — Ты будешь смеяться, — полушёпотом произнесла она, уткнувшись носом ему в бицепс. — Не буду, — пообещал Цезарь серьёзным тоном, и девочка несколько секунд смотрела на него. — Мухи.       Итальянец поднял бровь, пытаясь сложить дважды два. Всё таки, он обещал не смеяться, но что-то здесь было не так. — Мухи? — переспросил он, — Обычные такие?       Она покачала головой. — Большие полу-люди, полу-мухи, — она обрисовала в воздухе человеческий силуэт, — Я в фильме видела. Мне папа показал. — Погоди-ка…       Мужчина глубоко задумался, приложив пальцы к подбородку, пытаясь вспомнить, с чем у него ассоциируются мухи и почему это ему так знакомо. — Папа показал тебе фильм про то, как человек превратился в муху?       Она кивнула головой, сжав губы.       Когда-нибудь у него разовьётся нервный тик из-за этого человека. — Джозеф, придурок… — выругался он себе под нос так, чтобы Холли точно не услышала, и закрыл глаза ладонью. — Что? — Ничего. Я поговорю с твоим папой, чтобы он больше не показывал тебе ужастики, — укоризненно ответил он, чувствуя, как под его рукой скопился пот, — Их не существует, carina, не бойся. Твой отец и я защитим тебя от всего, что может тебе навредить, ладно?       Он протянул ей выставленный мизинец и она, некоторое время поглядев на него, сцепила его со своим. Её движения были явно заторможенным, мысли приходили с задержкой. Сон ещё не полностью отпустил её, и Цеппели не хотел пропустить этот момент. — Сможешь снова заснуть, Sacra? — с прозрачным намёком спросил он, хитро смотря на девочку.       Она оглянулась назад, на подголовье кровати, после чего пожала плечами. — Не знаю. Мне страшно снова засыпать. Не хочу опять их видеть.       Поклявшись дать Джозефу хорошего подзатыльника, мужчина встал на пол. Холодный ламинат начал покалывать его ступни, когда он протянул Холли свои руки. — Пойдём, выйдем на свежий воздух.

