Чувства цвета айвори

Сяо Чжань раскладывает на столе цветные карандаши, они аккуратной дорожкой стелятся перед ним, радуют глаз. Чжань бы сказал, что ему нравится, но ему все гармоничное нравится, такое уж восприятие — без гармонии никак. Сяо Чжань ищет гармонию во всем, но всюду его ждет хаос. Он заказывает билеты на красивую дату, регистрируется на красивое место в самолете, его цифры гармонируют друг с другом, но удачу это не приносит. Сяо Чжань полтора часа ждет в аэропорту тщетно, об этом даже некому больше рассказать. Его бросают без слов под Рождество. Сочельник через неделю, а он уже — снова одинок. Он смотрит на два кольца на своих пальцах, на сиротливый красный шнурок на запястье. Хочется плакать. Но он в линзах, а это чревато. Больше чем дисгармонию, Сяо Чжань ненавидит плохо выглядеть. Самолет приземляется ровно на краю Земли, и, если бы не дурацкое обстоятельство, он был бы счастлив. Его заселяют в номер 12 — на этой точке опоры его невезение скатывается в тугие комочки холодной каши серых будней. Сяо Чжань обнимает себя руками, смотря на праздничные огни из номера отеля. Отель, кстати, красивый, для парочек; он же выбирал специально. Он — половина парочки, но никому до этого нет дела. Так ошибочно думал, пока шел вниз, чтобы спросить у стойки администратора, где можно вкусно и недорого поесть. Сначала желание остаться в некрасивых стенах номера тонким пунктиром курирует в мозгу, его конвоирует дурацкая жалость к себе, но чувство прекрасного пересиливает. Сяо Чжань не любит желтоватый оттенок и розовый цвет, а их дурное сочетание отравляет сознание. — О, у нас есть прекрасные кафе в округе отеля. Если покажете нашу визитку, сделают скидку, — подсказывает портье, с которым он едет в лифте. Сяо Чжань не любит незнакомцев, но совет кстати, пока мальчишка не добавляет: — Если закажете десерт «на двоих»‎, кофейни делают скидку. А на склоне некоторые прокаты дают час бесплатно для парочек. Сяо Чжань держит в руках расплывающееся сознание, хотя оно уже почти бронирует билет обратно домой. Или телепорт на родной диван к телевизору, с которым проводит почти все вечера, если не завален работой. Одиночество холодной рукой душит горло. — Спасибо, — отзывается Сяо Чжань. Аппетит убит на корню. У вселенной такие странные сценарии: вот он, обычный служащий банка, свой первый за два года отпуск проводит один в богом забытой деревеньке, где одна небольшая гора, и жители гордо называют ее «склон»‎, ищет кафе, где не ждут парочек, а мог бы быть самым счастливым обычным служащим банка. Но не судьба, хотя в судьбу Сяо Чжань не верит. Кафе находится неприметное, в таком же интерьере, как и все местные, по всей видимости, без особых изысков, но внутри тепло и есть автомат с пластинками. Бросаешь в такой монетку — он ставит тебе песню, и все вынуждены слушать ее вместе с тобой. — Закажите наш черничный пирог, — говорит официантка, как только Сяо Чжань садится за столик у окна. Он предпочитает не есть сахар по утрам, но не может отказаться от выпечки, поэтому заказывает фирменный завтрак, большую чашку чая и — черничный пирог. За окном красиво метет зима, снежинки примерзают к окну. Сяо Чжаню кажется, что они облепляют его сердце. Между ребер, там, где принято считать «‎дом души»‎, туго сжимается от боли странной, от осколков надежды. Тайцы верят, что «‎дом души»‎ в голове, и он согласен именно с ними. Это ведь она невыносимо стучит в висках в агонии адской потери. Или ласкает шумом летнего прибоя, когда кто-то слишком важный к тебе близко-близко. Самым интимным Сяо Чжань считает поцелуй в лоб. Там живет душа, там слаще, чем у сердца. Сяо Чжаня никогда не целовали в лоб. Он греет руки о чашку чая, лелеет мысль, что, если уткнется в нее сейчас лбом, его не посчитают сумасшедшим. Просто ему одиноко и слишком больно. Душа просит прикосновений. Он задумывается так глубоко, что не замечает шумной компании, ввалившейся в кафе, пока они не просят взять соседний от него стул. Сдвигают столы вместе, наперебой рассказывают, как у кого получается. Фрирайдеры всегда такие шумные. Интересно, зачем они сюда приехали: не раскрученный курорт, не самые крутые маршруты, тут скорее… для парочек. Сяо Чжань в насмешке над самим собой поджимает губы. Пирог очень вкусный. Сяо Чжань разворачивается, чтобы подозвать официантку. Он бы выпил еще чаю, а потом сходил в книжный. Кататься он все равно не будет, а вот почитать, когда перед тобой так кружит и метет декабрь, он с удовольствием. Разворачивается, задевает рукой мимо проходящего, мимопроходящий задевает его доской. По лбу. Сяо Чжань от боли стонет. Все депрессивные мысли одним ударом дезориентированы, в ушах набатом отголоски последнего желания красивого танца снежинок за окном. — Прости, парень, — подскакивают к нему. Сяо Чжань почти зрение потерял, глаза заволакивает влага, он не видит подскочившего. Тот с грохотом ставит сноуборд к столу, рукой держит самого Сяо Чжаня за плечо. — В помещениях запрещено носиться со снаряжением, — огрызается Сяо Чжань. Парень сжимает его плечо. — Смотри, когда руками размахиваешь, — огрызается тот в ответ незлобно. — Больно? — Конечно! Сяо Чжань в возмущении поднимает глаза, но не может разобрать черты лица стоящего перед ним. Парень издает странный звук. — Прости, чувак. Я не специально. Сяо Чжань фыркает совсем по-кошачьи, подражая