Ля Гушь

Деревянную дверь с силой рванули на себя, но вовремя придержали, чтобы она не впечаталась в веснушчатый лоб открывающему. Все уже знали, что так заходил только Сергей Сергеевич Петушков, уж очень любил шеф быть внезапно-нежданным. Выскакивал эдаким огненно-рыжим молодцом из ларца, проверяя, не обчаёвничались ли его служащие в рабское время. — Как дела в моём курятнике? — радостно басил Петушков, наслаждаясь своим рокочущим тембром голоса. Четыре разновозрастные курочки захлопали чрезмерно длинными ресницами, выпрямили спинки и выставили напоказ свои прелести. Я обхватил голову руками и спрятался за ноутбуком. — Квакушкин! Почему чашка на рабочем месте рядом с документами? Хотите быть оштрафованным? — Невысокий, лысоватый, перегруженный лишним весом шеф, опираясь двумя пухлыми ладонями на отполированную поверхность стола, скривил недовольно губы. Я поднял голову и посмотрел в его маленькие изюмистые глазки. — Я не Квакушкин, я Лягушкин, — в сотый раз повторил своему буквоеду начальнику. — Лекарство пил. Знобит меня, Сергей Сергеевич. — Та-ак. — Он резко отпрянул от стола. — А ну вещи собрал и вали в своё болото. Может, Иван-царевич уже давно стрелу выпустил. Смотри, Лягушкин, будешь потом в поисках остроконечного счастья по буеракам в страданиях ползать. — Наседки тут же раскудахтались от сказочно-остроумной шутки, а Петушков, подбоченясь, важно прошествовал по территории курятника и, достав из кармана бутылочку с антисептиком, демонстративно побрызгал себе на руки. — Мне тут только эпидемии не хватало перед Новым годом. Если понадобишься, всё в телефонном режиме, и про корпоратив забудь. Я сгрёб вещи в чёрную кожаную сумку, поздравил всех с наступающим праздником и, махнув рукой недовольным дамам, удалился. Пусть теперь выскребают наманикюренными лапками завалившиеся за силикон, татуированные бровки и горы ненужной информации свои прелестные мозги. Напрягают вытянувшуюся в йоговской позе «Солнца» извилину и доделывают сами отчётность. Надоело мне на них пахать. В фойе отдал номерок вахтёрше, а та, разглядев мои нездорово блестящие глаза и малиновые щёки, разве что не перекрестилась. Бросила мою куртку на стойку и отошла на два шага назад. — Тётя Маша, у меня ангина, а не проказа. Вы бы ещё молитву за упокой прочитали. Быстро оделся и покинул птичник. Надо менять работу! Ну их всех к Петушкову, меня или окольцуют, или перьями облохматят. Обернув шею несколько раз шарфом, медленно побрёл через опустевшую площадь к своей тихой заводи на семнадцатом этаже. Разгулявшаяся позёмка мела пушистым хвостом по тротуарам, приплясывала на асфальте, скрывала опасные льдистые сюрпризы для невнимательных прохожих. Свежевыпавший снег своей белизной резал глаза не хуже хирургического скальпеля. Я, щурясь, смотрел на пушистые, снежно-шерстяные облака, лениво движущиеся друг к другу. Если ветер не разгонит это стадо небесных баранов, нас в ближайшее время ждёт транспортный коллапс. Доплёлся до остановки и заприметил двух невысоких девчонок с премилыми мордашками, переодетых в костюмы пузатых флисовых жаб. Они смешно подпрыгивали и были похожи на каких-то полузамороженных насекомых. — Молодой человек, купите билетик на «Лебединое озеро», — прискакав ко мне на тоненьких лапках, умоляющим голоском заканючила одна из них. — Не люблю я накрашенных мужиков в колготках, — честно ответил глазастой зеленушке. — У нас полнейшая непруха, даже пирожок не на что купить. А может, опера «Снегурочка»? — предложила вторая попрыгушка, смешно пританцовывая в уггах. — Девушки, я