Шёпот

«Ты жалок. Ничтожество. Идиот» Руки дрожат, сердце стучит с двойной быстротой, по щекам текут слёзы. «Ты слаб.» Осаму падает спиной в угол, ударяясь лопатками и затылком, сжимается в комок, тихо скулит от боли, а слёзы лишь новой волной бегут по щекам, обжигая, давая чувство этой проклятой реальности, от которой он так хочет сбежать. «Я молю, спасите меня…» Больно. Очень больно. Невыносимо, тянущая боль разбегается проклятой волной, впивается в тело, убивая изнутри. Он не выдержит этого, он не сможет. На бинтах вновь кровь, Осаму кажется, он больше не может её видеть. Вновь холод по всему телу, грудь сдавило, что каждый вдох даётся с трудом, слёзы не отпускают, лишь усугубляя его положение. Страшно. Страшно, что он не очнётся от этого бесконечного кошмара. «Кто-нибудь…» Ладони рвут бинты на груди, ногти впиваются в кожу, из горла вырываются тихие хрипы, ведь Осаму не может хоть что-нибудь сказать. Не может дышать, словно удавкой перекрыло трахею, кажется может оно и к лучшему. Наконец он задохнётся и всё это закончится. В горле словно тысяча игл, режет изнутри, лишая сил и самообладания. Больно. Шёпот касается ушей так же неожиданно, как и ладони шеи. — Тише. — Осаму замирает, широко распахивая глаза, смотря на него. Тонкие пальцы водят по щекам несчастного, стирая слёзы, плавно спускаются на шею и плечи, так же мягко поглаживая, лёгкими прикосновениями заставляя чужие мышщы расслабиться. Спазм наконец отпускает. — Я тут, я рядом с тобой. Шатен, подобно маленькому ребёнку, неосознанно тянется к Фёдору, как к родителю, просит у ледяных ладоней защиты, помощи и успокоения. Достоевский внимает каждой немой просьбе Дазая. Когда всё ещё влажное от слёз лицо ткнётся ему в грудь, он лишь обнимет дрожащее тело. Каждый кошмар в чужих руках отступает, кареглазый всегда ищет в Фёдоре опору. Ищет в нём того, кто защитит его от собственных демонов, пожирающих шатена изнутри, не давая покоя. Когда детектив успокаивается, русский вытаскивает его из угла, обрабатывает разодранную до крови грудь, заново заматывает бинтами. А после мягко толкнёт в плечо, укладывая на кровать, укроет одеялом и всё тем же шёпотом скажет: — Засыпай. И тот уснёт, чётко зная что и завтра ночью, шёпот вновь коснётся ушей вытягивая из истерики. Успокаивая лучше всяких снотворных. — Ты не жалок, — шепчет в тишине Достоевский, зарываясь ладонью во вьющиеся кудрями пряди шелковистых волос, когда Дазай засыпает. — Ты не ничтожество. Ты прекрасен. Не жалко просить помощи, жалко скрывать слёзы. Зови меня каждую ночь. Я приду. Я обещаю тебе. Дыхание у шатена тихое, но неспокойное после очередной истерики. Личико опухшее от слёз. Но такой он Фёдору сейчас милее любых других масок Дазая. Ладонь демона поправляет сползшее с плеча в бинтах одеяло. — Тише…