своей любимице, эти тинейджеры совсем обнаглели. Ни вежливости тебе, ни совести. — Ладно-ладно, иди, — Сяо Чжаню есть чем заняться, незачем заострять на этом. — Ну, бля, чувак, я ж не со зла. Хочешь, поцелую, и перестанет? Сяо Чжань замирает. Сяо Чжань едва дышит. Прижимает руку ко лбу, где болит физически и морально. К нему приближаются, в туманной картинке он отчетливо видит, как парень складывает губы трубочкой. Сяо Чжань рассыпается цветными камешками в ящик Пандоры: от дурацкого смеха, от слишком интимного предложения, от того, что такое предложение поступает слишком просто. — Не надо, — выдавливает из себя, силясь не заплакать. — Не хочу. Слезы душат, первый, кто предложил поцеловать его в лоб — неповоротливый незнакомец. Сяо Чжань поглубже зарывается подбородком в пушистый ворот свитера цвета айвори, надеясь, что непрошенно скатившиеся слёзы утонут в английской вязке. — Тогда куплю тебе выпить. Что у тебя тут? Незнакомец так же бесцеремонен, как его предложение, сует нос в чашку, принюхиваясь. — Странно пахнет, но приятно. Хэй, можно этому парню еще то же самое?! Он так громко кричит, что Сяо Чжань глубже зарывается в свой свитер, желая в него провалиться. Благодарит вселенную, когда незнакомец уходит, все же плакать приятнее в одиночестве. Единственная слезинка скатывается из уголка левого глаза. Сяо Чжаню смешно — даже она одна. Он доедает, расплачивается, берет куртку в руки, прежде чем уйти. На улице свежо, хочется, чтобы ветер пробрался к нему под свитер. Где-то на закромке депрессия надеется подхватить простуду и пролежать весь отпуск лишенным возможности самостоятельно передвигаться. В книжном находится «Чувство снега Смиллы», Сяо Чжань долго держит ее в руках, но перечитывать не хочет. В магазине выбор невелик: либо детективы, либо любовные романы. Он хватает Гавальду. Французские авторы не его фавориты, но когда-то он смотрел экранизацию, она показалась неплохой. Выходя из магазина, он сталкивается в дверях еще с одним незнакомцем, но в этот раз машинально прижимает руку ко лбу, выронив книгу на пол. — Расслабься, я без борда, — смеется уже знакомый голос. Сяо Чжаню протягивают выроненную книгу и ждут ответной реплики. Но он тут же зарывается подбородком в воротник свитера, бурчит пожелание больше не встречаться на смеси клигонского и сяочжаневского. — Ты смешной, — говорят ему. Сяо Чжань не считает это комплиментом. Не поднимая глаз, выхватывает книгу и уходит. Он тут не для странных разговоров с невоспитанными незнакомцами, ему рефлексию лелеять. Погода подхватывает его настроение, крутит рыхлую стружку с сугробов в воронках, бросает горстями в окна, фальшиво поет, что праздники близко. Сяо Чжань также фальшиво радуется их наступлению. Он силится заплакать, даже книга не помогает. Тут совсем иная история — история о тех, кто храбр в своей трусости, так храбр в своем желании быть собой, что Сяо Чжань завидует. Он восхищается Камиллой, примеряет Франка на роль партнера, но чувствует себя скорее Филу с навыками домохозяйки. Когда Филибер притаскивает старый набор для пикника, Сяо Чжань понимает, что весь день просидел в номере, пропустил обед и теперь может остаться без ужина. Одевается наспех и скорее спускается вниз. У нынешнего свитера горловина еще больше, так что туда может поместиться какой-нибудь питомец. Сяо Чжань привез целый чемодан свитеров любимого цвета. Хотел хорошо выглядеть перед… а теперь будет щеголять от номера до кафе. Маленькая сорока в нем подбоченилась. Даже если от номера до кафе, выглядеть как тебе хочется — одно из ни с чем несравненных удовольствий. Неважно перед кем. Сяо Чжань вовсе не нарцисс. Он успевает занять выгодный столик в ближайшем кафе. Окна в нем от потолка до пола, а за ними — обрыв. Ощущение, что сидишь прямиком на краю, не покидает во время трапезы. Сяо Чжань на диете, поэтому никаких пирогов или калорийной местной неизвестности. Выбор падает на овощи, салат и луковый суп. Он просит принести ему жгучего перца. Незыблемая троица у него с собой, он их достает из сумки, пока ждет, чтобы убежать от собственных мыслей, мол, постойте в очереди, здесь очень интересно описан старый набор для пикника. Гордость семьи, между прочим. Иногда взгляд останавливается на пейзаже за окном, тот уже подсвечен электрическим светом, романтики в этом мало, но сознание услужливо подбрасывает картинки, как выглядит это окно, когда светло. Надо бы прийти сюда завтра перед закатом. Закат в горах — еще один аспект гармонии в его длинном списке прекрасного. — Эй, все занято, можно мы тут присядем? — раздается над головой. Назойливо знакомая интонация теряется в его волосах, путается в них, скатывается в уши. Сяо Чжань хочет отмахнуться буквально рукой. — Я бы не хотел, — упрямо поджимает он губы. — Да ладно, брось. Тут нет места, мы быстро. Сяо Чжань не поворачивает головы, малодушно надеясь, что парни уйдут сами. — Мы голодные. Чувак, не будь задницей. Сяо Чжань возмущенно сопит, но не двигается. — Ладно. Когда это его так быстро можно было переубедить? Даже уговаривать не пришлось. Шумные парни толкаются, громко смеются, перекрикивают друг друга, но Сяо Чжань в упорном молчании читает, не обращая внимания. Можно бы представить, что их вовсе не существует, как они вечно его дергают. То соль, пожалуйста, то салфетки. Сяо Чжань не выдержал и подвинул к ним все, что