кровоток;

      Здравый смысл умирает быстро, примерно тогда, когда стеклянное днище стакана бьется о деревянную барную стойку с глухим треском. И Мелисса была бы рада сказать, что она прекрасно помнит, где находится и сколько сейчас времени, но она теряет рассудок после третьего бокала виски.       Бармен обращает на неё внимание, когда Мелисса едва не падает с высокого стула, неуклюже пытаясь поменять позу. У неё затекает нога, но она игнорирует это. Все освещается только мерцающими светодиодами на танцполе. Потные и пьяные люди веселятся, кричат, подпевают громкой музыке. Она долбит Мелиссе по вискам, отдаётся где-то в области затылка резкой болью. Почти что мигрень, только лечится это не суматриптаном, а ещё одним стаканом крепкого алкоголя.       Ужасная духота давит на горло, Мелисса кашляет. Где-то пахнет сигаретным дымом, и у неё кружится голова. Подняться на ноги оказывается большим испытанием, но она успешно с этим справляется. Туфли на длинных каблуках натирают где-то в районе щиколотки, она цепляется за стену, за стойку, за каких-то проходящих людей. Никто не обращает на неё внимания. Здесь, кажется, пьяные третьекурсницы считаются нормой. Кальман доходит до туалета и дышит тяжело. Во рту все ещё этот мерзкий привкус крепкого алкоголя, Мелисса наклоняется к раковине и умывается прохладной водой, размазывая тушь и подводку по щекам.       Алкоголь прекрасно глушит пустоту внутри. Ту, что раздирает лёгкие и рвёт спинной мозг на части. После смерти родителей она не перестаёт чувствовать эту боль. Не прекращает рыдать по ночам, рассматривая старые фотографии. Там, где все были счастливы. Где им всем ничего не угрожало. Господи. Дыхание перехватывает только до первого бокала крепача. Алкоголь глушит боль лучше всяких таблеток, поэтому она будет пить до беспамятства.       Она ненавидит виски. Это прерогатива всех этих коллег старшей сестры, которые приходят редко, но надолго. Иногда они чуть ли не живут в особняке Кальман, что бесит Мелиссу ещё больше. Ещё больше, чем просто существование её сестры, чем этот блевотный привкус виски на корне языка. Он мешается вместе с закуской, вместе с водой из крана в задрипанном туалете того же клуба; виски мешается со всеми несказанными словами, и Мелисса блюет от этого сочетания, едва дойдя до своей комнаты. Её рвёт почти весь остаток ночи в ванной, в туалете. На собственные ноги. Дважды.       Когда желудок перестают сковывать болезненные спазмы, она поднимается на ноги и включает кран с максимальным напором воды. Ей бы сейчас смыть блевотину со своих рук, с щёк, прополоскать рот. Игнорирует наличие зеркала и умывается ледяной водой.       Мелисса кидает грязные шмотки на пол и ложится на кровать. На неё все ещё накатывает чувство тошноты, но она прикрывает глаза, зажмуривается. Перед глазами мигает неон. Такое ощущение, будто сознание осталось в дешевом клубе. Она шумно выдыхает и пытается уснуть.

