Бог весеннего дождя

Когда-то давно, в час огромной, невосполнимой утраты, когда умерло Добро и Зло, истерзанный противоречиями Кринн поклялся, что никогда не потерпит больше ни чёрных, ни белых богов. И мир сдержал клятву. Паладайн умер тогда же, когда смерть забрала Такхизис, а Рейстлин остался заперт в Бездне, поражённый последним проклятием тёмной богини: снами о непрожитой счастливой жизни с Крисанией. Или это была последняя милость светлого бога? Рейстлин не знал. Теперь кто-то другой, а не сам он, сидел на вершине холма и плакал. Рейстлин теперь часто плакал. Крестьяне уже успели прозвать его плачущим богом и радовались, когда над полями шёл обильный тёплый дождь. Когда произошла трансформация, Рейстлин не знал, просто однажды, проснувшись от тяжёлого, болезненного сна, увидел, что на ледяных камнях Бездны вокруг него проросли мох и зелёная трава. Он просто встал и пошёл, не разбирая дороги, через голую тундру, через лес сожжённых деревьев, и за его шагами оставались робкие первоцветы, а от мёртвых корней выстреливали молодые зелёные побеги. И Рейстлин вышел на светлую весеннюю поляну. Он знал это место, отсюда до Утехи рукой было подать, но что ему там делать теперь. И куда вообще идти. Рейстлин поднялся на холм, на вершине которого они с Карамоном когда-то представляли себя королями мира. Он лёг в высокую траву и закрыл глаза. Через некоторое время он услышал, как к нему, шурша осенней сухой травой, подползают двое. Гномы? Нет, скорее кендеры. — Нельзя нам на ту вершину! — Кто сказал! — Палин говорит! Нельзя к источнику ходить, он проклятый! Там тьма! — Вот ещё! Воду в круглой речке берём, а источник проклятый? Айда, айда, посмотрим, что там, в кольце! Оказалось, Рейстлин не слишком ошибся. К нему на вершину ползли не кендеры, а дети. Что они говорили про проклятый источник?.. Рейстлин с трудом сел и огляделся. Раздался сдавленный писк, а через секунду с холма стремглав полетели двое мальчишек с криками "плачущий бог! настоящий плачущий бог! я говорил тебе, что он там живёт!" Только сейчас Рейстлин посмотрел на свои руки и ноги и увидел, что сквозь них проросла трава и уже успела пожухнуть. Вокруг была осень. Холм кольцом огибал странный ручей без начала и конца. Рейстлин понял, что пролежал на вершине холма, возможно, несколько лет, и отстранённо рассмеялся. Пробившийся было из-под жухлой травы белый первоцвет сжался и спрятался назад, в темноту. Теперь Рейстлин понял, теперь он наконец-то всё понял. И ему было настолько всё равно, что он стал богом, что хотелось смеяться и смеяться. Бог весеннего дождя? О да, теперь-то Рейстлин дарит жизнь направо и налево, было бы чему жить, а он станет основой чему угодно. Рейстлин захохотал во весь голос, но не произвёл ни звука. С деревьев вокруг холма опадала листва, и прислушавшись, можно было услышать, как сухие листья с трескучим шорохом падают на землю. Пока Рейстлин смеялся, шло сухое и тёплое бабье лето. Время теперь вообще не имело никакого значения. Рейстлин мог прилечь на пару минут и увидеть, что молодая кленовая поросль выросла в густую рощу; он мог долго вглядываться в горизонт, затянутый облаками, и проходила всего минута. Вокруг его холма водили хороводы благодарные за дождь крестьяне, не подходя к вершине ровно настолько, чтобы бог весеннего дождя и отец бесконечной реки оставался незамеченным. О Крисании Рейстлин вспомнил, сидя однажды на своём холме и вслушиваясь в ночные разговоры влюблённых, искавших какой-то цветок. Он отпустил к ним из земли несколько разных цветов, чтобы люди поскорее ушли. Рейстлин знал, куда и когда идти. Время, проведённое на холме или в дороге не