было на столе. — Спасибо, чувак, — говорит незнакомец. Сяо Чжань все еще отказывается смотреть на него. — Как лоб, не болит? Сяо Чжань замирает. — Нет. Все хорошо, — он проглатывает ставшую внезапно вязкой слюну. — Ну, я бы проводил до медпункта или в аптеку, — мешкает парень. — В этом нет необходимости, — отмахивается Сяо Чжань. Он не ребенок, в конце концов, сам о себе может позаботиться. Сердце сковывает вязью прохладных снежинок. Он вновь чувствует себя в аэропорту, вглядывающимся в толпу. — Хочешь, еще чем-нибудь угощу? — предлогает парень. Голос его звучит тише. — Нет, — Сяо Чжань жмурится. Сердце разрывается от неостывших воспоминаний, под корочкой которых невыносимая боль получает тонкие иглы льда. Они нанизывают многострадальное сердце обычного банковского служащего на эти иглы, как данго. Сяо Чжань больно закусывает губу. Он весь день силился заплакать, не вышло, а сейчас, перед этим незнакомцем, слезы готовы политься градом. Словно предложение сходить в аптеку — самое великолепное, что они слышали и так выражали свое бурное согласие, не беря в расчет его собственное мнение. Парень мнется еще пару секунд и уходит, когда его зовут друзья. Сяо Чжань облегченно вздыхает в ворот своего свитера. Он сидит еще немного, чтобы успокоиться, расплачивается и уходит с книгой подмышкой. Встает поодаль от крыльца рядом со стеной, поближе к обрыву, достает зажигалку. Сяо Чжань редко курит, но сигареты всегда с собой. Один из запрещенных приемов прийти в себя. Боли он боится, поэтому все советы покусать кончик языка, потыкать подушечку пальца булавкой благоразумно пропускает давно. Сигареты — маленький символ непослушания в его слишком упорядоченной жизни. Он с наслаждением затягивается. Сизая дымка вырывается на волю с нетерпением, оставляя на языке приятную горечь. — Можно одну? — раздается рядом. Сяо Чжань думает, что сегодня навряд ли избавится от этого парня и кивает. В момент, когда он разворачивается к незнакомцу, в поселке гаснет электричество. Все погружается в глухую тишину, которая окутывает страхом тех, кто посмел встать у обрыва. — Осторожно, не упади,— говорит парень. Сяо Чжань храбрится от этих слов. Протягивает тому пачку и лезет за зажигалкой. В темноте загорается маленький огонек, дав возможность разглядеть острый подбородок напротив. А потом остаются два крохотных, пожирающих табак и бумагу очень быстро. Сяо Чжань завороженно смотрит в неясные очертания красивых пальцев, зажавших сигарету. Парень глубоко затягивается, молчит. Сяо Чжань молчит в ответ. Остается еще пара затяжек, когда у него грубо отбирают окурок, а самого прижимают к стене кафе. Не успевает одуматься Сяо Чжань, как становится зацелованным до угольков перед глазами. Незнакомец отшвыривает обе сигареты, обеими руками намертво цепляется в начавшего вырываться обычного банковского служащего. — Тише, оба упадем, — ухмыляется он. Сяо Чжань испуганно замирает. Точно, рядом ведь обрыв. — Ты… С самого гармоничного тона начинается второй поцелуй, в котором Сяо Чжаню не оставляют выбора. Таранят губы языком, ловко цепляют язык, прижимают к твердой груди крепче. Сяо Чжань давно не участвовал в хорошем поцелуе. Действительно хорошем. Когда не ты целуешь и не тебя, когда оба вовлечены и получают удовольствие. Сейчас он вовлекается против воли. Позволяет чужому языку скользнуть по небу, дразнит своим, пробует втянуть глубже. Незнакомец целует настойчиво, успевает куртку на нем расстегнуть и скользнуть руками под нее. Сяо Чжань выше, поэтому без труда закидывает руки ему на плечи, повисает на них. Ледяные иглы в сердце топит истомой слишком грамотного поцелуя и горячих рук, но Сяо Чжань разрешает себе получить то, что помогло бы удержаться на поверхности. Парень легонько гладит его по щеке, разводит колени, чтобы устроиться между них. Поцелуй становится глубже, развязней. У Сяо Чжаня губы становятся влажными. Сознание бьет тревогу, когда на заднице в полной мере ощущается вторжение чужих рук. — Подожди, — он изо всех сил толкает парня. Тот хочет продолжить, но Сяо Чжань так не может. Он не приемлет курортных романов и отношений на одну ночь. Быстро застегивает куртку и по стенке уходит, пока за ним не кинулись вдогонку, или он сам не передумал. В номере не дожидается, пока включат свет, впервые за долгое время уснув без ежедневного вечернего ухода. Утро приносит свежие воспоминания вчерашнего поцелуя. Губы незнакомца вспоминаются теплыми, чуть суховатыми, его нетерпеливый язык вызывает кучу эмоций даже сегодня. Сяо Чжань грубо трет живот в попытке прогнать разворачивающуюся истому. Она приходит в обертке из колючих мыслей, что раньше никто и никогда так крепко его не прижимал. С ним обращались как с чем-то хрупким, способным сломаться от прикосновения, когда он жаждал объятий, в которых бы мог утонуть. Какая ирония — никто никогда не щадил его сердце, но щадил его тело. Сяо Чжань сжимает тонкую кожу живота, чтобы вырвавшийся всхлип можно было списать на боль от щипка. В носу неприятно колет. Он собирается позавтракать, быстро и в другом кафе, чтобы не натолкнуться на того парня. Разбираться со вчерашним совсем не хочется. Он пытается разобраться в себе, в нынешнем состоянии, а незнакомец баламутит все — такого нельзя допускать. Сяо Чжань вступает в тридцатый круг своей жизни, имеет за плечами достаточно горький опыт, чтобы