***

      Наутро отодрать себя с кровати не получается. Телефон противно пищит где-то совсем рядом, но она не может даже руку протянуть, чтобы отключить его. Это Эрик. Она знает, ей для этого не обязательно смотреть на экран. Мелисса не может быть уверена, что не звонила ему ночью, будучи абсолютно невменяемой. С каких-то пор ночные клубы и неприлично большое количество сорокаградусного алкоголя становятся нормой, хоть она этого и не признаёт. У Кальман ничего не под контролем, но она точно не алкоголичка. Ей просто откровенно хуёво.       Иногда после учебы сил нет совсем. Для клуба ещё надо одеться, накраситься, доехать до места. Мелисса все чаще не спит по ночам, залипая в телефоне с бутылкой красного вина под боком. Она стала так часто пить, что уже не помнит, когда могла уснуть без тошнотворного привкуса алкоголя на губах.       Отрицает свою зависимость. Потому что она знает Агату. У той блоки сигарет лежат в ящиках рабочего стола. Она знает, что сестра зависима от них, но никогда не говорит об этом вслух. Простая истина: Мелисса считает сестру слабой за эту зависимость, потому и отрицает свою тягу к алкоголю. Меньше всего в этой жизни она хочет быть похожей на Агату. Она лучше вскроется, чем признает это.       Все же находит силы встать с кровати, долго смотрит на чёрные разводы на подушке. Остатки макияжа отпечатались на белых наволочках, но ей плевать. Берет телефон в руки и сбрасывает звонок. Ей сейчас не до нравоучений. Её все ещё тошнит от выпитого за ночь алкоголя, Фелпс лишь ухудшит ситуацию. После того, как она поднимается на ноги и даже удерживается в вертикальном положении, в висках давит ещё сильнее. Агаты нет дома, поэтому таблеток с водой на тумбе тоже нет.       Иррационально, почти по-детски и с глупой обидой она ненавидит сестру за эту заботу. За то, что та ничего не говорит, даже не смотрит в её сторону. Её присутствие едва ощутимо, но пьяное сознание Мелиссы слишком остро на всё реагирует. Агате стоило бы наорать на неё давно, встряхнуть за плечи, вцепиться длинными ногтями в кожу, но она это не делает. Не ругает, не осуждает. От этого ещё тяжелее.       Ненависть и какое-то отчаяние разъедает изнутри, выжирает все ткани, органы, сухожилия. Пустота внутри заполняется очередными шотами, которые обжигают горло в самом прямом смысле. Мелисса идёт в ванную комнату медленно, чтобы не вырвало ещё раз. Пьянки выматывают, но она даже не думает прекращать.       Это не проблема.       Это не зависимость.       Это не проблема.       Убедить себя почти удаётся.       Убедить остальных она не пытается.

***

      Алкоголизм начинает быть проблемой примерно тогда, когда Илона находит в комнате подруги шесть пустых бутылок вина. Илона знает, что ещё пару дней назад их там не было. Она проверяла. Девушка не доверяет старшей сестре Мелиссы, но все же решает оставить ей хотя бы сообщение на автоответчике. Потому что её как всегда нет дома. Потому что она по обыкновению не берет трубки. Илоне очень хочется знать, чем таким важным всегда занята эта девушка, но Мелисса постоянно уходит от разговора о сестре.       Илона старается не оставлять её одну. Контролирует шаги, жизнь. Личное пространство Мелиссы медленно сокращается, она на это кричит и срывается в истерике. Илона не отступает. Илона боится её потерять.       Страшно становится тогда, когда Мелисса едва не падает в длинном коридоре университета во время летней сессии на третьем курсе. Ей остаётся пару шагов до кафедры патологической анатомии, где вот-вот начнётся зачёт, но у неё подкашиваются ноги. Расстояние в несколько метров за пару секунд разрастается до марафонской дистанции.       — Боже, — Крестовская подлетает к ней, сама чуть не падает, цепляясь неудобной обувью за полы, — Мэл, ты как?       — Голова кружится, — садится на скамейку и стаскивает с плеч тяжёлый рюкзак. Кажется, вчерашнее похмелье лучше не мешать с таблетками от мигрени. Голова болела ещё сильнее, чем утром, — меня сейчас вырвет.       — Пойдём.       Илона хватает её за руки, поднимает. Илона не уходит даже тогда, когда Мелисса падает на кафельный пол, едва не разбивает колени, и блюет в унитаз. Её всю трясёт, по щекам предательски текут слёзы, а во рту привкус желчи. Илона никуда не девается. Она сидит рядом и держит волосы. И она бы хотела сказать, что ничего страшного, что она же почти врач, что паники нет никакой. Но она не может. Страх цепляется за корень языка, спускается к бронхам. Ей так страшно, что она едва может отвести взгляд от обессиленной подруги и собраться с мыслями.       Сейчас ей нельзя плакать. Нельзя, чтобы Мелисса почувствовала себя виноватой за слёзы и переживания подруги. Ей станет только хуже, а Илона сможет справиться со своим стрессом. Ничего, переживет. Не её сейчас рвёт над унитазом в университете. Не её сознание сейчас спутано алкоголем и таблетками.       — Зачем же ты это делаешь? — Илона смотрит на неё, когда все рвотные позывы заканчиваются. Мелисса голову поднимает медленно, руками за живот цепляется. Со спутанными волосами, с размазанной от слез тушью на щеках. Илона кусает внутреннюю сторону щеки и пытается не плакать. — Мэл, ты убиваешь себя.       — Я просто борюсь со стрессом, — и усмешка получается горькой, глупой, ненастоящей. Мелиссе стыдно и страшно. Она видит, как отчаяние и боль плескается на дне зелёных глаз её подруги. Илона качает головой.       — Алкоголем, дорогая? — И слёзы продолжаются катиться по щекам Кальман. Она нервно чешет руки, острые ногти раздирают кожу до крови. Илона не слепая. Она убирает её руки, мокрые от рвоты и крови, и прижимает к себе. Мелисса плачет почти обессилено. — Я боюсь потерять тебя.       — Я не умру. Тебе ещё долго меня терпеть, — говорит сквозь слёзы.       — Я надеюсь, что ещё долго, — Илона выдыхает и ещё крепче обнимает подругу. Страх остаётся где-то внизу лёгких, разъедает их, но она потерпит. Нестабильное состояние подруги сейчас важнее.