не выдержу такого культурного шока. Обычно мой громогласный храп идёт в дуэте с песней Леля и вызывает ступор у актёров. — Ну хотя бы в цирк, на представление «Ля Гушь», а то мы с голоду замёрзнем и помрём, пожа-алуйста. — И обе сложили руки в молитвенном жесте. — А может, наоборот: скоропостижная кончина, бесплатная заморозка и вечная молодость. — Девчонка звонко рассмеялась и помахала билетами. — Ладно уж, живите, холоднокровные! Беру два, чтобы помочь голодающим царевнам-лягушкам. — Положив прямоугольные листочки в портмоне, оставил сдачу на пирожки и направился к подъехавшей маршрутке. Домой добрался через полчаса с двумя огромными пакетами, доверху заполненными провиантом. По-быстрому стал раскладывать на полки всякие полезности и праздничные вкусности. Хотелось напиться чего-то горячего и лечебного. В кармане предупреждающе завибрировал телефон, и это было не к добру. Посмотрел на экран, тяжело вздохнул. Ёклмн! Четвёртый раз за три недели. Ну за что боженька меня так любит? Надел серое кашемировое пальто, подаренное сестрой, взял очки в тонкой чёрной оправе с обычными стёклами — это для солидности — и, забыв про своё недомогание, понёсся, как на пожар. По лестнице поднялся степенно, около входной двери нацепил на переносицу стёклышки, поздоровался с охраной. Два крупногабарита уже не спрашивали: «Куда?» Запомнили меня и смотрели с сочувствием. На втором этаже около кабинета с табличкой «1-А» стоял темноволосый, зеленоглазый худенький мальчишка, моя детская копия. Сейчас он был больше похож на маленького мангуста, готовящегося к прыжку, потому что около него вились и шипели, брызгая ядом, две мамаши-кобры. Я подошёл и положил руку Петьке на плечо, легонько постукивая пальцами, чтобы он успокоился. Почувствовал, как расслабляются детские плечики. — Добрый день, дамы, я — Герман Владиславович. Это мой племянник. Слушаю вас. — А ваш Петя опять… Терпел ябедничество и наговоры ровно две минуты. Затем попросил предъявить потерпевших, малого же послал за вещами. Из класса вышли Ниф-Ниф с разбитым носом и оторванным воротником от новогоднего костюма и братец Нуф-Нуф с поцарапанными щеками и подбородком. Я офигел от мощи нынешних свиноклассников, гордясь смелостью племяшки. Малой вылетел из класса ровно через минуту, в зимней шапке и ядовито-зелёном пуховике поверх костюма Ивана-царевича. По моей просьбе жирдяи пожали руку худосочному богатырю, и мы очень быстро покинули гимназию, чтобы не столкнуться с классным руководителем, которая мечтала избавиться от Пети Лягушкина со второго сентября. Домой шли в молчании. Хотел, чтобы кто-то осознал свою неправоту. Племяшка схватил меня за руку и старался идти в ногу. Дома уселся в большое мягкое кресло, а племяшка — на краешек дивана, прихватив лысого морщинистого кота. Это всё брат с невесткой, уговорили взять ненавидящего меня зверя довеском к сыну на время их командировки. Я бы этого монстра даже из переноски не вытаскивал, но он бы там месяц не протянул. В прошлой жизни это кошачье отродье, по всей вероятности, было сторожевым псом. Петька для него был самой большой ценностью в жизни. Мальчишке дозволялось всё: гладить, тискать, ронять на пол, носить в одной руке, как мягкую игрушку. Я же был покусан, поцарапан и не раз убит хищным взглядом наповал. Это тёмно-серое страшило с ушами-локаторами и двумя практически немигающими глазастыми изумрудами звали Ромео. Моё внутреннее чутьё подсказывало, что в родословной у него были Монтекки. Меня же приписали к семье Капулетти, а не Лягушкиных. Сейчас племянник держал его на руках и активно разглаживал гофрированный лоб злобному наблюдателю. — Пётр, ты обещал мне не драться, — сказал очень строго, делая вид, что жутко рассержен, на кота даже не смотрел. — У тебя же сегодня был утренник. Рассказывай. — Я не виноват, честное слово. — Малой подскочил с места, кот упал на пол и на полусогнутых лапах, гадёныш, пополз ко мне. — Я такой молодец, стих без запинки рассказал. Мы с Леной Пшёнкиной очень красиво станцевали. Потом долго кланялись, и нам все в зале хлопали.  — И-и-и, — понизил голос до рыка, схватил за шкирку кота, готовящегося к прыжку, и передал лысого хитрюгу в руки хозяина, — почему у второго богатыря лицо было расцарапано? Ты им что, паркет шлифовал? Петька тяжело вздохнул, но не сдался. — Когда мы стояли за кулисами, Голушкин и Куськин сказали, что я не царевич, а лягушачье отродье и скоро покроюсь слизью и бородавками. — Малой прищурил глаза точь-в-точь как его котяра. — Но я терпел, честно, и был спокоен, как ты учил. — Племяшка искал в моём лице одобрение, но я держал лицо и больше был похож на каменное изваяние. — Тогда он назвал мою маму жабой, и моё терпение порвалось на мелкие куски. Я стал настоящим зверем и защищал честь семьи Лягушкиных. Петька махал руками и гримасничал, а кот, улыбаясь, растягивал морщинистую шкуру, сидя на диванной подушке. Ну конечно, крысиный хвост, только тебя ему и не хватало в группу поддержки. Я бы тогда от этих змееподобных мамаш живым не ушёл. Мне с головой хватило практикантки-девчонки на прошлой неделе. Пришлось покупать презент за некорректное поведение, только непонятно чьё. Это ж надо было ей сказать после прочтения рассказа «Лягушка-путешественница», что у Лягушкиных нет мозгов. Она оговорилась, а весь класс смеялся. Я бы тоже обиделся на месте Петьки. Да у нас самая красивая часть тела — это, определённо, мозги. Вот ребёнок помозговал и сделал вывод, что будущая училка — невоспитанная и глупая. А в старости будет ещё и страшной, как ведьма из пряничного домика. Учеников она будет приглашать к себе, чтобы жарить в духовке и есть. Я всё уладил, извинился даже, но смотреть в эти выпученные рыбьи глаза, полные недовольства и раздражения, было, мягко говоря, неприятно. В моей школе молоденькие, прехорошенькие практикантки любили детей. Решил, что судебное разбирательство пора заканчивать, потому что горло уже стало гореть адским пламенем. Противоангинный ментоловый леденец, который я бросил в рот, не спасал. — Так, Пётр, выслушав твою оправдательную речь, объявляю приговор. — Племянник вытянулся по стойке смирно. Кот прилип к ноге мальчишки и был готов разделить страшную участь маленького хозяина. — За мужество, проявленное в неравном бою, и спасение чести нашей фамилии ты, Пётр Лягушкин, награждаешься походом в цирк! — Ура!!! — Мелкий запрыгал по комнате, обнимая очумевшего от крика кота. В цирк мы шли на завершающее представление этого года. Я практически выздоровел, но минус был в том, что второй день проводил в полном молчании. Голос как будто сначала прикрутили до минимума, а потом и вовсе подключили шикающие помехи. Зато Петька стал говорить намного медленнее и громче. Ребёнок почему-то решил, что, раз я онемел, значит, и глухота не за горами. Даже лысошкурый смотрел на меня временами обречённо, с большим сожалением. Это у кошек девять жизней, а людишки имеют на своём счету всего-навсего одну. На меня перестали охотиться и даже позволили насыпать корм в блюдце. Такая забота временных сожителей была приятна. В долгожданный день снег всё-таки нахлобучил белую