прагматично относится ко многому, но от желания быть важным и нужным не может избавиться никак. Он хочет быть независимым, а выходит, что тепло и ласку выпрашивает. Отдает всего себя без остатка, а потом остается ни с чем. Иногда в пустой квартире Сяо Чжань сравнивает себя с римской свечой. Им можно похвастать другим, он красиво взрывается, а потом остается пустым и выброшенным за ненадобностью. Очередной свитер любимого цвета спасает пушистым горлом в очередной раз. Сяо Чжань зарывается в него носом, вместо шарфа, и бредет в сторону небольшого леса. Горнолыжная трасса заворачивает со склона вниз, поэтому он двигается специально в другом направлении, чтобы побыть один. Встав у края трассы, прикидывает, как бы спуститься. Увиденное с высоты канатной дороги обманчиво подсказывает, что все близко, когда как на деле оказывается на приличном расстоянии. Впрочем, чему удивляться, в его жизни всегда так. Он думает одно — в реальности оказывается другое. Сяо Чжаню кажется, что вся его жизнь — нескладный танец, а он абсолютно плохой танцор, которому мешают все знают что. Его душит неопределенность каждого партнера, их нежелание брать ответственность или отказ двигаться в отношениях дальше. Сяо Чжань хочет тепла и общие будни, но получает лишь не самый отличный секс и обещания. Секс вкупе с обещаниями — отвратительная команда, а уважающий себя игрок не смешивает одно с другим. Ты либо трахаешься без обещаний, либо выполняешь обещание до того, как трахаешься. Но Сяо Чжань слишком жаждет быть нужным, поэтому совмещает несовместимое, а потом остается со сгоревшим фитилем. Он как старая елочная игрушка — на каждое Рождество остается в коробке. — Если у тебя нет парашюта, советую не подходить близко, — раздается за спиной. И только это спасает от того, чтобы не завыть в голос. — Я просто полюбоваться хотел, — огрызается он. Глаза наполняются влагой. — Чего сбежал вчера? — спрашивает парень. Сяо Чжань отчетливо чувствует его за своей спиной, но не может шелохнуться. — Я не собирался продолжать, если ты об этом. — Может я на свидание позвать хотел, — тихо усмехается парень. — Я против курортных романов. Сяо Чжань надеется, что недружелюбный тон развернет его на 180 градусов. — Может мы из одного города, — не унимается тот. — Даже если и так, — голос Сяо Чжаня предательски дрожит. — Ты женат? — спрашивает незнакомец. Нет, но у меня есть партнер, хочет сказать Сяо Чжань по привычке, как вспоминает, что нет. Нет у него никого. Три дня назад зал ожидания принял его в свои не очень гостеприимные объятия брошенным, а тысяча людей были свидетелями как его сердце разбилось в очередной раз. Как странно, когда ты счастлив, все вокруг буквально чувствуют это, пытаются примоститься с краю, ощутить хоть немного твоего счастья, успеть поймать отголоски. А когда сердце разрывается от боли, всем все равно. Они проходят мимо и даже не замечают, как ты корчишься в уродливых муках и просишь весь мир быть к тебе снисходительнее. Я сильный, я справлюсь, завтра я снова буду собой, но сегодня, пожалуйста, проявите участие. Никто не хочет быть частью чужой боли, она никому не нужна. Ее невозможно смаковать или примерять, нельзя о ней рассказывать. Она становится необратимым пятном слабости под ключицами. Боль не делает тебя сильным, она выбивает все то, на чем ты пытаешься держаться, заставляет скатываться ниже и ниже, занижать свои стандарты до смешного и нелепого. Сяо Чжань ненавидит боль, но именно она окутывает все его существо. Она такая острая, бредет по запястьям вверх, собственнически обвивает худые локти, по плечам раскидывает тяжелые лапы. Острыми когтями держит лопатки. Игривым настроением душит упрямое горло, дерет позвоночник несбывшимся спасением. Сяо Чжаня разрывает безысходность и рано настигшее поражение, он кажется себе таким жалким, что даже белые свитера не способны скрыть гнилых отметин. В спину ему прилетает снежок. Простой, такой обычный. Он неверяще разворачивается. — Ты там странно стоишь, — улыбается парень, пока лепит еще один снежок. — Ты что, из этих, социопатов, или кто сейчас модный? Он запускает в Сяо Чжаня еще один снежок, тот прямиком попадает по животу. — Нет… я… — Сяо Чжань смотрит на белый комочек. — Я обычный. — Ты красивый, — не стесняясь, хохочет парень. Сяо Чжань хочет поверить изо всех сил, правда в том, что он знает это и без слов. Но его красота еще не принесла ему ничего дельного, его даже бесплатным напитком не угощают, но комплименты в уши сыплются щедро. — Я красивый, — соглашается он. Поднимает взгляд, чтобы увидеть привычную усмешку в глазах собеседника, но не находит ее. На него смотрят с озорством, любопытством, но никак не с усмешкой. — Я красивый, — повторяет Сяо Чжань. — И одинок. Он выжидающе смотрит за выражением лица парня. — Это хорошо, — разражается тот странным каркающим смехом. Сяо Чжань напрягает зрение, не может быть, чтобы его не восприняли как объект завоевания. — Ну, что стоишь, снежки лепить умеешь? — поддразнивает парень. Сяо Чжань на автомате кивает. Умеет, наверно, в нормальном состоянии. Сейчас он немного не в себе. Они вчера уже целовались, а парень не предпринимает никаких попыток. Даже смотрит странно. — Да давай уже! — в нетерпении дергает тот. Сяо Чжань лепит первый снежок на пробу. Они вваливаются в кафе, когда уже сгущаются сумерки. Весело смеются, у