***

      Мелисса бы очень хотела, чтобы эта история затерлась и забылась через месяц, но Крестовская серьёзно подошла к вопросу о здоровье и безопасности подруги. Ещё и Эрику рассказала. Тот настоял на походах к психотерапевту, практически всегда оставался на ночь в поместье, чтобы Кальман не ускользнула на очередную тусовку. Илона была рядом в университете, следила, чтобы Мелисса ела хоть что-то и контролировала количество принятых от мигрени таблеток.       Но со временем доверие восстанавливалось и хватка становилась все менее цепкой. Теперь Крестовская не дежурила возле неё на всех переменах в университете, а Эрик стал ночевать у себя дома. Они думали, что психотерапия помогла. Что тяга к алкоголю и таблеткам стала не такой сильной.       Но ведь всегда можно было натянуть улыбку и сказать, что все хорошо. Её состояние становилось все лучше, но внутри она рассыпалась всё сильнее. Фотографии на прикроватной тумбе практически шептали, что её семьи больше нет, что она осталась совершенно одна. И все, чего ей хотелось, это напиться и раствориться.

***

      Третий курс был завершён, сессия и практика закончились. Илона решила, что это обязательно надо отметить, поэтому предложила куда-нибудь пойти. Только Мелисса никуда не хотела, пустота внутри неё росла в геометрической прогрессии и ещё сильнее поражала сердце.       — Ил, давай у меня просто посидим. Эрик придёт, если ты, конечно, не против, — говорит Мелисса, садясь в автомобиль подруги после университета.       — Хорошо, конечно. Приготовим что-нибудь. — Илона улыбается искренне, верит, что психотерапия помогла и Мелисса теперь здорова. Крестовская так наивна, что даже не понимает простых вещей: пустоту от смерти любимых ничто не заполнит. Эта дыра будет расти в тебе, пока окончательно не убьёт. Такие раны не затягиваются, Мелисса знает точно.       И пока Илона увлечённо готовила что-то на кухне вместе с Эриком под Лану Дель Рей, Кальман в своей комнате пыталась восстановить дыхание. Со временем ей удалось добыть бутылку виски, которую она прятала, чтобы вновь не подорвать доверие подруги и молодого человека. Она делает пару глотков горькой жидкости прямо из бутылки и морщится. Ей нельзя сильно пьянеть, поэтому она оставляет все остальное на потом. Сегодня вечером она не может позволить пустоте разрастись ещё сильнее. Она не выдержит. Она не выдержит.       Запах алкоголя прячется за приторными духами и мятной жевачкой. Раньше Мелисса любила мяту, сейчас от мятного чая уже тошнит. Он полностью заменил ей алкоголь. Илона распорядилась. Мелисса спускается с ним на первый этаж, но веселье словно проходит мимо неё.       Эрик что-то увлечённо рассказывает Илоне, она звонко смеётся. А Мелисса просто и сидит и как-то по-глупому улыбается.       — Милая, ты чего не ешь? — говорит Фелпс, замечая, что что-то не так. Мелисса пожимает плечами.       — Нет настроения.       И общее веселье заканчивается. Это не то, что они хотят слышать; то, чего так сильно боятся.       — Все нормально, просто расстроена из-за тройки по пропедевтике. Здесь нет ничего подозрительного, расслабьтесь, — но они уже не могут расслабиться. Пару месяцев назад Мелисса потеряла пять килограмм в весе из-за бесконечного приема алкоголя.       — Съешь хоть что-нибудь ради нас. И мы отстанем, — Мелисса в замешательстве, но старается держаться ровно. Берет какую-то миску с салатом с края стола и продолжает слушать разговор Илоны и Эрика.       