Просто пенал.

      В классе было тепло, даже, возможно, слишком тепло, но он всё равно подрагивал: то ли действительно от холода, потому что лёгкая футболка едва прикрывала плечи, то ли от того, что Ильинский смотрел так пристально и жадно.        — Эй, Пятаков, — прозвучал вроде бы резкий, но одновременно мягкий тембр, и Максим вздрогнул. Но ведь Даня не может читать мысли? Или он грёбаный леглимент?        — Проверь пенал, — вдруг произнёс Ильинский, и в его глазах заплясали эти знакомые Максиму чертинки. Вроде бы обидные и злые, но, чёрт возьми, смотри на меня дольше!        — Ты чё завис?       Максим дёрнулся, и до него, наконец, дошёл смысл слов Дани. Он взял пенал и попытался поднять его, но тот не пожелал отрываться от стола. «Он его приклеил! Прямо как с Лизой,» — промелькнуло в голове Пятакова, и он услышал смех Ильинского.       Смех, смех — он вечно смеётся! Только и делает что… что…       Максима достало это. Достало, что Даня обращает на него внимание, только когда хочет посмеяться. А ведь Макс не спит по ночам, думает о нём, а он!       Пятаков срывается с места и сбегает из класса, чтобы спрятаться: спрятаться от самых прекрасных, искрящихся азартом, но таких высокомерных, жестоких к его чувствам, глаз. Он бежит по пустому коридору куда-то, сам не зная, куда, и от обиды, бьющейся в сердце, не слышит таких же стремительных как и его шагов. Он бежит по лестнице, когда вдруг сильные руки крепко хватают его за голые плечи и резко прижимают к стене.        — Да что на тебя нашло, Макс?! — слышит крик всё того же голоса, что являлся ему во снах, Пятаков и жмётся к стене, лишь бы быть дальше от него, лишь бы не выдать себя.        — Это же просто пенал! — вновь прикрикнул Ильинский, но уже не так резко, как раньше. Будто бы буря в его глазах улеглась, не застилая ему образ Максима.        — Эй, скажи что-нибудь, — уже совсем спокойно просит Ильинский, немного отстраняясь от Пятакова, будто пытаясь дать тому больше свободы. И Макс, вроде, немного расслабляется, потому что руки Дани больше не лежат на плечах, не заставляют сжаться в комок, но всё равно не может открыть рот. Вдруг из него вылетит какая-нибудь глупость? Он этого не переживёт! Он столько раз представлял, как подходит к Дане и признаётся ему в чувствах, и каждый раз всё заканчивалось смехом Ильинского. Таким заразительным, но жестоким смехом.        — Макс! — говорит чуть громче Даня, ожидая увидеть ответ в тёмных глазах Максима. Но глаза отчаянно молчали, хотя хотели бы кричать! Но чёрт, что ты хочешь услышать?! «Да, я по уши в тебя влюблён!» или, может быть, «да, меня привлекала не Лиза, а ты!».       Но потом Макс думает о том, как он устал. Прятаться, врать, плакать. Он больше не может жить так.       И вот, когда Даня делает полшага назад, Максим решается. Он вдруг приближается и целует Даню в мягкие, горячие губы, и знает, что тот вот-вот ударит его, или хотя бы оттолкнёт, а потому просто наслаждается единственным, слабым моментом счастья. Но секунды идут, его сердце бьётся как бешенное, а Даня не реагирует. Не отстраняется, не углубляет поцелуй, а просто стоит. И Максим смущённо отстраняется, стараясь не смотреть в глаза Дани. Какая великая глупость! Как он вообще решился на подобное?!        — Прости, — пищит почти как мышка Пятаков, и пытается уйти, скрыться от этого позора, но Даня вдруг притягивает его и целует сам. И у Максима перехватывает дыхание от счастья и волнения, он не верит, что это происходит на самом деле! Пятаков подаётся вперёд и обнимает Даню, чтобы прочувствовать это счастье, насладиться им.        — Ребята, там… Ах! — слышат они вдруг, и отстраняются друг от друга. Лиза стоит в ступоре неподалёку и смотрит на раскрасневшихся парней. Они смущённо отводят глаза, пытаются подобрать слова, чтобы объясниться, но она прервает их: — Я никому не скажу. Обещаю.       Она разворачивается и кидает им:        — Там Вера Сергеевна пришла. Вам нужно поторопиться.        — Скорость не всегда хорошо! — кричит Ильинский и снова расплывается в своей фирменной улыбке. Разве что, чуть более счастливой. Потому что теперь Макс рядом с ним.