Ибо, а именно так зовут незнакомца, щеки остро красного цвета, потому что он поддавался и давал Сяо Чжаню себя намылить несколько раз. Не меньше раскрасневшийся Сяо Чжань входит следом, садится за выбранный Ибо стол. Они заказывают сразу глинтвейн и горячего супа. Сяо Чжань просит жгучий перец к нему. — Ты поддавался, — цокает он языком. — Конечно, принцесса. Как иначе, — Ибо внимательно следит за его губами. — Я говорил не делать этого, — Сяо Чжань заманчиво поджимает их. — Я боялся, что убью тебя случайно. Слишком ты любишь попадать на меня. Они оба примеряют эти слова в другой области и вокруг становится жарко. Ибо красивый. Сяо Чжань не может описать его так, чтобы слова отобразили правильно то, что он видит. И слова, которые бы отобразили КАК ему нравится то, что он видит. У Ибо ситуация не лучше, он знает четыре языка, но ни один из них не придумал, как обличить его чувства. Все его мироощущение сужается до образа сидящего напротив Сяо Чжаня. Вокруг сгущается молочная дымка. Сяо Чжань кусает губу, чем вызывает новую волну трепета в Ибо. Она проходит с будоражащей силой. Ощущение, когда он смотрит на Сяо Чжаня в белом пушистом свитере, сродни с тем, словно Ибо вонзает пальцы в воздушный крем пирожного, которые он категорически не ест. Нежность, размазанная по пальцам, скрадывает непривычное ощущение кощунства, есть сладость руками. Если свести чувства Ибо к одному цвету, он бы назвал его айвори. Это — любовь с первого взгляда, тривиальная, избитая, затасканная до неприличия всеми жанрами в мире, но только в нее полиглот и верит. Первое впечатление важнее всего, первое ощущение определяет дальнейшее состояние. Первым впечатлением Ибо было, айвори — цвет свадебного платья. Сяо Чжань в облаке ангельского цвета сам подобен ангелу. Сяо Чжань в любовь с первого взгляда не верит, ему нужны причины, по которым его можно любить, можно хотеть. Обычного «хочу» недостаточно. Избитого «ты красивый» хватит, чтобы понять, чем он привлек. Не английской же вязкой. Но Ибо смотрит на него самого совершенно иначе, как Сяо Чжань привык. Ибо смотрит таким другим взглядом, что Сяо Чжаню хочется стыдливо зарыться в горловину свитера по макушку, потому что даже будучи взрослым он никогда не знал, что можно так смотреть. Особенно смотреть на него самого. Ибо рассказывает нелепые истории из их с друзьями поездок, сам же смеется своим странно-приятным смехом. Из его рассказов следует, что он много путешествует, а профессия переводчика дает простор для увлечений. Сяо Чжань неловко теребит шнурок на запястье под столом. У него нет интересных историй из жизни, у него сама жизнь неинтересная. Анекдотов или смешных историй из интернета он тоже не знает. Кто-то еще рассказывает друг другу анекдоты? — Закрывается, говорю, — окликает Ибо. Его ладони лежат на столе, на виду, Сяо Чжань концентрируется на них, чтобы вздохнуть поглубже. — Да. Поздно. Мне пора. — Я провожу? — Ибо улыбается уголком рта. — Ты сказал, что одинок. — Я… да, — Сяо Чжаню становится неловко. Телефонная трель прерывает так некстати, когда Ибо тянется, чтобы взять смущенного Сяо Чжаня за руку. — Чжань-Чжань, прости, я не должен был, — в трубке отчетливо слышится мужской голос. Ибо застывает над столом. Сяо Чжань проваливается в пустоту. — Чжань-Чжань, ты слышишь? Я очень сожалею. Я приеду. а-Чжань, я… Сяо Чжаня колотит в лихорадке собственных чувств. Они методично загоняют его в угол, вжимают в мягкие стены, которые образует привычный голос бывшего парня (не бывшего? он же извиняется). Вот же оно, он извиняется, может правда приедет, объяснит, почему опоздал. Опоздал. Это слово эхом взрывается голове. Некогда желанный голос твердит это дурацкое слово. Опоздать ведь можно на час, на два, но никак не на три дня. Правда тяжелым ожогом расползается в груди, Сяо Чжань открывает рот, чтобы глотнуть воздуха. Одновременно с этим поднимает взгляд на парня напротив. Там совсем другие глаза, там совсем другие обещания. «‎Хочешь, поцелую, и пройдет?»‎ Сяо Чжань задыхается. Он смотрит, не понимая, как слезы текут из уголков глаз. Наверное, он бы хотел как в кино спастись из этой сцены, чтобы Ибо отобрал у него телефон, разбил об стол и потащил самого Сяо Чжаня за собой. Но Ибо лишь смотрит прямо, протягивает ему руку. Сяо Чжаня накрывает страх. Жутким противным голосом шепчет ему, что все еще можно спасти, сказать «приезжай»‎ и бежать скорее в номер. Заказать ужин прямиком в кровать и забыться в тепле чужого тела. Хотя бы в это Рождество не быть одному. Сяо Чжань усиленно пытается вспомнить то самое тепло, не выходит. Все знания о нем смывает улыбкой сегодняшнего дня. Он знает только какие теплые щеки у Ибо, после того как Сяо Чжань намылил их снегом. Сейчас он знает только теплоту дыхания Ибо на своей щеке. О том тепле, которое предлагают в трубке, он знает лишь, что его недостаточно, никогда не было достаточно. И дают его по талонам, по очереди. Сяо Чжаню кажется, что в этот самый миг он так устал, жалость к себе тонким покрывалом сползает с плеч, гладко ложится на колени. Он сбрасывает вызов и вкладывает свою ладонь в протянутую руку. Если к тебе идут навстречу, нужно обязательно попробовать сделать шаг в ответ. Ибо улыбается одним уголком губ. Он успевает расплатиться и выйти из-за стола, не отпуская Сяо Чжаня. На улице они задерживаются на крыльце. Сяо Чжань