имело значения: Рейстлин Существовал, и значит, мог прийти к ней в самом начале, спустя отмеренные двадцать лет. Его шаги оставались у него за спиной островками зелёного мха на белом мраморе. — Кто здесь? От основания высохшего переплетения лоз, когда-то бывших богатым покровом плюща, вытянулось несколько нежно-зелёных побегов. Один из них коснулся руки Крисании. — Ты... вернулся. Зачем? По скатам портика храмовой обители застучали крупные капли весеннего дождя. Крисания выставила ладонь из-под крыши, умылась дождевой водой. Её глаза, закрытые двадцать лет, открылись. Дождь уносило ветром от обители, и скоро вышло вечернее солнце, особенно яркое в этот закат. Когда умерли боги Добра и Зла, им на смену пришли другие. Новые. Беспредельно юные. Их старых имён не помнил никто, кроме вечных летописцев, а новых имён им не давали. Одним из них был печальный бог весеннего дождя. Когда он плакал, над полями шёл дождь, и зёрна, брошенные в тёмную землю, вспоминали, что они есть жизнь, и прорастали. В лесах охотники называли его богом поваленных деревьев и живых корней, потому что после его дождей умершие стволы покрывались пушком зелёного мха, а высохшие корни пускали молодые черенки. В степях скотоводы молились духу недолгой радуги, чтобы он послал им на пастбища дождь пообильнее. Дождь — основа всей жизни. Была бы жизнь. Новым богам молился весь мир. Эти боги не являлись своим последователям со знаками, не требовали жертв, для них не возводили храмов или монастырей. Иногда казалось, что этих юных, безразличных ко всему богов и вовсе не существует, а дождь по весне идёт просто потому что так должно быть в природе. Через какое-то время молитвы богу весеннего дождя остались доброй традицией только среди глубоких стариков. А дождь всё так же неизменно шёл над полями, всё так же наливались жизнью колосья и всё так же ничего не росло на голых камнях, где одного дождя не достаточно было, чтобы подарить пустыне жизнь. Крисания не молилась никаким богам. Дождь ли, ветер ли, закат и восход — ей очень давно стало безразлично, кто вращает круговорот жизни. Юные боги с глазами дряхлых старцев любили всю землю одинаково, и казалось, что поэтому по-настоящему не любили её вообще. Старики ещё помнили сказки о добром боге, посылавшем праведным людям особенные чудеса, и злой богине, наказывавшей особенных грешников. А бог весеннего дождя поливал и плодородные пашни, и заброшенные сады, и пустыни, и голые скалы. Ему тоже было безразлично, станет ли его боль основой для жизни или уйдёт в песок, обречённая никогда не прорасти тугой лозой. Он равнодушно слушал простые заговоры крестьян, неразборчивое камлание шаманов и витиеватые речи трубадуров. Одного только голоса ему не хватало из всего нестройного людского хора, редевшего со временем. Всего одного. Одного обращённого к нему слова было бы достаточно, чтобы стать основой жизни в нём самом. Но что могла сказать Крисания, что уже не было бы сказано. Что могла ему пожертвовать на празднике урожая, что ещё не отдавала. Весенний дождь вернул ей зрение, но мог ли вернуть двадцать лет, проведённые ей в бездонной темноте? Мог ли вернуть сожжённое сердце? Мог ли стать основой для жизни, которую сам же когда-то оборвал? Корень без дерева ничем не лучше дерева без корней. Крисания никогда не молилась богу весеннего дождя. А бог весеннего дождя никогда её не оставлял, как это сделал бог Добра. И восход, и закат, и дождь по весне, и бабье лето осенью были, есть и останутся неизменны. Изредка, повинуясь глупому порыву, Крисания выставляла из-под крыши руки под потоки дождя и слушала, как стекает вода на пожелтевший от времени мрамор.