***

      Лето в Нью-Йорке всегда было удушающе жарким и сухим, но только не ночью. Ветер приятно обдувал лицо Цезаря, остужая и усыпляя, вперемешку с жужжанием проезжающих мимо машин и поздних прогульщиков. Неоновые вывески светились неподалёку, слепя глаза, и он прикрыл их, откинувшись назад, на подушки кушетки. Вид с лоджии был великолепен, но слишком ярок для него в это время.        Холли крепко заснула, уложив голову к нему на колени и негромко сопя, пока Цеппели расчёсывал пальцами русые пряди, куда мягче, чем у Джозефа. Глаза мужчины начали окончательно слипаться, а сознание стало мутным и расплывчатым, сон постепенно завладевал им, подступая всё ближе и ближе. Череп будто потяжелел, как и рука, которая беспомощно упала на кушетку. Внезапно, сквозь сладкую, тягучую дрёму, Цезарь почувствовал, как вес исчез с его колен, и когда он с трудом раскрыл глаза, то увидел силуэт Джозефа, поднявшего всё ещё спящую девочку на руки и скрылся вместе с ней в квартире. Сонный разум был слишком уставшим, чтобы возражать, и через пару морганий, прямо перед ним появилось лицо Джостара, закрывая любой обзор. Джозеф сел на пол, чтобы встретиться с Цезарем взглядами, его рука легла на ладонь итальянца. — Тебя долго не было, — произнёс Джозеф, и Цеппели согласно кивнул, протирая глаза, — Я отнёс Холли в комнату.       Старший мужчина зевнул, выпрямив спину и закрыв лицо руками от белых огней города, смешанных из фар и билбордов. — Ага… — протянул он, придавливая глазные яблоки основанием ладоней. Под веками заплясали цветастые пятна.       Рука Джозефа заскользила по кушетке, пока не легла на запястье Цеппели, с благодарностью сжав его. — Спасибо, Цез.       Итальянец вздёрнул бровями и посмотрел на мужчину сквозь ресницы. Где-то сзади него переливался месяц, заслоняемый облаками. — Не за что, — ответил он, ухмыльнувшись краем губ. — Собираешься идти спать?       Он вдруг почувствовал, насколько хочет этого и насколько устало и размякло его тело.       Цезарь снова кивнул, на этот раз замолчав и замерев в своём положении. Ему нужно совсем немного, чтобы проснуться и встать на ноги. Сейчас он не может даже сжать руки в кулаки       Джостар окинул его ожидающим взглядом и подпер щёку кулаком. — Мне и вас отнести, Ваше Величество? — саркастично спросил он, не сводя глаз, и Цезарь поспешил усмехнуться. — Не поднимешь, — возразил он, уже перенося вес на ладони, чтобы встать, как вдруг его схватили под колени и спину и подняли в воздух, выжав из лёгких весь кислород.       Тихо вскрикнув, итальянец схватился за чужую шею и был вынужден распахнуть глаза, чтобы взглянуть на нагло улыбающегося Джозефа, а после и перегнуться через его широкий корпус, бросив взгляд на край балкона, на землю, на мелькающих людей и транспорт. Джостар ещё сильнее прижал его к груди, чтобы не уронить. По дрожи в ладонях можно было понять, что держать Цезаря на самом деле трудно, но британец, во всяком случае, не жаловался. — Ты идиот? — прямо спросил Цезарь, бессильно уронив голову на чужое плечо, пока Джозеф нёс его в спальню. — Возможно, — честно ответил британец, захлопывая за собой дверь ногой, — Но достаточно накачанный и сильный идиот, чтобы поднять такого грузовика, как ты.       Врать себе, что ощущения, пока его держали на весу, были неприятными, Цезарь не хотел, даже если и никогда в жизни не скажет об этом Джозефу, разве что под лезвием гильотины. Где-то в глубине души он был благодарен, что ему не позволили вновь будить собственный организм, который только-только начал расслабляться. — Забавно, что рост у меня меньше, но вешу я почти столько же… — Заткнись.       Джостар бросил его на кровать, поверх скомканных одеял, и забрался за ним следом. — В следующий раз сам пойдёшь к ней, — предупредил Цезарь, укладывая голову на подушку, и цокнул языком, когда Джостар пробрался ему под руку, чтобы прижаться также, как Холли некоторое время назад, хотя помнил он это смутно. Ещё одно забавное совпадение. — Я слышал вас через стену, — пробурчал младший, натягивая на них одеяло, — Ты сказал, что у тебя тоже кошмары.       Где-то внутри черепа Цеппели зародились спазмы от этих слов, стуча по глазам изнутри. Он с мучительным выражением лица потёр переносицу и прикусил язык. — Что с тобой? — Джостар приподнял голову, чтобы окинуть другого мужчину взглядом. — Ничего. Наверное, давление.       Смешок Джозефа прокатился по всей комнате, задорный и издевательский. — Стареешь, дед Цеппели, — съязвил он, поднявшись на локте, — Сделать тебе кофе?       Цезарь отрицательно покачал головой, продолжая растирать лоб. Если он ещё и выпьет кофе, то сна ему сегодня точно не видать. — И всё-таки, насчёт кошмаров… — он поровнял их лица, перекинув одну из рук через Цезаря, чтобы встретиться с ним взорами, — Снова это дерьмо?       