стоит на земле, все еще не выпуская из рук телефон, Ибо возвышается над ним, стоя на ступеньках. Он гладит бархатные щеки Сяо Чжаня, тут же покрывшиеся мурашками от контраста морозного воздуха с теплыми пальцами. Ветер метет все снежинки в их сторону, дымкой скрывает от посторонних. Растрепанные пряди лезут в глаза. Сяо Чжань стеснительно прикрывает их, решается и прижимается к Ибо. Носом тычется в аляповатое пятно принта на его толстовке. Ибо вплетает пальцы в волосы у него на затылке. Второй рукой отбирает у него телефон в собственный карман, обе ладони Сяо Чжаня комфортно устраиваются в его одной. Кажется, руки Ван Ибо — запатентованная панацея. Сяо Чжань чувствует, что нужно объясниться, рассказать вкратце, что это все было, но Ибо вроде сам догадывается, поэтому не спрашивает. Они молча заходят в магазинчик рядом, покупают бутылку вина, рекомендованного продавщицей. Сяо Чжань молчаливо приглашает Ибо в гости. В гости — так ведь можно сказать? Ибо смеется в голос, как только они входят в номер. Сяо Чжань, еще минуту назад притихший в своей угрюмости под белоснежным шарфом, смеется ему в тон. Стены в номере странного цвета сгущенного молока и повсюду розовые сердечки. — Это их лучший номер для парочек, — фыркает он, стаскивая с себя шарф. Ибо меняется в лице. — Я приехал один. Все в порядке, — разводит руками Сяо Чжань. Желание развивать тему пропадает с концами. Вместо этого он достает разовые стаканчики из пакета, всю купленную снедь и занимается оформлением. Гармония — это очень важно. — Ты в президентском ресторане работаешь? — спрашивает Ибо. Слюнки под языком собираются только от одного вида красиво уложенной еды. Вроде ничего особенного, а эстетика. Сам Сяо Чжань — воплощение эстетики, стоит ли удивляться, что он умеет все в нее превращать. Сяо Чжань смеется смущенно, он ожидал любых колких комментариев по поводу заморачиваться с этим —время терять, но их нет, как и колких взглядов. Ибо действительно нравится? Они сидят на полу перед большой кроватью, горит только одна лампа, от ее тусклого света стены кажутся желтыми. Ибо растягивает губы в улыбке, демонстрирует «вмятину» на подбородке, от которой у Сяо Чжаня подкашивается сердце. Поначалу он сам смотрит неуверенно, губы поджимает, как подросток. Откуда ему знать намерения Ибо, если он не предлагает секс сразу. Становится жарко, колко, плотный воздух отказывается насыщать легкие кислородом. Сяо Чжань делает глубокий вдох в попытке глотнуть побольше. — Да переоденься, жарко же. С этими словами Ибо стягивает свою толстовку, оставаясь в обычной майке, которая, кажется, ему на размер больше. Сяо Чжань чувствует себя еще более неуверенно, теряется на резких ключицах, от острых плеч начинают подрагивать кончики пальцев. Ибо поднимает на него вопросительный взгляд исподлобья, настолько незамысловатое выражение лица выбивает из колеи. — Ты не хочешь меня? — открыто спрашивает Сяо Чжань. Ему кажется все происходящее фееричным фарсом. Его не затаскивают в кровать, не обещают ничего, просто пьют вино, просто рассказывают истории. — Хочу, конечно. А ты куда-то спешишь? — спрашивает Ибо. Его не напрягает вопрос, скорее настораживает. — Нет. Я… — Сяо Чжань снова смущается. Конечно, он не спешит, а Ибо мог подумать, что ему так нетерпится. Он может подумать, что Сяо Чжань к такому привычен — приводить едва знакомого человека сразу к себе и задавать такие вопросы. Но Ибо спокойно себе сидит и доедает последние кусочки сыра. — Я никогда так не делаю, — говорит Сяо Чжань. Хмурится от собственного двойственного положения. Нельзя давать себе слабину, он взрослый человек, мужчина. Ибо улыбается: — Я знаю. Ты говорил. От тона, который подразумевает, что все это само собой разумеется, Сяо Чжань чувствует себя рыбкой, выброшенной на берег. Первые секунды задыхается, жар обжигает щеки, а потом рыбка кувырками возвращается в живительную среду. Ибо снимает носки, аккуратно вдевает один в другой, кладет поодаль от пиршества, Сяо Чжаню кажется, что он попал в штиль. Может кому-то там это не сулит ничего хорошего, но для него сейчас это означает самое лучшее за последние месяцы. Он мягко улыбается в ответ, демонстрируя крохотную ямочку между щекой и уголком губ. — Ты кошку обещал показать, — медленно говорит Ибо. Он ведь тоже не железный, а ямочка чудотворящая и вытворяющая. — Сейчас. Сяо Чжань кивает сам себе, потому что вовремя вспоминает, как дал обещание, да и о питомце говорить безопасно. Один молочный свитер сменяет того же цвета толстовка. Он украдкой смотрит на сидящего, оперевшись на кровать, Ибо, и решается. С гулко стучащим сердцем скидывает толстовку, тоже натягивает майку. В конце концов, тут жарко, это ничего не значит. — Я не знаю, куда положил свой телефон. Сяо Чжань озабочен этим фактом, нельзя его потерять, иначе он не уедет отсюда нормально. — Он у меня, — ухмыляется Ибо. Сяо Чжань не может не зеркалить его мимику на свой лад. Ибо достает телефон из кармана, но для разблокировки нужен пароль или отпечаток хозяина. Как ни странно, фотозаставкой являются стандартные обои. Ибо незаметно даже для себя облегченно вздыхает. Был бы там какой-нибудь парень, он бы сильно напрягся. Сяо Чжань без задней мысли движется вперед, рассказывая, что его питомица самое милое создание, которое Ибо мог когда-либо видеть, пока не оказывается прямо возвышающимся