Когда Кальман понимает, что ей становится настолько тошно, что вот-вот вырвет прямо на ковёр в гостиной, она говорит, что ей надо к себе, переодеться. Фелпс пожимает плечами, а Илона хватает за руку и говорит:       — Только будь в порядке, ладно?       — Ну, переодеться без проблем я точно смогу.       Но она не могла. В комнате её начали душить слёзы, и она по старой привычке старалась плакать как можно тише. Когда Агата переехала из Владивостока обратно в Санкт-Петербург, она позаботилась о звукоизоляции почти во всех комнатах дома. Но привычки не уходят.       Привычки не уходят.       Мелисса достаёт из-под кровати свой рюкзак и как-то обреченно смотрит на упаковку таблеток. То, что спасало её, когда она похоронила родителей. То, из-за чего Илона чуть не похоронила её саму.       Но Мелисса не может остановиться. Одиночество и боль раздирают её, ломают ребра. Она физически чувствует эту тяжесть. Её кости рассыпаются. Она хочет раствориться и исчезнуть. На кладбище рядом со всей семьёй боли не будет точно. Два метра земли достаточно придавят её тело, чтобы кости больше не болели.       Иногда от этого абсурда начинала болеть голова. Илона знала о проблемах всего пару месяцев, но они были всегда. И проблемы разъедали её мозг не первый месяц, когда она впервые пришла на лекцию в медицинский университет. Уже тогда она сидела на таблетках и пила алкоголь по вечерам. С годами дозы просто-напросто увеличивались, пока не достигли критической точки.       Мелисса выдавливает из блистера на руку почти всю упаковку. Всё, что осталось. Первые несколько таблеток горчат, но последующие растворяются сахаром на языке, смешиваясь вместе с виски. Вот он горчит точно. Не перестаёт даже после пятого глотка. Мелисса пьёт алкоголь залпом и подавляет рвотный рефлекс. Пустота внутри должна уйти, иначе Мелисса сойдёт с ума. Такой жизни никто не достоин.       Илона с Эриком замолчали, как только услышали шум. В доме хлопнула входная дверь. Через тридцать секунд в гостиной уже стояла Агата. Илона видит ее четвёртый раз за все эти годы, взглядом прикипает к содранным костяшкам, которые вообще не вязались вместе с коротким платьем и туфлями на каблуках.       Агата первая нарушает тишину. Говорит:       — Где она? — разумеется, они знали, о ком она. Это ведь их с Мелиссой дом, без неё гостей быть не может.       — Наверху, переодевается, — отвечает ей Эрик, на которого Агата уже просто не производит такого впечатления. Девушка практически не меняется в лице, что-то говорит себе под нос и быстро поднимается на второй этаж.       Когда Мелисса заболела, Илона смогла выцепить Агату и все ей рассказать. К её удивлению, старшая Кальман никак не отреагировала. Бросила что-то вроде «она всё равно не хочет меня видеть» и скрылась за дверью своей комнаты. Илона была зла, но она просто ничего не понимала.       Агата открыла дверь комнаты сестры, даже не постучав. Её не было, но свет в ванной комнате выдал все с потрохами. Агата проходит, окидывает взглядом комнату. Находит сестру в душевой кабине.       У Мелиссы в груди застыл страх. Как она могла оставить дверь открытой? Чёрт-чёрт-чёрт. Подняться на ноги уже не получается.       — Лис, — зовёт ее достаточно громко, чтобы её затуманенный алкоголем и таблетками разум смог различить слова. Агата садится рядом с ней на колени и берет в руки блистер. Конечно, она знает, что это. Не одна Мелисса здесь училась в медицинском университете. Рядом — полупустая бутылка виски, да и внешний вид младшей сестры говорил сам за себя. — Что же ты творишь?       — Всё хорошо, — пытается отшутится, но мозг уже плохо соображает.       — Лис, — за их спинами скрипит дверь, и Агата поворачивается, останавливает Илону и Эрика у порога, — я сама, — парень кивает и прикрывает дверь. Сейчас им лучше остаться вдвоём, если нужна будет помощь — Агата позовёт.       Действовать приходится быстро. У Агаты страх закрадывается где-то под диафрагмой, но она убирает все эмоции в дальний ящик по старой привычке. Сейчас её собранность и абсолютная безэмоциональность только на руку.       — Сможешь встать? Или мне позвать Эрика?       — Только попробуй кого-нибудь позвать.       — Значит можешь? — Мелисса пытается, но путается в собственных ногах. Кое-как успевает пальцами зацепиться за стенку душевой кабины. — Ладно, давай руки.       Агата вытягивает её из кабины быстро. Мелисса все ещё не набрала нужные килограммы, а старшая Кальман может вытащить и Тарасова из-под завалин. С сестрой намного проще, она вообще ей слишком лёгкой кажется.       — Давай, — Агата включает воду в кране и заставляет Мелиссу пить. Пить, пока не затошнит. Мэл, конечно же, всё знает. Не сопротивляется. Сил уже нет. — Только попробуй сдохнуть, Лис, я тебя и на том свете достану. Только попробуй, — говорит отстранённо, держит сестру у раковины, волосы её запихивает под ворот футболки.       — Всё, всё, — она понимает. Мелисса снова падает на колени перед унитазом, и её рвёт. Агата тихо выдыхает от облегчения, когда видит ещё целые таблетки. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.       Агата умывает её холодной водой, усаживает на кафельный пол. И обнимает так, как никто ещё её не обнимал. Мелисса плачет горько, практически захлёбывается слезами.       — Не уходи, пожалуйста. Мне страшно, — цепляется за сестру, как за спасательный круг. Вдыхает запах её ментоловых сигарет, пытается восстановить дыхание. Агата кивает. Кивает и прижимает её к себе ещё крепче. Винить себя она, разумеется, не будет. И Мелиссу не будет. Просто так сложилась их жизнь. Только Агата понимает сестру так, как могут понимать друг друга люди, увидевшие чужое одиночество. Пустота их обеих раздирает изнутри, просто Агата ненавидит алкоголь, а Мелиссе не хватает сил признаться кому-то в том, что у неё проблемы.       — Тебе надо надеть что-то тёплое. Ты простудишься, — Агата говорит так тихо, как не говорит никогда. Её голос почти трескается, и Мелисса вновь заливается слезами. — Пойдём, Лис, пол холодный.       — Ты меня винишь, да? — говорит она, когда выходит из ванной комнаты с помощью Агаты. Она сталкивается с испуганным взглядом Илоны. Эрик все понимает, когда замечает в руках Агаты смятый блистер из-под таблеток. Тут же ищет что-то тёплое и мягкое в шкафу Мелиссы. — Вы все теперь меня ненавидите, верно? Не нужно, пожалуйста. Я исправлюсь.       — Боже, Лис, — слова цепляются за горло. Агата кашляет, списывает это на холод в Петербурге и скуренные сигареты, — нет, мы тебя любим. Я тебя люблю, — и стирает слёзы с ее щёк, целует лоб, щёки, прижимает к себе, — я не смогу без тебя.       Мелисса знает, что пустота внутри — это очень больно. И не только дня неё. Она не может прямо сейчас отпустить прошлое, но попытается хотя бы начать.       Ведь она больше не хочет растворяться.