Искренние, беспокойные глаза с бликами в зрачках на некоторое время заворожили итальянца. Он не мог разглядеть их глубокую зелень, но он знал, что она там есть, и только это заставляло его сердце биться чаще. — Не стоит беспокойства, ДжоДжо, — прошептал он, за шею притянув к себе его лицо и легко коснулся губами колючей щеки, — Ложись.       Он постарался сделать максимально беспечный и беззаботный вид, но Джозеф Джостар слишком хорошо читал людей. Он делал это и в молодости, и эта способность развилась ещё сильнее, когда он поднабрался жизненного опыта спустя несколько десятков лет.       Британец нахмурил брови, но его глаза продолжали источать волнение, когда он в сомнении наклонил голову. — Врёшь, Цезарино, — сурово заявил он, — Иначе, ты бы не вскочил посреди ночи.       Что правда — то правда. — Не думаю, что мы сможем решить это прямо сейчас, так что не забивай себе голову, — Цеппели вновь погладил Джозефа по волосам, но в этот раз он не выглядел довольным этим, ещё больше сдвинув брови, — Давай спать.       Рукой, лежащей на лбу Джостара, он несильно толкнул его, и тот упал обратно, рядом с Цезарем, всё ещё напряжённый и наблюдающий за ним.       Итальянец перевернулся на бок, обняв подушку, и тяжело выдохнул. Сзади него послышалось шарканье, после чего большая, горячая рука скользнула по его талии, к животу, и Джозеф прижался к его спине. Он зарылся носом в растрёпанные волосы, некоторое время попросту дыша Цеппели в шею. Ладонь мягко ползла по чужому торсу, оглаживая живот и рёбра. — Думаю, нас можно назвать ветеранами, а, Цезарь? — прошептал он ему на ухо, и от горячего дыхания на мочке, у Цеппели внутри свернулся тугой клубок. — Ты хотел сказать, что я ветеран? — Нет, я всё правильно сказал. Битвы в Швейцарии и Италии ведь тоже считаются, да? — заметил британец, прижавшись низом к другому мужчине. — Возможно…       Цезарь повернулся в тёплых объятиях, чтобы оказаться с Джозефом лицом к лицу, но не выдержав долгого зрительного контакта, уткнулся носом в чужую шею. Он пах травой и, как ни странно, деньгами. Той самой истёртой, помятой и грязной бумагой. — Всё ведь уже закончилось, Цезарь, — продолжил шептать Джостар ему в волосы, — И довольно давно. Людям из колонн сюда не добраться.       Он погладил Цеппели по позвоночнику, забравшись под рубашку. — И ты можешь ждать нападения лишь одного англичанина в своей жизни, если ты понимаешь, о чём я, — Джозеф усмехнулся, в присущей только ему манере.       Цезарь фыркнул. Как заурядно и тривиально. — Тебе бы в психотерапевты, — ответил он куда-то в ключицу Джостару. — Думаешь, я бы смог?.. — Это сарказм, — перебил он его, — Мне было бы очень жаль твоих пациентов. Они бы ушли с седыми волосами и новыми заболеваниями.       Джозеф потёрся носом о его макушку. — Блондины седеют? — невинно спросил он, и Цезарь с трудом удержался, чтобы не рассмеяться, — Но если серьёзно, то тебе бы к врачу сходить. Это ведь не нормально.       Всё, что сделал Цезарь, это укусил британца в грудь, в качестве своей собственной, сердитой вендетты. От боли, Джостар стиснул пальцы на его боку и зашипел сквозь зубы.       Выбравшись из хватких объятий, Цеппели со вздохом приподнялся, оседая на кровати. — Спасибо за поддержку, ДжоДжо, — хмыкнул он, поправляя рубашку, — Я подумаю над этим.       Джозеф поднялся следом. — Я не шучу, Цезарь, с этим нужно что-то делать. Ты просыпаешься от кошмаров уже какую ночь, — взволнованно настаивал он. — Я тоже не шучу, Джозеф, — ответил итальянец серьёзным тоном, — Я правда подумаю, что с этим можно сделать, но не сейчас. Давай лучше вернёмся к тому, о чём мы говорили ранее, раз уж никто из нас не спит.       Джостар с недоумением поднял бровь, пытаясь вспомнить, что же именно они такого обсуждали до посттравматического синдрома Цеппели. — Что-то об английском нападении, или вроде того, — Цезарь опустил ладонь на затылок ДжоДжо и чуть сжал его волосы, чтобы красноречиво потянуть вниз, — Ты знаешь, я даже не против. В конце концов, мне пришлось встать с кровати из-за твоей лени, так что…       С хитрым прищуром и лисьей улыбкой, Джозеф подчинился и, ведомый рукой Цезаря, опустился торсом обратно на кровать. — Ну, мне дважды повторять не надо, — харизматично произнёс он, прежде чем с головой скрыться под одеялом.       А дальше — цепкие пальцы на бёдрах, жар влажного рта и полу-приглушённые, нечастые вдохи в подушку. Головокружение и помутнение, разделённое поровну, не волнуясь о спящей через стенку, Холли. Решение любых проблем, и это именно то, чего им обоим нужно. В конце концов, чтобы крепко заснуть, нужно быть достаточно усталым. Это их жизненное кредо.