над ним. Телефон все еще в руке Ибо, он не спешит отдавать, Сяо Чжань мешкает, не зная, с какой стороны пройти. Ибо разводит колени в стороны и продолжает кивать словам о самой милой кошке на свете. Сяо Чжань с легким сердцем шагает с обрыва в бушующие волны. Садится прижавшись спиной к чужой груди, кажется, собственное сердце подстраивается под неровный ритм другого. — Она была такой невзрачной, когда я ее подобрал, — рассказывает Сяо Чжань, прочистив горло. Открывает галерею снимков, большую часть которых занимает пушистая Цзяньгуо. — Такая красивая, — Ибо кладет руку ему на талию, заставляет забыть, как дышать. Хотя скорее хочет проверить самого себя, сколько так выдержит. Сяо Чжань дышит ртом. В животе тлеют угольки. Телефон вибрирует в руке, чем прерывает незримую безмолвную связь. Сяо Чжань замирает на секунду и уверенным движением сбрасывает вызов. Не задумываясь, включает авиарежим и как ни в чем не бывало продолжает рассказывать про свою девочку. Ибо кладет руку на его пальцы, ведет к запястью, чем отвлекает буквально на пару секунд, но Сяо Чжань — крепкий орешек, он продолжает, чуть севшим голосом. У Сяо Чжаня смуглая кожа, зимой это выглядит еще более экзотично, а в своих белых свитерах он категорично притягивает взгляд. Сейчас, не скрытая свитерами кожа, утраивает категоричность притяжения, заставляет Ибо мысленно выть от попыток держать себя в руках. — Ибо, ты не слушаешь, — возмущается Сяо Чжань. Это становится последней каплей. Ибо наклоняется, чтобы укусить его за плечо. — Слушаю. — Тогда повтори, что я только что сказал. — Ибо, ты не слушаешь, — честно повторяет тот. — Ибо! — возмущение Сяо Чжаня переходит в тонкий смех, перерастает в горловой стон, потому что все границы своего самообладания стираются под напором настойчивых поползновений. Ибо целует от плеча к шее, от шеи к местечку за ухом. У Сяо Чжаня созвездие родинок на ухе, Ибо должен проверить, такие ли они вкусные, как кажутся, даже ценой собственной жизни. — Не надо, — Сяо Чжань дергается на месте, хватается за его колени. Ибо запускает пальцы в волосы у него на затылке и разворачивает обратно к себе, протесты заглушаются еще одним поцелуем. Ибо целуется настойчиво, языком дразнит уголки губ, поддевает его язык. Сяо Чжань дарит сладкий отклик окончательно севшим голосом. — У тебя есть? — Ибо проворно засовывает руки ему под майку. — Д-да, — тянет Сяо Чжань. Его голова лежит у него на плече, пока руки Ибо шарят под майкой. Он каркающе смеется размякшему Сяо Чжаню в ухо, отчего тот краснеет. — Я сейчас. Подскакивает резво, несется к своему чемодану. Он ведь отпуск на двоих планировал, не мог не взять. У Ибо в руках оказывается тюбик лубриканта и лента презервативов. Он сомнительно выгибает бровь, хотя на самом деле силится не рассмеяться. Сяо Чжань пожимает плечами, мол, не спрашивай. Ну, не говорить же Ибо, что он надеялся в этом отпуске получить чуть больше физического тепла, чем обычно. Ибо ловко встает на ноги, скидывает свою майку жестом фокусника из придорожного театра. Сяо Чжань повторяет за ним, ему интересно, как дальше поведет себя Ибо. Не может же он быть таким на самом деле. Таких не бывает. Но Ибо такой есть. Спокойно скидывает штаны, оставаясь в одном белье, манит Сяо Чжаня к себе пальцем. В кровать они падают весело смеясь другу другу в губы. Градация чувствительности Сяо Чжаня набирает такие обороты, какие ему раньше, он считал, не были доступны. Ван Ибо творит с ним волшебство. Сяо Чжань смотрит сквозь полуприкрытые веки, как ловко Ибо справляется с тюбиком, пальцы виртуозно откручивают крышку, по ним, как в рекламе, течет выдавленный гель. Сяо Чжань чувствует себя очень голодным. Пальцы Ибо теплые, губы горячие, все чувства Сяо Чжаня сейчас напрямую зависят от этих двух переменных. А потом к ним примешивается низкий бархат его голоса. Сяо Чжань комкает руками простыни, поддается вверх, снова откидывается, когда Ибо уговаривает расслабиться. Расслабляться отнюдь не хочется, хочется сгрести своего мучителя в охапку и навсегда запомнить эти ощущения. Феерия его эмоций топит с головой, кажется, даже в комнате начинают взрываться спецэффекты. Полиглот на проверку оказывается волшебником. Ибо гладит, надавливает, щипает, целует, кусает, царапает, и все с разной силой. У него отличная техника, всегда, но сегодня он хаотичный, потому что хочется все и сразу с этим невозможным Сяо Чжанем. Невозможный Сяо Чжань откликается на каждое действие, стонет в такт движениям рук Ибо, а губам и вовсе отправляет прошение вернуться повыше, там, где чувствительнее всего. Ибо водит языком по солоноватой от пота коже, пока растягивает Сяо Чжаня. Закидывает его ногу себе на плечо. Совсем не готовый к такому крутому повороту Сяо Чжань отзывается криком, руки закидывает на спинку кровати. Ибо смеется, мол, не бойся, не упадешь. Они целуются в таком положении, и Сяо Чжаня скручивает уже физически тоже, в разрезе момента он чувствует себя вполне удовлетворенным. Ибо горячий, Ибо настырный, Ибо заполняет собой все вокруг. Сяо Чжаню настолько хорошо от негласного «нужен прямо сейчас», что глаза закатываются. Ибо двигается ровно, глубоко и жестко. Вся прелюдия трансформируется в нарастающую воронку в животе, причем у обоих. Сяо Чжань уже сейчас предчувствует хороший секс, Ибо знает, что делает. Его чувства, испытанные днем, сейчас