Несколько лет из жизни Ремуса Люпина

      Засахаренные фрукты. Аккуратные квадратики изломанной шоколадной плитки. Свежайшая сдоба, щедро припорошенная белоснежной сахарной пудрой. На столе две чашки чая. За столом сидят двое. Один – благообразный старец с серебристой длинной бородой, одетый в изумрудно-зеленую мантию. На его длинном крючковатом носу – очки-половинки, из-под очков удивительно ясные голубые глаза смотрят одновременно с хитринкой и грустью. Второй – потрепанный жизнью мужчина. Ему нет еще и сорока, но в иные моменты можно дать все пятьдесят. Его линялая серо-коричневая мантия испещрена заплатками, его вельветовый пиджак выглядит почти неприлично изношенным. Его лицо наискось пересекают два глубоких шрама. Он отмечен луной, и временами это видно в его глазах: тусклый и погасший взгляд вдруг, без видимой причины, становится необыкновенно отчетливым, отливающим желтизной.       – И еще вот что, Ремус, – говорит старик очень мягко и неторопливо. – У меня есть новости от Сириуса.       Тот, кого он назвал Ремусом, вскидывает поникшую голову. Взволнованность, отобразившаяся на его лице, будто обладает омолаживающим эффектом. Сейчас он похож на мальчишку. На очень встревоженного мальчишку, которого по недоразумению обрядили в это нелепое тряпье, напоминающее одежду пожилого сельского учителя.       – Хорошие новости, – добавляет старик и с наслаждением делает глоток чая, затем пробует на вкус выуженную из вазочки конфету, жмурится.       Ремус Люпин почти ненавидит его в этот момент, но сейчас, как и всегда, не смеет торопить и обнаружить всю полноту своих чувств. Сейчас он не только выглядит, он и чувствует себя пятнадцатилетним, как будто директор школы вызвал его к себе и намерен отчитать. Привычная в этом месте и с этим человеком робость, как и всегда, заставляет его быть почтительным и вежливым… Префектом – сказал бы Сириус с издевательской усмешкой.       – Профессор?.. – осторожно переспрашивает Люпин, когда пауза уж слишком затягивается. Уж не впал ли старик в маразм? Вот сейчас он очнется от своей конфетной задумчивости, и окажется, что просто заговорился, и никаких известий от Сириуса в виду не имел.       – Нда… Сириус, – напоминает себе старик, вопреки опасениям бывшего своего ученика. – Новости хорошие… но не вполне.       Он снова замолкает и еще раз отпивает из чашки, только после этого возвращая ее на блюдце. Ремус смотрит на него волком. Ему кажется, что если Дамблдор заставит его ждать вестей еще хоть минуту, придется броситься через стол и перегрызть старику горло.       – Ну почему же ты не хочешь угоститься, Ремус? – опять уходит в сторону Дамблдор.       И Люпин берет кусок шоколада, понимая, что должен пойти на уступки и отдать дань бессмысленному гостеприимству, иначе его будут мучить неведеньем, пожалуй, до ночи.       – Благодарю, профессор, – с терпеливой вежливостью отзывается он.       Дамблдор с улыбкой кивает:       – Я знал, что ты его любишь. Шоколад, я имею в виду, – замечает он при виде того, как замирает Люпин, немного не донеся лакомство до рта. – Нда… Я все никак не подступлюсь.       «Это я заметил…» – думает Ремус и ему кажется, что старик прочел его мысль.       – Сириус вернулся в Англию, – выдает вдруг Дамблдор контрольный выстрел без всякой подготовки, и Ремус ощущает, что нервы его натягиваются, как струны. Он стоически молчит, пожирая старика горящими глазами. Шоколад тает на языке, обволакивает небо знакомой утешительной сладостью, даже в такую минуту действуя как успокоительное зелье.       – Он обосновался у себя, на площади Гриммо. Если тебе это интересно. О, не беспокойся, дом под надежной защитой, – заверяет старик, излучая уверенность и спокойствие, так что волнение Ремуса по поводу безумия такого поступка как рукой снимает. – Самой надежной. И ему ничто не угрожает. Сириусу, я имею в виду. Не дому. Ничто, кроме одиночества и, боюсь, сумасшествия. Азкабан подействовал на него разрушительно, но, надеюсь, это поправимо. Пока что он похож на руины прекрасного особняка… Сириус, я имею в виду, не дом… и не Азкабан. Так вот. Я долго думал, имею ли право просить тебя об этом, разумна ли такая просьба. Но, в любом случае, ты лучше подойдешь на эту роль, чем кто-либо другой. Я знаю, время и долгая разлука могут быть беспощадны даже к очень крепким дружеским чувствам. Я знаю, что ты не навещал его в Азкабане…              – По вашему совету, – перебивает вдруг Люпин неожиданно резко.       – Да, да… – соглашается Дамблдор. – Это была моя ошибка. Мы все ошибались. К сожалению… или к счастью. И я не знаю, как искупить свою вину.       – Что было, то было, – бессмысленно, ненужно изрекает Люпин, пожимая плечами.       – Да, да, – задумчиво бормочет Дамблдор. – А чего не было, того не… И ведь в том-то и дело, – он силится улыбнуться, но улыбка выходит кривая и болезненная, до такой степени, что Ремусу становится жаль старика, и он неохотно добавляет:       – Меня в любом случае не пустили бы. Ведь, честно говоря, я пытался проигнорировать ваши советы, – признается он. – Но строгость режима была не такова, чтобы это было возможно.              – В самом деле? Я этого не знал… – вроде бы удивляется Дамблдор, заставляя Ремуса задуматься о том, насколько искренним было это утверждение, и чего именно оно касалось: попытки наплевать на авторитетные советы директора Хогвартса или особенностей содержания азкабанского узника, о котором шла речь.                     – Сириусу нельзя показываться на улице, – продолжает Дамблдор прерванную мысль. – Мне удалось его в этом убедить, – он усмехается содному ему свойственным лукавством. – И далось это непросто. Уж поверь!       Ремус верит и с пониманием, одними глазами улыбается в ответ. О! Он очень живо представляет себе этот разговор. В лицах. Он прямо видит размахивающего руками Мягколапа, вышагивающего по комнате кругами и бесконечно отнекивающегося, упирающегося, восклицающего…       – Но, запертый в четырех стенах, он полностью предоставлен сам себе, своим мрачным мыслям и воспоминаниям, – продолжает Дамблдор, прерывая захватившую Ремуса фантазию. – И я боюсь, как бы это не оказалось хуже тюремного заключения. Я ломаю голову, как добиться оправдания для Сириуса, но пока безрезультатно. Уверяю тебя, Ремус, я приложу к этому усилия, но до тех пор… До тех пор ему нужно хоть какое-то общество. Ты мог бы…       – Почему он не связался со мной сам? – перебивает его Ремус.       – Я запретил ему, – хмурится Дамблдор и прячет глаза. – Это слишком опасно.       Ремус прикусывает губу. Он знает, что старик прав. Но все же… Это так не похоже на Сириуса – принимать во внимание опасность.       – Когда я могу его увидеть? – спрашивает он напрямую, отринув уловки и обходные пути.       – Сегодня вечером, – Дамблдор поднимает на него настороженный, испытующий взгляд. – Если только захочешь.              Последний раз Ремус видел Сириуса около года назад. И самым отчетливым воспоминанием, которое тот о себе оставил, были глубокие шрамы собачьих укусов на шее и плече. Последний раз они разговаривали в Визжащей хижине. А потом была луна, и боль, и немота пополам с криком и воем, и Сириус, цеплявшийся за него изо всех сил, пытавшийся убедить волка в отсутствии у него полнолунных прав. Дальше – черный провал. И вот теперь, год спустя, он объявляется в Англии и не дает о себе знать, первым делом выйдя на старика. Что это? Месть за годы молчания? Месть за нежелание разобраться, понять, поговорить?.. Стечение обстоятельств? Равнодушие?              Слой за слоем преодолевая защитные барьеры и замыкая позади образовавшиеся в них прорехи, Ремус испытывал всю полноту чувств человека, проникающего в хранилище Гринготтса. Сириуса охраняли с таким усердием, как будто он был главным достоянием магического мира. Ремус мог быть спокоен. Дамблдор не соврал. И если только Блэк не выкинет какую-нибудь глупость (а он может!), то он и в самом деле в безопасности. Настолько, насколько в эти дни вообще можно принимать всерьез такую зыбкую категорию.              В доме было тихо и темно. Пахло плесенью, затхлостью и пылью. Над всем витал дух необитаемости и заброшенности. Ни шороха, ни скрипа. Звук собственных шагов настораживал.       – Сириус! – решился позвать Люпин и прислушался. – Сириус! Ты где?       Никто не отвечал, и он вздохнул, осознав, что надолго задержал дыхание после вторжения в колючую тишину, и двинулся дальше при слабом свете, излучаемом волшебной палочкой. Под ногами захрустело разбитое стекло, он споткнулся обо что-то и чуть было не упал, вовремя ухватившись за перила лестницы. Зашевелились портреты, сопровождавшие подъем наверх.       – Кто это?! Кто здесь шастает?! Покажись! – послышался озлобленный немолодой женский голос из рамы, и Люпин поспешно приглушил свет.              Пустые комнаты первого этажа встречали его тишиной, за которой ощущалась затаенная злоба. Дом отвергал, выталкивал.       Второй этаж. Смутное волнение зашевелилось в крови. Предчувствие? Или предостережение всех пяти чувств, резко обострившихся? Ремус толкнул первую по коридору дверь. Запах псины ударил в нос чуть раньше, чем Люпин услышал стремительно приблизившееся рычание, за мгновение до того, как черная тень метнулась из самого темного угла, сбила его с ног, обернувшись здоровенным лохматым псом и, придавив лапами плечи, принялась отчаянно лизать в лицо широким горячим гладким языком, радостно скуля, повизгивая, не давая подняться, не обращая внимания на протесты.       Люпин то отбивался, со смехом облегчения пытаясь спихнуть с себя собаку, то тянул ее к себе за мощную холку, трепал за уши, гладил по лобастой башке, по наглой слюнявой морде.       – Мягколап... ну хватит... хватит... – взмолился он. – Ты меня уже всего извалял. Прекрати, Пэдс! Пусти!              Лапы обернулись руками, морда – изможденным, порядком постаревшим, пугающе чужим лицом Сириуса, с диковато блестящими глазами. Сириус порывисто обнял его, теперь по-человечески, и Ремус ощутил, каким тощим стало это некогда тренированное квиддичное тело.       До боли знакомый лающий смех сотряс тишину дома:       – ЛУНИ! Старый хрен Луни! Смотри-ка, какой ты стал! А я! Ха-ха! Представляю, как бы поржали мы в Хоге, показал бы нам кто нас таких!       – Да уж… – невесело отозвался Ремус, и Сириус, видимо, только теперь осознав смысл собственных слов, разом как-то прижух.       – Ты откуда взялся, как меня нашел? – спросил он, вставая с пола и протягивая Ремусу руку.       – Дамблдор, – коротко ответил Люпин, поднимаясь на ноги и кое-как отряхиваясь от пыли, которую успел собрать на себя.       – Не, ты скажи, он нормальный?! Нормальный?! – Сириус набросил на голое после трансформации тело черный просторный халат, резким порывистым движением запахнул полы, дернул, затягивая пояс. – Мне же ни полслова про это! Я понятия не имел! И не ждал! – восклицал Сириус, все еще глядя наЛюпина такими глазами, будто тот только что вырос из-под земли или с неба свалился. – А ведь я его про тебя спрашивал… Просил. «Не могу ничего обещать…», «Не представляю, где его найти…», «Не знаю, куда он запропастился…».       Ремус опустил глаза, неловко перетаптываясь с ноги на ногу, и Сириус, только лишь бегло глянув на него, вмиг окрысился:       – Ладно, не хочешь – не говори. Я не настаиваю. Я привык, что мне теперь никто ничего не говорит.       – Да я не…       – Все-все, проехали, – Сириус отошел к окну, за которым клубился белый непроглядный туман, и стал пялиться в этот молочный дым.       - Сириус, - умоляющим голосом воззвал к нему Люпин. – Я не… – он пораженчески вздохнул. – Ладно. Вервольфы. Глупая миссия. Я, вроде как, прибился к стае и должен был попытаться перетянуть их на нашу сторону. Абсолютно, безоговорочно безнадежно. Но старика заклинило на этой идее – мы должны дать им шанс.       Сириус глянул на него мрачно, но уже не враждебно:       – Идиотизм, – выплюнул он. – Ты мог погибнуть из-за какой-то блажи! Только для того, чтобы этим животным *дали шанс*!       – Я такое же животное, Пэдс, – напомнил Ремус, беспомощно улыбнувшись.       – Извини… – стушевался Сириус. – Я не то хотел сказать. Ну ты же понимаешь. Черт… Отвык разговаривать.       – За год так и не привык? – Ремус украдкой разглядывал его, отслеживая прежние черты и повадки в незнакомом, чужом.       – Да почти без практики, знаешь ли, – Сириус совершенно по-школьному почесал шею. – С общением выходит не очень, когда повсюду развешаны твои улыбчивые фотки, и не хочешь, чтобы тебя узнали фанаты.       Ремус устало привалился к стене. Мебели в комнате не было, а его просто ноги не держали.       – Чаем не угостишь? – попросил он.       – Чаем?.. – растерянно переспросил Сириус, которого как будто, застали врасплох. – Не знаю… Надо позвать Кричера… – пробормотал он неуверенно.       – Не знаешь, есть ли у тебя в доме чай? – удивился Ремус. – Стакан воды?..       – Кричер! – рявкнулБлэк во всю глотку, так, что Люпин вздрогнул. – Где тебя носит, твою мать?!       Никто не отзывался и не появлялся.       – Я убью его! – прорычал Блэк. – Вечно шляется не пойми где, вынюхивает чего-то, шныряет по дому, как привидение, а когда нужен… Я убью его!       – Это неконструктивно, – дипломатично заметил Ремус. – Лучше покажи мне, где у тебя кухня. Ну, знаешь, такая комната, где готовят еду? Сириус, ты говоришь по-английски?.. Кух-ня.       – Ты будешь сам заваривать чай? – поинтересовался Сириус таким тоном, будто Ремус выкинул идею переплыть Атлантику или слетать на Луну на метле.       – Ну… Если ты не вспомнишь о долге гостеприимства, то да, очевидно… – отозвался Люпин. – Я бы обнаглел настолько, что попросил бы у тебя какой-нибудь еды, но, полагаю, это бессмысленно.       – Чертовски верное предположение, – заметил Сириус, подмигнув. – Идем… искать кухню.              Они так и пробирались по дому в полумраке. Ремусу казалось, что он вор, взломавший замок и шастающий тут без спросу. Что характерно, выглядело так, будто Сириус чувствует примерно то же самое – такой неуверенной была походка Блэка. А, может, он так привык прятаться в собачьем облике, что теперь не очень получалось ходить на своих двоих?       На кухне отыскался потускневший от времени, захватанный подсвечник, и Ремус, которому порядком надоело освещать себе путь волшебной палочкой, с радостью им воспользовался. Он нашел жестянку эрл грея, нарезанный лимон, начинавший подсыхать в блюдце, сахарницу, из которой еще можно было что-то извлечь, но, как и ожидал, ничего съестного сверх этого на пыльных полках не завалялось.       На кухне был стол, но не на чем было сидеть, и они все же прошли в темную столовую.       – Как ты здесь живешь? Ты вообще ешь что-нибудь? – спросил Ремус, пошарив в кармане и выложив на стол между ними плитку шоколада.       – Иногда… – рассеянно отозвался Сириус, с интересом следя за действиями Люпина, составлявшего с подноса чашки.       Блэк уселся во главе стола, но все равно выглядел, как бедный родственник, неуверенно позвякивая почерневшей серебряной ложечкой.       Аромат чая, струившийся от чашек, создавал легкий намек на уют. Сириус с радостью согласился разделить с Ремусом скромную трапезу и, судя по тому, с какой жадностью Блэк запихивал в рот куски шоколада, домовик Кричер морил его голодом. Причем давно. А, может, Сириус просто забывал, что хотя бы иногда нужно питаться.       – Значит, ты больше не в Хоге? – спросил он с набитым ртом.       Ремус помотал головой.       – Слишком опасно и безответственно после того, что… И потом, я надеялся, ты выйдешь на меня. Думал, если я буду подальше от Гарри, за мной не станут особо следить, и это будет проще. Помыкался некоторое время то тут, то там. А потом Дамблдор всплыл с этим заданием. Ну и… Ты, конечно, в курсе насчет Ордена?       – Ага… – со странным раздражением отозвался Сириус. – ЭТО мне рассказали. Но я вне круга доверия, так надо понимать, – он раздраженно дернул плечом. – Меня ни во что не посвящают, ни на что не отряжают, торчу тут, как… старикана заклинило на моей безопасности, будто я какая-то августейшая особа. На кой черт мне свобода, если я не могу ею пользоваться, Луни?! Скажи на милость?!       – Сириус… Ты же сам понимаешь, – замялся Ремус, зная наперед, что любые увещевания и предостережения совершенно бессмысленны. – Стоит кому-нибудь тебя увидеть, узнать…       – ЕЩЕ ОДИН ТУДА ЖЕ! Ну зашибись! Луни! Это вообще ты?! – взорвался Блэк.       Люпин вздохнул и не прокомментировал этот злобный выкрик, потом заметил:       – Если тебя это успокоит, я, можно сказать, тоже не при делах. Не знаю, что на уме у Дамблдора… вряд ли он бережет меня для чего-то стоящего, и эта затея с оборотнями… Меня не покидает ощущение, что он отрядил меня туда, чтобы только чем-то занять, дать почувствовать свою нужность. Ведь не мог же он, в самом деле, верить в то, что из этого что-нибудь выйдет.       **       Стая оборотней, возглавляемая ФенриромГрейбеком, обосновалась на севере Шотландии в системе пещер, кое-как приспособленных для жизни. Ремуса вывело на них чутье. Но пришлось месяца три прожить в стае, почти одичав, прежде чем удалось встретиться с вожаком       Ремус старался не сосредоточиваться на той смутной внутренней дрожи, на страхе пополам с ненавистью, которые вызывало в нем это… существо, сломавшее его жизнь, покалечившее его личность, навсегда перечеркнувшее даже возможность счастливого будущего.                     Фенрир расхаживал перед ним по своим «покоям», и сейчас, в человеческом облике, в нем было больше волчьего, хищного. Пегие волосы, даже на вид жесткие, походили на шерсть, и линия их роста начиналась очень низко над бровями. В глазах непроходящая полнолунная желтизна. Не зубы, а клыки: острые, темные, коричневатые.              Широко распахнутый ворот открывал поросшее шерстью тело. Вместо ногтей на руках какие-то роговые наросты – скорее уж когти.       – А что оно нам дало, твое Министерство? Драконовские законы? Притеснения? – говорил он низким голосом, налегая на каждую «р».       – Я не Министерство… – мягко заметил Люпин, отходя к стене и тем самым бессознательно прикрывая спину.       – Да уж вижу, – презрительно усмехнулся вожак. – Ты не Министерство. Ты просто глупый самонадеянный щенок, который думает, что может указывать МНЕ и моей стае… И от тебя за версту несет недотраханностью. Вот что бывает, когда отбиваешься от своих… Ремус Люпин. И ты еще смеешь тыкать в меня своими жалкими недоделанными указаниями!       – Я пришел не с указаниями. Я пришел с предложениями, – уточнил Ремус, с раздражением ощутив, как сильно смутили его последние слова Фенрира. – И к Министерству они не имеют никакого отношения. Профессор Дамблдор предлагает вам заключить союз.       – Мы не заключаем союзов, мы не подчиняемся никому и не следуем ничьим законам, кроме законов нашей стаи. Людям плевать на нас. Ну так и нам плевать на людей, – с безапелляционной резкостью обрубил его Грейбек. – Мы свободны и не позволим посадить себя на цепь.       – Речь не идет о цепях, – убеждал его Люпин, уже понимая, что любые увещевания напрасны. – Только об обещании не оказывать содействия Темному Лорду. Только об этом.       – Вервольфы не дают обещаний. Это человеческие побрякушки, щенок, – презрительно фыркнул Фернир. – Ты слишком долго жил среди людей, ты привык пресмыкаться перед ними и прогибать спину.       – Я ни перед кем не пресмыкаюсь, – с достоинством ответил Ремус. – Я просто не хочу жить, как животное.       – Но ты и есть животное, щенок, только жалкое, забитое и запуганное – волк в зоопарке. Видал таких? – насмешливо вылюнулГрейбек. – Ты позорище, Люпин, и твои хозяева презирают тебя. Ты сам об этом знаешь. Так вот что я тебе скажу: плевал я на предложения старого хрыча. Но у меня есть предложение к тебе, – он сощурил свои желтые глаза и впился ими в Ремуса, как будто намеревался загипнотизировать. – Присоединяйся к нам, пока не поздно. Ты будешь принят в стаю, ты будешь равным среди равных. Знаешь, в чем твоя беда? Тебя просто некому покрыть, щенок, – сообщил он вдруг совершенно запросто.       – Я попросил бы!.. – попытался возмутиться Ремус.       – О, ты попросишь! – издевательски заверил Грейбек. – Ты будешь просить меня, умолять делать это снова и снова, и глубже, и сильнее.              Фенрир теперь подошел совсем близко и со злой насмешкой смотрел сверху вниз на сидящего в старом разваливающемся кресле Люпина.Ремус решился было принять вызов и поднялся на ноги, но вожак толкнул его, без каких-либо видимых усилий сбил с ног и заставил довольно жалко шлепнуться на место. Ремус не рискнул подняться снова. Он впал в какое-то отупение, диковато следя за тем, как грубые, будто покрытые наждачной бумагой, а не кожей, пальцы Грейбека расстегивают ширинку потертых кожаных штанов.       – Обслужишь меня, щенок? – спросил вожак таким тоном, как будто делал Ремусу одолжение.       Луна была совсем близко, низко, почти идеально круглая, почти видимая, ощутимая каждой ноющей костью. Ремус вдруг отчетливо почувствовал острый запах собственного давно не мытого тела, запах зверя, уже рвущийся наружу из-под запаха неопрятного человека, и неожиданный, ненужный здесь, совершенно лишний сейчас запах возбуждения. Перед ним был вожак, снизошедший до самого жалкого члена своей стаи, требовавший свою законную долю добычи, требовавший утверждения своего статуса.                     – Ты спятил, Фенрир… – едва слышно пробормотал Люпин, опуская глаза и ненавидя себя за то, что сдался вот так, совсем без борьбы. Потому что он уже знал, что сдался, и эта последняя попытка отогнать волка в сторону – не более чем самообман.       – Не хами мне, – беззлобно рыкнул Фенрир, прихватывая Ремуса за подбородок. – Или у тебя в башке помутилось от счастья? Давай, покажи мне, чему тебя научили сопливые двуногие. И, смотри мне, чтобы без шуток. Открывай рот. Ну!              Ремус закрыл глаза, но у него не оставалось ни малейших иллюзий на счет того, что именно скользило сейчас от одного уголка его рта к другому, давило, размыкая губы, челюсти, проникая внутрь, заставляя задержать дыхание из-за отвратительного резкого запаха, ударившего в ноздри, запаха, который не мог, не должен был посылать в пах Ремуса Люпина такие скотские импульсы, который мог рассчитывать разве что на Луни, снова выползавшего из своего укрытия, показывавшего желтые клыки, сладострастно и жарко дыша.       Ремус подавился: Фенрир беспардонно толкался ему в самую глотку. Вожак даже не подумал дать ему передышку. Вязкая слюна обильно стекала по подбородку, капала на грудь, на колени. Унизительные хлюпающие звуки усиливались под сводами пещеры. Щеки Ремуса пошли алыми пятнами. Он почти не мог дышать. У него предобморочно кружилась голова, и, если бы Грейбэк не вцепился ему в волосы на затылке, направляя движение и задавая нужный ритм, Ремус, пожалуй, давно бы сполз на пол.              Неожиданно, прежде чем Люпин успел потерять сознание от недостатка кислорода, его рот оказался свободным, и Ремус принялся шумно, жадно глотать воздух, уже не заботясь о том, какое зрелище сейчас собой представляет.       – Ну, сосешь ты хреново, – припечатал Фенрир. – Давай, встань по-собачьи, посмотрим, что умеешь делать задницей.       Постфактум, анализируя случившееся, Люпин никак не мог поверить собственным воспоминаниям, но они были беспощадно отчетливы – он в самом деле пытался раздеться. Даже не получив указаний. Но, видимо, вожаку надоело дожидаться, пока эти вялые копошения увенчаются успехом, и он попросту разодрал когтистыми лапами хлипкую ткань поношенных Ремусовых брюк и нижнего белья, торопливо пристраиваясь сзади.       Ремус не помнил, было ли ему больно. К тому моменту все тело уже ныло, отвечая на зов луны, и вряд ли боль проникновения была бы заметна на фоне этих резких, скручивающих в бараний рог спазмов. Ремус помнил дрожь, похотливую дрожь животного возбуждения, отвратительного наслаждения. Впервые в жизни он действительно *подставлялся*, подкладывался под хозяина стаи, своего хозяина, прогибался, толкался навстречу, рычал, неудовлетворенный силой резких толчков, подвывал, вскидывая голову. В нем оставалось все меньше человека, все больше волка. Волк никогда не захватывал его с такой полнотой.              **              Чай закончился. Безопасные темы для разговора в первый день после встречи – тоже. Судя по ощущениям, стояла глубокая ночь. Ремус не решался заговорить о ночевке и был рад, когда Сириус сам поднял этот вопрос, осторожно, будто ступая по битому стеклу:       – Побудешь у меня еще? Я понимаю, не дом, а черт знает что. Но мы так долго не виделись, я столько должен тебе всего рассказать, объяснить. Я бы прямо сейчас, но не могу собрать мысли в кучу – расползаются, как тараканы. Останешься до завтра?       Ремус кивнул:       – Конечно. Если ты не против.       – Я против? Рехнулся? Я скоро выть начну от одиночества! – признался Сириус. – Понимаю, что прошу слишком многого, но, может, поживешь здесь какое-то время? Знаю, в быту я не подарок. Помню, что ты клялся больше ни за что и никогда не оставаться со мной под одной крышей. Да-да, Луни, не смотри на меня так, я, может, и чокнутый после отсидки, но это я отлично помню. Я… Я… Прошу тебя. Очень. Пожалуйста, – он запинался на каждом слове, и взгляд его был взглядом побитой собаки.       – Сириус, к чему столько пафоса? Я рад буду, – улыбнулся Ремус, не без скрытого садизма насладившись этим зрелищем. – К тому же, я сейчас все равно что бездомный. Только что оттуда и еще не успел подыскать жилье.       – Отлично. Можешь не беспокоиться, я возьму с тебя самую умеренную плату за постой, – расслабился Сириус и почти что стал собой прежним с этим шкодным выражением на постаревшем лице. – Свободных комнат у нас до черта, сэр. Не поверите, все жильцы съехали!!! – рекламировал он. – Идем, подыщем что-нибудь.              Они шли по коридору второго этажа, и перед каждой дверью Сириус изрекал тихое «Не советую», до тех пор, пока Ремус не попросил его помолчать, потому что, следуя советам Сириуса, он от безысходности вынужден будет заночевать где-нибудь на лестнице. В конце концов, Люпин остановился на довольно, но не чрезмерно просторной комнате с широким камином и огромной кроватью с витыми столбиками по всем четырем углам. На стене, заклеенной поблекшими постерами с изображениями панк-групп и квиддичных команд, криво болтался знакомый темно-бордовый вымпел, на котором золотом горела надпись «Гриффиндор». В углу у окна в кучу были свалены книги, коробки, обломки игрушек, здоровенный арбалет, скелет покалеченного велосипеда, старая, порядком потрепанная метла, какое-то запылившееся, изъеденное молью линялое тряпье.       Сириус стоял в дверях, как будто не решаясь переступить порог.       – Это ужасно… – похоронным голосом проговорил он.       – Твоя бывшая комната? – тихо спросил Ремус, испытывая жуткую неловкость.       Сириус кивнул.       – Могу я выбрать ее?..              **              Бытовая магия никогда не была его коньком. Но браться за такой бедлам маггловскими методами – просто руки опускались. Ремус кое-как расчистил кровать, задыхаясь в поднявшихся облаках пыли, чихая и кашляя, с остальным решил пока повременить – слишком устал физически и душевно, слишком много напряжения и самоконтроля, слишком много непрошенных воспоминаний и беспочвенных надежд. Он сидел, ссутулившись, под обветшалым пологом и усталым бессмысленным взглядом обводил беспорядочно сваленные в углу реликвии сириусова прошлого. Опустился перед ними на колени, неуверенно протянув длиннопалую кисть, выудил из завала узкую полосатую змейку – старый гриффиндорский галстук. Ремус закрыл глаза, пальцы скользнули по отсыревшему шелку, нос потянул пыльный воздух, тщетно силясь уловить знакомые запахи школы. Воспоминания ударили в голову, как доброе вино.              – Дай сюда руки… ну дай. Ремус… – тихий смешок.       – Спятил? Ты спятил?.. – испуганный шепот.       – Не будь занудой, ну… Лууууниии… Вот умница. Хороший послушный волк. Вот такой мне нравится.       Запястья Люпина плотно стягивает полосатая шелковая ткань, узел фиксирует руки у спинки кровати.       – Ты бы мне еще рот заткнул… – Ремус чувствует, что дыхание сбилось, что семнадцатилетнее сердце ухает в груди едва ли не с ужасом, но все тело – вот незадача! – кажется, полностью с происходящим согласно.       – И заткну… Хочешь? У нас есть еще один галстук.       – Нет! – поспешно отвечает Луни, слишком отчетливо представляя себе, как будет слюнявить языком шелковый кляп, и как отвратно будут подступать рвотные позывы.       – Нееет?.. Луни не хочет?.. – смешок за спиной, Сириус невидим, но ощутим – он жмется, трется о ремусову спину, о ягодицы, о бедра. Ремус облизывает пересохшие губы и, стараясь не привлекать внимания к своим копошениям, пытается устроиться поудобней. Это не так-то просто, когда стоишь на коленях, с запястьями, примотанными к столбику кровати. Пальцы Сириуса вскальзывают меж ягодиц, пристраивая сперва волшебную палочку, затем…       – Постой!.. – Ремус задыхается от возбуждения.       – Луууни… – в голосе Пэдса звучит упрек и нетерпение. – Ну сколько можно… Шшш… Ты же знаешь, будет хорошо… тебе понравится…              Ремус роняет галстук на пол и тяжело, прерывисто вздыхает. Он проводит ладонью по лицу. Нет даже призрака знакомых школьных запахов. Все в прошлом.       Ремус спал плохо, тревожно, долго ворочался, засыпая, а потом всю ночь подскакивал, будто его ледяной водой окатили, и сидел на кровати, затаившись и чутко прислушиваясь к ночным шорохам и скрипам. Дом таил свою злобу, дом безмолвно восставал против него.       Не почувствовав от сна никакого облегчения или отдохновения, Ремус поднялся в сером жиденьком утреннем свете, не особо представляя, чем занять день. Хотелось дать себе передышку. Хотя бы ненадолго. Сейчас у него, по крайней мере, была крыша над головой, был тот, о ком можно заботиться, и кто мог разделить его одиночество.              Очень скоро выяснилось, что заботиться о Сириусе не так-то просто. Он изменился, и не в лучшую сторону. Бесноватый инфантилизм никуда не делся. Сириус был все тем же саженцем-переростком, отказывавшимся повзрослеть годам вопреки. Он был по-подростковому импульсивен, сохранил склонность к необдуманным поступкам, не расстался с пресловутым юношеским максимализмом и совершенно пубертатным приступам обидчивости и вспыльчивости. Но в нем больше не было веселости, того безбашенного и легкости прежних дней, не было радости жизни, а если она и пыталась просочиться сквозь наслоения мрачности, то Сириус не давал ей шанса, тут же запихивая обратно в темный чулан, будто спохватываясь, будто одергивая себя, будто бы запрещая себе жить.              Он мог часами молчать, уставившись в одну точку. Он слишком часто и помногу налегал на спиртное. Он не давал к себе приблизиться, растормошить себя.       Ремус решил, что ему нужно время, что он отойдет, оттает, что его не нужно дергать и торопить с этим. Но пока Пэдс оттаивал, компанией он был малоприятной. Ремус поймал себя на мысли, что избегает старого друга. Он постоянно искал предлоги, чтобы слинять из дома. Он знал, что, возвратившись, застанет всю ту же удручающую картину: затворника-Сириуса, уныло сидящего в кресле у погасшего камина в гостиной, либо восседающего во главе кухонного стола за бутылкой огневиски, либо дрыхнущего беспробудно, накрывшись одеялом с головой.                                   