cloud soft, steel hard

Лёгкие так больно жжёт. Каждый шаг в гору отпечатывается колкой сухой травой на промежутке где-то между носками и приподнятыми штанинами, но это ничего, думает Глэм, или не думает: видит, что Чес дышит так же тяжело, и его берёт идиотская улыбка. Значит, не он один такой? Ещё совсем чуть-чуть, и они поднимутся на самый верх. Интересно, там холодно? Там есть ветер? Или, может, воздух разрежённый? Ну что за чертовщина, Себастьян. Наверное, всё это нехватка кислорода, ты бы никогда не задался такими вопросами: нет, там не холодно, да, там есть ветер, ты же уже сейчас его ощущаешь, правда? И воздух там обыкновенный. Может, не такой колючий, как дома. Но самый обыкновенный. Это же не Эверест — просто холм. Чес кладёт гитару на склон и заваливается на всю ту же жухлую траву, закрывая глаза. — Ну и дали мы дёру, — усмехается Чес, вдыхая полной грудью. А какого цвета у него глаза?.. — И где мы сейчас? — лёгкие Себастьяна держатся на честном слове и святом духе, потому что по ощущениям похоже, что он готов вот-вот выплюнуть бронхи. — Чуть дальше заводского парка. Он забыл, или просто не обращал внимание? Пульс в руке ощущается так чётко, что у Себа перед глазами идут круги. Манжета рубашки железно впивается в полосы на запястье, и, честно, Себу уже плевать, видно их или нет. Рука держит гитару — крепко, будто спасательный трос. Он смотрит на стройные лады, на тонкие-тонкие завитки струн и поднимает глаза вверх. Душа уходит в пятки. Сколько ему лет? Шестнадцать? Семнадцать? Когда он родился? Все даты выпадают у Себастьяна из головы, словно разорванная нить жемчуга. Зачем, зачем это ему вспоминать? Чтобы понять, сколько лет ты прожил, не видя этого чуда. Какого чуда? В металлических крышах греется медное солнце. От стёкол банка идут блики — совсем как сквозь витражи в церкви. Глаза теряют фокус, и он замечает серо-голубую полоску чуть дальше городской черты. Он не знал, что море так близко. Волосы на голове встают дыбом. Какого чуда? — Эй, отомри. Чуда с серыми глазами и щербинкой меж зубов. — Что? — Отомри, говорю. В гитару вцепился, как будто… Не знаю что, — Себ не заметил, как его друг поднялся с земли. Себастьян опускает глаза на свою ладонь и видит побелевшие костяшки пальцев. — Да у тебя даже на руках волосы дыбом встали! — Чес хихикает, и поток ветра разбивает его волосы на два беспорядочных облака. Гитару забирают непринуждённо, как будто пять минут назад даже и не угрожали, если хоть коснёшься её. Себастьян чувствует, что и его волосы больше не уложены, как следует: в них рысью ходит ветер, шаркая золотыми копытцами о кожу головы. Приятно. — Видел бы ты своё лицо, — парень не прекращает улыбаться. — Чес, я бы тебя сейчас расцеловал, — говорит Себ, и понимает — углы его губ всё не могут опуститься от нахлынувшего эндорфина. — Ахах, конечно, — парень что-то крутит на гитаре, Себ пока не знает, что именно, но обязательно узнает. — Давай, клади руку вот так… О, он даже не подозревает, что Себ говорит совершенно серьёзно. — Я не шучу, Чес, — смеётся Себастьян, сам не понимая, почему. — Правда. Губы парня сначала смыкаются, а потом чуть приоткрываются — щербинка всё так же видна. — Держи вот так, — улыбается Чес, чуть прикрывая веки. Нет, воздух здесь не обыкновенный. И глаза у Чеса не просто серые. Себастьян оборачивается и видит за собой вдали стальное море.