уступают место обычному желанию физической близости, голод внутри начинает диктовать свои правила, потому что нашел того, кто исполнит желаемое. Но Ибо и тут своенравно поворачивает все в свою сторону: отпускает его ногу, чтобы целовать удобнее, чтобы прижаться ближе, кусает в подбородок, в ямочку. В нос целует, переносицу. — Давно хотел, — хрипло выдыхает. Странные слова тяжелым флером оседают на лице Сяо Чжаня и на сердце. Все страхи, все надежды, все разочарования сплетаются в один большой разноцветный клубок, его отбрасывает по всем внутренностям. А потом к ним примешивается злость, Сяо Чжань сам не может понять, откуда в нем может она взяться, но по мере ее нарастания растет и голод. Сяо Чжань спускает руки пониже, цепляется в бедра ибо ногтями, как большой кот, на каждом толчке тянет на себя с той самой злостью. Ибо выгибает спину на каждый такой выпад, тоже как кот. Сяо Чжань крепко сжимает его задницу, оставляет на ней лунки своих ногтей, кусает Ибо в нижнюю губу, когда нарастающая волна внутри вот-вот настигнет цели. Как та тухнет, не дойдя какой-то гребаный миллиметр. Сяо Чжань готов задушить Ибо и разодрать ему горло, но тот снова смеется: — Стой, подожди. Неудобно. Ибо подкладывает ему под зад подушку и снова возвращается в клокочущий океан гнева. Двигается быстрее, глубоко и жестко. Сяо Чжань вскрикивает. Клубок эмоций сплетается вновь, вновь цветной и отбрасываемый по всем его чувствам. Сяо Чжань кричит, не сдерживаясь. Он не выдержит, сойдет с ума, потому что все слишком, он сам слишком, все его чувства слишком. Ибо раздирает противоречие: хочется затрахать этого чудика до смерти, а через секунду хочется целовать и двигаться нежно. Каждый укус или царапина провоцируют сделать что-то в ответ, поэтому завтра Сяо Чжань будет весь в отметинах. Он слишком, этот Сяо Чжань. Слишком красивый, слишком волнительный, слишком идеальный. Ибо не может остановиться, чтобы не касаться везде, где дотянется, чем угодно, желание переходит в зависимость. Сяо Чжань особенно сильно вскрикивает на новый угол, горло горит от сухости, легкие работают из последних сил, нужно либо уже умереть, либо получить освобождение. Ибо переворачивает его на живот, подтягивает подушку под бедра поудобнее, чтобы они повыше, чтобы округлые половинки удобно легли под него. Сяо Чжань разводит коленки пошире, даже упирается ими. Предвкушение подливает масла в огонь. Он смотрит на Ибо из-за плеча с ожиданием, глаза доверчивые-доверчивые, распахнутая настежь душа. У Ибо срывает заслонки от подаренного доверия, от полного принятия власти над собой. Сяо Чжань не просто кричит, ревет, хрипит, благо подушка заглушает громкость, хотя наутро стоит ждать просьб быть потише. Ибо двигается как сумасшедший, держит руками идеально легшие в ладони ягодицы, втрахивает Сяо Чжаня в кровать с такой силой, что либо пол проломится, либо они сами. В плечо кусает, за мочки чувствительные дергает и ищет зрительный контакт. Сяо Чжань кончает от рыка в ухо, на секунду он пугается и тут же тает как мороженое на солнце, конвульсия проходит жаркой волной, заставив дернуться и сжать Ибо сильнее в себе. Ибо больно тянет за волосы, больно бьется бедрами, сыплет ругательствами на смеси разных языков. Сяо Чжань от смеха закусывает губу. Его послеоргазменная нега скрадывает все неприятные ощущения, он откровенно наслаждается таким Ибо, доходящим до своего пика. — Я могу… ну знаешь, — все еще сиплым голосом говорит Сяо Чжань. По губам проводит языком, профессионально соблазняя, что сам удивляется, как это не прозвучало вульгарно. — Успеешь еще, — выплевывает Ибо. Голову закидывает, собственную губу терзает. — Ибо… кхаа, — стонет Чжань, когда тот попадает по самому чувствительному. Стон такой чистый, откровенный, только ему одному. Ибо кончает глубоко внутри Сяо Чжаня, не давая тому дернуться, подмяв под себя. — Я буду липкий, — возмущается Сяо Чжань. Но Ибо все равно, он вперемешку со вздохами говорит что-то ласковое ему в ухо на чем-то похожем на французский. Сяо Чжаню щекотно, Сяо Чжаню смешно, Сяо Чжаню хорошо. Они скидывают грязные простыни на пол, укрываются найденным в шкафу пледом и спят на одной подушке. — Ты слюней на нее напускал, — хохочет Ибо. — Сам на той стороне спи. — А то ты прямо идеально выглядишь в процессе, — поджимает губы Сяо Чжань. Хочется их снова кусать. — Что, некрасиво? — Ибо хмурится. — Нет, — Сяо Чжань отворачивается, заматывается в плед, как гусеничка. — Зато ты красивый. Всегда, — Ибо разматывает его, чтобы и себе хватило укрыться. Обнимает со спины, в шею дует легонько. Сяо Чжань на секунду замирает, собственные ощущения клубятся, мешают думать. Ибо обнимает так, как нужно, так, как всегда хотелось. Он разворачивается к нему и тонет в спасительном тепле, которое оба делят на двоих. Сяо Чжань прикрывает глаза, собирается с мыслями, которые в полной сумятице, хочет что-то сказать, но прерывается - Ибо целует его в лоб, а потом в макушку. Что-то там выдает, одновременно зевая. Обнимает крепче. Внутри Сяо Чжаня рвутся красные нити. Все так прекрасно, а его слова такие низменные. Сяо Чжань зарывается лицом Ибо в шею. Ему так легко, исполосованное сердце срастается само, новым чувство приходит новый страх и новая надежда. Но одно Сяо Чжань знает точно: сегодня он не старая игрушка, никто не посмеет оставить его в коробке.