пенную шапку на город. Детвора радовалась и визжала в каждом дворе. Старички и старушки охали и пыхтели, как паровые машины прошлого века. Водители рычали не хуже своих авто. Дорожники лезли в карман за крепким словцом, убирая тонны предновогоднего, свалившегося на их головы счастья. Мы всё рассчитали, предусмотрели пробки на дорогах и добрались вовремя. Чарующий и таинственный мир цирка принял нас в свои объятия. Было любопытно узнать, что же кроется под загадочным названием «Ля Гушь». И вот прозвучали фанфары, яркий свет заискрил по арене разноцветными огнями. Я не помню, любил ли в детстве бывать в цирке. Но сейчас почувствовал себя восторженным, ожидающим чуда мальчишкой. Чего здесь только не было: и аисты с хрупкой любопытной лягушкой, летающие под куполом в лучах прожекторов, и Черепаха со львом, готовым её катать и слушаться не хуже, чем наш Ромео Петьку. Даже теремок, в который лезли свинья, гусь, петух и собачки, переодетые в сказочных героев. Клоуны в лоскутных фраках веселили публику и вызвали на сцену детвору, которая отвечала на загадки. Петька оказался в числе приглашённых и блистал своей сообразительностью. — И последний вопрос, — прокричал толстый клоун, напоминающий жабу-рапуху. — Какая самая красивая часть моего тела? — Глаза! — Шкурка! — Лапки! — Хвостик! Из зала с разных сторон крикнули, что хвостик у головастиков только бывает, и клоун завертелся на месте юлой, ища свою потерянную часть тела. — Самое красивое в вас — моз-ги! — отчеканил племяшка. Мужчина почесал бутафорскую голову и поднял руку моего пацана, как это делает рефери на ринге. — Имя нашего победителя? — Микрофон опять оказался перед лицом малого. — Пётр Лягушкин! — И весь зал вместе с клоунами рухнул от смеха. Мальчишку подхватили две плечистые жабы и под аплодисменты пронесли по арене. Вручили большой леденец и зелёный воздушный шар. Петька светился ярче любого прожектора, а на сцену уже вылетела Баба-Яга. Она колдовала и жонглировала разными предметами. Иван-царевич загнал нечисть в большой полотняный сундук, который взорвался разноцветным конфетти. Парадом-алле заканчивалось всё это предновогоднее действо. В фойе мы накупили всякой праздничной мишуры и направились к выходу. — Молодой человек, вы стрелу уронили около гардеробной. — Одна из цирковых девчонок держала в руках пластмассовую светящуюся игрушку. — А вы Царевна–лягушка? — спросил её Петя. — Я скорее лягушка-путешественница Алина. Видел, как меня два аиста под куполом кружили? — И она весело подмигнула племяннику. — А мы тоже Лягушкины. Я Пётр, а это мой дядя Герман Владиславович, и мы сейчас идём в Макдональдс. Девушка заливисто рассмеялась. Я вынул из кармана пальто телефон и быстро набрал текст: «Голос потерял от восторга, но скоро найду. Алина, приглашаем вас на ужин в ресторан. Если вы не заняты и не против знакомства — номер телефона, пожалуйста». Девушка внимательно посмотрела сначала на Петьку, потом на меня и, тряхнув льняными кудряшками, сказала: — Не могу я отказать сразу двум царевичам. — Её пальчики запорхали, оставляя заветные цифры в моём телефоне. — Встретимся на болоте. — И точёная фигурка исчезла за массивной дверью. — Да-а, красивая, даже лучше Ленки Пшёнкиной. — Племянник с пониманием вздохнул, а потом добавил: — Ну чё, в Макдональдс-то пойдём? Я одобрительно махнул головой. Вот так решишь покинуть курятник, даже не подозревая, что в ближайшем болоте, возможно, тебя уже ждёт судьба. И я готов был прямо сейчас расцеловать тех замёрзших девчонок, продавших мне волшебные билеты в цирк.