***

      У Джозефа тоже кошмары. Ему тоже бывает плохо. Он тоже вскакивает в глубокую ночь, когда за окном лишь звёзды и луна — его одинокая компания. И спящий Цезарь, который ничего не знает, и, скорее всего, не узнает никогда. Слова, которые Джозеф говорил Цеппели, применить к себе он не в состоянии.       В его собственных сновидениях его тоже преследует ворон. Упрямо летит за ним, хлопает крыльями, царапает когтями лицо. Эта птица — подарок Цезаря, которую он пускает из своих рук в том заброшенном отеле, весь в крови. Отпускает и собственную жизнь, потому что нет возможности её удержать. Посылает её Джозефу и кричит, так громко, что у Джостара леденеют вены.

Я посылаю к тебе ворона, Чёрную птицу, прямо в небо, Посылаю знак, что я всё ещё тут, Во мне ещё теплится жизнь. Я посылаю тебе сообщение, из плоти и крови, Просто дай мне знать, что я не забыт. Здесь, в одиночестве, Воздух холоден, а ночь длинна. Я чувствую, что начинаю растворяться в закате, Буду исчезать, пока не уйду вовсе.

      Конечно, никакой птицы там не было. Но был кровавый пузырь — всё, что могло остаться от Цезаря. Никто бы не нашёл его тела, нечего было бы даже хоронить. Никто бы не узнал о его подвиге, ведь эта тайна лишь для двух семей, и никого больше. Джозеф бы состарился в одиночестве, постепенно забывая, как выглядело лицо Цезаря Антонио Цеппели. Его черты стали бы расплывчатыми, и он бы, рано или поздно, забыл.       Цезарь мог стать воспоминанием в его разуме, таким же нечётким и бесплотным, каким и был в жизни.       И пока над головой Джозефа кружит чёрный ворон, он будет прижимать Цезаря к себе, так крепко, чтобы наконец убедиться, что он не опоздал.

Я посылаю к тебе ворона, С кровью на крыльях. Надеясь, что он прибудет вовремя И ты поймёшь, что это означает.

Ведь где-то там, во тьме, Куда не проникают лучи света, Если ты не успеешь прийти ко мне, То знай, что я пытался.

      Он будет слушать его сердцебиение, напор крови, тихое дыхание. Будет сжимать в своих руках и тонуть в его объятьях, целовать всё, до чего сможет дотянуться.       Он будет скакать на нём до потери сознания, пока не забудет собственное имя.       Лишь ради того, чтобы ощутить его присутствие. Дни, ночи, закаты и рассветы, всё — разделённое на двоих. Он не позволит Цезарю Цеппели вновь покинуть его, не отпустит, что бы не случилось.       Он будет в порядке, пока рядом с ним, возле его сердца, будет лежать самодовольный, эксцентричный итальянец, а над их головами будет кричать ночной ворон.

***

      Когда он просыпается, его нос улавливает тонкий запах кофе, а на кухне звенят тарелки. Солнце светит через шторы и заставляет жмуриться.       Он удивлён, что Цезарь встал так рано, учитывая его ночную прогулку и головную боль. Ему казалось, что Цеппели продрыхнет до обеда, но он в который раз удивляет его.       Когда он заходит на кухню и видит Холли, сидящую на плечах Цезаря и тягающую его за волосы, он не может понять, с каких это пор именно итальянец стал её отцом, а не он. И Цезарь, и Холли задорно хохочат, пока Цеппели готовит что-то, чего сам Джозеф наверняка готовить не умеет. Не то, чтобы он вообще умел готовить хоть что-то, но у него всегда были Сьюзи или Цезарь, который научился этому умению за года холостяцкой жизни. Или это природная способность всех итальянцев, может быть и так, он не знает.       Смех двух дорогих ему людей не может оставить его равнодушным, и когда он садится на барный стул, оба повара одновременно оборачиваются к нему, с широкими улыбками на губах, от которых он готов упасть в обморок. — Папа! — восклицает Холли и ещё раз дёргает Цеппели за волосы, после чего тянется руками к Джозефу.       Цезарь, впрочем, не возражает и быстро снимает девочку со своих плеч, все также счастливо улыбаясь. Холли несётся к отцу и тот поднимает её, усаживая на колени и целуя в затылок. Волосы маленькой Джостар лохматые и не расчесанные, с чем ему наверняка придётся иметь дело чуть позже, но сейчас у него нет никакого желания задумываться об этом.       Сквозь журчание масла на сковороде, он слышит стук в окно и они с Цезарем в одно и то же время оборачиваются на звук. При виде чёрной птицы, севшей на подоконник, у обоих срывается по вздоху, но чуть рассмотрев, они понимают, что это стриж. Посидев несколько секунд на металлическом пруте с обратной стороны окна, он расправляет крылья и взмывает в небо. Говорят, что стриж — символ июня.