Ремусу всегда хотелось побывать в доме Сириуса. Раньше об этом не могло быть и речи. Теперь же обстоятельства к экскурсии не располагали. Сириус нарочито презрительно отзывался о фамильном гнезде и явно не был намерен посвящать Ремуса в историю интерьеров и подробности обстановки. Пришлось понемногу проводить самостоятельные исследования этого мрачного, запущенного и местами небезопасного строения.       Ремусу всегда казалось, что демонстративные выпады Сириуса в адрес семьи и всего, что имеет к ней пусть даже косвенное отношение – это только рисовка. Что за ней? Скрытая боль? Одинокое детство? Отчаяние недолюбленного мальчика? Он ни за что не решился бы спросить. Сириус уничтожил бы его за такие разговоры.                     Как бы то ни было, дом необходимо было осмотреть самым тщательным образом, коль скоро из него предстояло сделать по возможности надежный и беспроблемный для проживания штаб Ордена. Сириус, правда, совсем не стремился внести в это свою лепту. С тех пор, как рухнули его надежды на то, что Дамблдор позволит Гарри провести с ним летние каникулы, Блэк впал в молчаливое озлобление и отказывался хоть как-то помочь в расчистке дома.              Уже через неделю после вторжения на его территорию чужаков – конопатого рыжеволосого семейства Уизли в полном составе, – он, кажется, уже жалел о предложении предоставить под штаб свою берлогу. Его явно раздражали наводнившие дом многочисленные отпрыски Молли и Артура, как, впрочем, и деловитая серьезность уже успевших неоднократно наведаться членов Ордена, которые не давали себе труда хоть раз сделикатничать на счет пребывания Блэка не у дел. Так что, когда Сириус не сидел апатично в самом темном углу самой пустой комнаты дома, которую на тот момент можно было найти, он тратил время на грызню с Молли. Эта деятельная, постоянно чем-то озабоченная и на кого-то рассерженная толстушка, вечно настороже в ожидании очередного сюрприза от егозливых сыновей-близнецов, к немалой радости Сириуса, необыкновенно легко покупалась на его откровенные провокации. При этом она не раз лупилаБлэку прямо в лицо правду-матку о своем недовольстве его бездельем, и Люпин сбился с ног, ежечасно сглаживая готовые вспыхнуть конфликты, пытаясь хоть как-то расшевелить Сириуса и пристроить его к общему делу.                     – Ты в курсе, что в большой зеленой комнате завелся боггарт?       – «Большая зеленая комната» – это кабинет моего отца, и я никогда туда не захожу, так что мне плевать.       – Никогда туда не заходишь? Отважный Мягколап прячется от боггартов?       – Мне бояться боггартов?! Я двенадцать лет проторчал в Азкабане бок о бок с сотней дементоров! Мне бояться боггарта?! И если хочешь знать, он ровесник этого дома… наверное. Сколько себя помню, он всегда там был. Когда я был маленьким и плохо себя вел, меня водили к нему на свидания.       – И какой образ он принимал?       – Не твое дело… Ориона.       – Твоего отца?!       – Нет, твоего! И матери. Иногда.              Ремус смущенно помолчал, и, маскируя неловкость, которую ощущал после невольно допущенной бестактности, вернулся к своим внушениям:              – Отлично, разобрался бы хоть с докси в портьерах собственной спальни.       – Мне не мешает, – огрызнулся Сириус.       – Хорошо, я сам, – вздохнув, сдался Ремус.       – Люпин! Ты не обязан здесь убираться! Ты что, мать твою, домашний эльф?! – взорвался вдруг Сириус.       – Нет, просто не хочу жить в грязи, – спокойно ответил ему Ремус.       – Ты здесь не живешь, – не в первый раз напомнил Сириус. – Ты здесь гостишь изредка. Это я вынужден тут торчать, как долбанный сторожевой пес. Торчать и бездействовать.       – Так и займись делом, – тоже не выдержал Ремус, в голосе которого теперь явственно звучало давно подавляемое раздражение, – вместо того чтобы жалеть себя и протирать штаны над воспоминаниями, которые ранят.       – Ничерта меня не ранит! – рявкнул Сириус.       – Ага, потому ты так и ненавидишь этот дом, Сириус… – тихо возразил Ремус.       – Отвяжись! – махнул рукой Блэк.       – Будешь отрицать, легче не станет, – не отставал Люпин.       – А что мне делать? Рыдать на материной подушке?! Обдрочить кровать Регулуса?! Трахнуть домовика на отцовском столе?! – окончательно сорвался Сириус.       – Сириус, я только… – растерянно начал Люпин и замолчал, не зная, что сказать. – Что с тобой происходит? Я не понимаю, – беспомощно пробормотал он.       – Этот дом... – заговорил Пэдс, внезапно сдувшись. – Если бы ты только знал, что с ним связано. Не говори, что знаешь, не говори, что понимаешь, потому что ты не можешь знать и ничерта не можешь понять. И слава богу.              Ремус не настаивал. Он в самом деле не мог понять. И после последних слов Сириуса вовсе не был уверен, что готов к этому.              **              – Ты имеешь представление о том, что уже половина двенадцатого ночи? – осторожно спросил Ремус, переступая порог спальни Сириуса.       – Нет, – пожал плечами Блэк и болезненно икнул. Последние три дня он не выходил из своей крепости в знак протеста против запрета Дамблдора на ночные дежурства в Отделе Тайн. – У меня тут все часы остановились, а из окон видно только туман. Херов густой туман. Гребаные защитные заклинания.       Сириус сидел за старым письменным столом и Ремус с облегчением и изрядной долей удивления заметил, что перед стоит не выпивка, а волшебные шахматы.       – Они считают, что я ни на что не гожусь, - горько проговорил Сириус, внимательно впившись глазами в шахматную доску. – Что у меня размягчение мозгов после Азкабана. Ха!       На доске произошло какое-то движение, и Ремус, подошедший поближе, успел увидеть, как черный конь объявил шах и мат белому королю, сраженная фигура которого безжизненно рухнула навзничь.       Несколько оживившись, Сириус с довольным видом потер руки и обернулся к Люпину. Лицо у него было прямо-таки серое, осунувшееся и поросшее неопрятной щетиной.       – Идем, пройдемся хоть чуток! – понизив голос, заговорил он, нездорово блеснув глазами. – Мне нужно глотнуть свежего воздуха, Ремус. Нужно. Сейчас ведь темно. Никто никогда не узнает.       – Нет. Сириус, ты же понимаешь, насколько это опасно. Ты отдаешь себе отчет? Я никогда не смогу простить себе, если… И никто не сможет мне этого простить.       «Я не хочу потерять тебя в третий раз», – хочется сказать ему, но эти слова так и остаются мыслью неизреченной.       – Кто это «никто»? Кому я нужен? – отмахнулся Сириус.       – Например, Гарри, – осторожно заметил Ремус. – Дамблдор говорит, он прямо бредит тобой. Серьезно!       – Гарри? Ерунда. Мальчишке просто некуда податься, а я заморочил ему голову обещаниями, что будет жить со мной. Если б он увидел этот дом, небось, давно бы выкинул из головы всю эту дурь.       – Очень скоро увидит, – бросил Люпин, украдкой глянув наСириуса и отметив, как тот встрепенулся, будто проснувшаяся птица.       – Ты о чем это? – настороженно спросил он.       – Дамблдор считает, что остаток лета Гарри будет лучше провести здесь.       – С какого такого перепугу? Старикан уже месяц только и знает – твердит, что пацану лучше не знать лишнего, а «лишнее», по его осторожному мнению, – все, что хоть каким-то боком к Ордену относится.       – Кое-что произошло… – Люпин помялся, ненавидя себя за это, ощущая, что Сириус готов хоть броситься на него и перегрызть глотку, но выудить нужную информацию. – Сегодня на него было нападение. Двое дементоров, – суховато сообщил Люпин. – Он отбился, не делай такие бешеные глаза. Все в порядке. Не считая того, что Гарри теперь грозит исключение из школы и… Дамблдор считает, что новое нападение крайне вероятно. Поэтому… здесь охрана будет точно надежней.              – Охрана! – выкрикнул Сириус. – А куда, интересно знать, смотрела гребаная охрана, в которой мне, конечно, не место?! Куда они пялились, что ему пришлось сражаться самому? Кто сегодня дежурил? Наземникус? Точно он! Я его своими руками кастрирую!       – Не побрезгуешь? – попытался отвлечь Люпин. – Слушай, ему без тебя уже нагоняй был.       – И будет еще! Не сомневайся!       – Я думаю, затевать драки – не лучший вклад в дело Ордена.       – Отвали!                     На следующий день Сириуса было не узнать. Бодрый, взвинчено веселый, даже как будто помолодевший, он, наконец, привел себя в порядок и дал себе труд сменить грязный домашний халат на нормальную одежду. Со вчерашней ночи тишина в доме не наступала ни на минуту. Кто-то постоянно появлялся на пороге и исчезал, выходил на связь через кухонный камин и камин в гостиной, портрет ВальбургиБлэквопил на визитеров, почти не переставая, а планы относительно времени переправки Гарри менялись каждые полчаса. Однако к вечеру Дамблдор, неожиданно для всех, дал отбой операции. «Сегодня не время. Это слишком опасно», – категорично, с непривычной для него лаконичностью заявил старик.              Четыре дня прошли в напряженном ожидании. Никаких тревожных вестей с Тисовой улицы не поступало. Обычные дежурства по охране Гарри проходили без каких-либо происшествий, что не мешало Сириусу поднимать ежечасные бунты на тему того, что ему и теперь не позволяют принимать в них участия. А уж когда вечером четвертого дня был утвержден состав и распределены роли сопровождающей команды, он прямо-таки встал на дыбы. Блэка среди ее участников, разумеется, не оказалось. Дамблдору потребовалось повысить голос, чтобы Сириус, подскочивший из-за стола, за которым совещались орденцы, прекратил сыпать проклятьями во все стороны. Тот замолчал и вышел из комнаты, громко шибанув дверью.              Принимая во внимание вышеозначенные бурные сцены, Ремус удивился более чем холодному приему, оказанному Сириусом Гарри. Поначалу Пэдс почти никак не прореагировал на его приезд. Он вернулся к прежней мрачной раздражительности и постоянному недовольству жизнью во всех ее проявлениях. Словно окружающие были виноваты в его горестях, он неустанно так или иначе намекал всем без исключения, что это у них настоящая жизнь, а у него – лишь постылое существование, и по этой причине он имеет право вести себя, как полная задница, и нечего его упрекать. С его появлением в комнату будто вползала черная туча, стиравшая улыбки с лиц и заглушавшая смех. Гарри, видимо, ожидавший чего-то иного от человека, называвшего себя его крестным отцом, с первых дней стал, вроде как, сторониться Сириуса. Во всяком случае, не особо навязывал ему свое общество, не подходил с расспросами и старался лишний раз не привлекать к себе внимания, проводя основную часть времени с друзьями в отведенных для молодежи комнатах.              Сириус, сам не проявлявший особого рвения к сближению с крестником, явно затаил на него идиотскую обиду за такое поведение, очевидно, полагая, что парень должен ценить его и заглядывать в рот только из-за того, что Пэдс был лучшим другом Джеймса. Уяснив с течением времени, что только сам может изменить наметившуюся направленность отношений с Гарри, Блэк принялся довольно неуклюже искать подступы к парню. Ремуса одновременно забавляла, умиляла и болезненно трогала новая манера Сириуса заводить с Гарри разговоры. Пэдс, видимо, никак не мог уловить отведенной ему жизнью роли в общении с *этим* Поттером, то и дело перескакивая на бесшабашный приятельский тон, на знакомые джеймсоцентричные интонации, словечки и выражения, а потом вдруг, опомнившись, вновь напускал на себя серьезность умудренного опытом крестного отца.              Гарри сперва воспринял это с удивлением: косился на Сириуса, неуверенно улыбаясь и глядя своими наивными, совсем еще детскими глазами. Затем, мало-помалу приспособившись к ситуации, он выработал специальный тон для разговоров с Сириусом, обращаясь к нему теперь скорее как к сверстнику, чем к взрослому человеку, от которого вправе был ждать поддержки и советов. Интересно, что точно такую же манеру обращения мигом переняли и юные Уизли, все без исключения, и ГермионаГрейнджер, приехавшая на Гриммо 12 вместе с ними.              Значительно менее забавно и уж нисколько не мило было то, что Сириус то и дело останавливал на Гарри рассеянно-нежный взгляд. Заметив это раз-другой, Ремус не знал, что и думать. Внушая себе, что печется только о сыне Джеймса, он в какой-то момент поймал себя на том, что стал украдкой послеживать за перемещениями этих двоих по дому. Разумеется, Сириус слежку заметил и закатил грандиозный скандал. Ремусу удалось кое-как замять ссору. Предприняв невнятную попытку убедить Блэка, что тому просто показалось, он предпочел сбежать из эпицентра взрыва и укрыться в своей комнате. Проблема была в том, что наблюдательность в этом деликатном вопросе проявил не только чуткий Люпин, но и Молли Уизли, имевшая обыкновение действовать с грациозностью слона в посудной лавке.              – И Гарри что, действительно будет здесь жить? – почти с ужасом поинтересовалась как-то она, войдя в комнату и успев услышать обрывок разговора Блэка и Грюма.       – Я на это надеюсь, – неохотно бросил Сириус. – Если все будет в порядке… – неопределенно заметил он.       - Бедный мальчик… Бедный мальчик… - сокрушалась Молли Уизли.       Блэк ухмыльнулся – в тот день он был не в лучшем расположении духа:       – Спасибо за комплимент, Молли, но я в курсе, как паршиво выгляжу, и что на мальчика не потяну.       – Я имела в виду Гарри! – огрызнулась она.       – Я тоже, – бесовски подмигнув, парировал Сириус.       Ей понадобилось какое-то время, чтобы осмыслить эту реплику, потом глаза Молли зло сузились; казалось, она вот-вот бросится на него и растерзает в клочья.       – Ты чудовище, Сириус! Ты просто чудовище! – заорала она.       Довольный собой, Блэк ржал в голос, прислонившись к дверному косяку.       – Если ты и Джеймс… это еще не значит, что Гарри! Ты не посмеешь, не посмеешь! – захлебывалась она слюной негодования.       – О! Я вижу, ты проделала большую работу, Молли, собирая сплетни! – восхищенно воскликнул Сириус.       – Какие сплетни! – взорвалась Молли. – Об этом знали все! Вы даже не пытались скрывать! Этот ваш дебош, когда Лили была уже на седьмом месяце, бедняжка… Боже мой, какая гадость!       – Поверь мне, отнюдь не гадость. Это было очень, очень приятно… – поигрывая бровями, изгалялся над ней Пэдс.       – Я… я… – казалось, Молли вот-вот лопнет от негодования. – Я буду говорить с Дамблдором. Я сделаю все, чтобы бедного ребенка тебе не отдали.       – Валяй! – махнул рукой Сириус. – Посмотрим, кто из нас будет убедительней, я или Дурсли.       – По крайней мере, там никто не станет его домогаться!       – Что бы ты понимала! Пацану нужно, чтобы его кто-то любил!       – Но не в этом же смысле!       – Любить, Молли, можно только в одном-единственном смысле. Но тебе вряд ли об этом известно.              – Зачем ты это делаешь? – спросил его Ремус, когда страсти поутихли, и они с Сириусом остались наедине.       – Мне нравится ее злить, – заявил Пэдс. – Она так классно ведется на все что угодно.       – А ты не думаешь, что она в самом деле может убедить старика, что ты опасен? – насторожился Ремус.       – Вряд ли, – поморщился Сириус. – Дамблдор уж как-нибудь отличит истерические бредни полоумной климактерички от правды.       – Иногда мне кажется, что ты и в самом деле… – осторожно заметил Ремус.       – Дивно! И ты туда же! – мгновенно окрысилсяБлэк.       – Не выходи из себя. Просто ты так на него смотришь… – замялся Люпин. – Этот *школьный* взгляд, ты знаешь…       – Ремус, не будь ревнивой старой девой, я тебя умоляю! – разозлился Сириус. – Хоть ты можешь оставит меня в покое? Я не окончательно рехнулся, я отдаю себе отчет в том, кто такой Гарри и сколько ему лет.       – Да, но вчера вечером ты несколько раз назвал его Джеймсом, – заметил Люпин.       – Оговорился. С кем не бывает, – отмахнулся Сириус.       – В этом случае ни с кем, кроме тебя, Пэдс, – настаивал Ремус.       – Но он же в самом деле похож. И за год это стало еще очевидней, – в интонации Сириуса звучал пугающий восторг. – Знаешь, не хочу я, чтобы Гарри здесь жил, – признался он вдруг. – Это будет слишком больно. Невыносимо. Как вечный укор. Но я чувствую себя обязанным выдернуть его из этой маггловской помойки. Видно же, что ему там уже невмоготу. А я и так слишком долго пренебрегал своими обязанностями крестного. Я должен хоть что-то для него сделать. Хотя бы это. Знаешь, когда Джей попросил меня стать крестным Гарри, я согласился с легкостью. Оборжал его, но согласился. Ну, в смысле, ты прикинь: Сириус Блэк – крестный отец. Это даже звучит по-идиотски, если не рассматривать в мафиозном ключе. А если еще вспомнить меня тогдашнего, то вообще со смеху сдохнешь! Мне и в голову не приходило, что это предполагает какую-то ответственность. И потом, когда… и Гарри остался жив, и у меня стали спрашивать совета, что с ним теперь делать, и не хочу ли я отдать его родне, ведь у меня такая опасная жизнь, я растерялся, понял, что это выход, я только рад был отделаться. С облегчением сбагрил его Хагриду – делайте, что хотите. Ведь он же был тогда.. Я даже не думал о нем, как о человеке… просто розовый человекоподобный комочек. Мне не было до него дела. Совершенно. Потом я много об этом думал. В азкабанской камере для этого было достаточно времени. И целых четыре стены, чтобы разбить свою тупую башку. Я был обязан оберегать его. ОБЯЗАН. Это все, что я мог сделать для Джеймса, а вместо этого…                     …А вместо этого были дни, месяцы, годы, наполненные кошмаром, непониманием, отказом принимать действительность такой, какой она себя настойчиво выставляла. Ремус в ту пору был настолько отодвинут в сторону подозревавшими его в предательстве друзьями, что не имел ни малейшего представления о том, что это Питер в итоге сделался хранителем тайны.       Про смерть Джеймса и Лили он узнал из газет. До сих пор помнил этот ужас, это отупение, разбитую чашку на полу и запах растекшейся по полу кофейной лужи, и колдографию хохочущего Сириуса на первой полосе, его оскаленные зубы и безумные глаза, которые так легко было окрестить пожирательскими.              Так нелегко. Невыносимо. Невозможно. Он отказывался верить. Он ждал суда. Он ждал подробностей. Он ждал. Он хотел сам заглянуть в глаза Блэку, понять, узнать наверняка, что бы тот ни говорил. Ведь его должны, должны были вызывать свидетелем. Суд не отодвинет его в сторону, как это сделали друзья. Но суда не было. Было громогласное напыщенное обвинение на два разворота в «Пророке» и спешно впаянное азкабанское пожизненное. И запрет на свидания с заключенным. И отказ в праве на переписку. И отказ от жизни, превратившейся в серую пропасть отчаяния, отупения, тишины, прерываемой полнолунным воем. Годы тоски, как будто жизнь навсегда скрылась за непроглядными дождливыми тучами, нависающими низко, едва ли не до самой земли.       Обвинения. Оправдания. Безнадежность. Отчаяние.              Ремус помнил тот день, когда, словно очнувшись от сонного отупения, охваченный внезапным желанием сделать хоть что-то, – да, дурацкое, символическое отречение! – отрыл в кладовке коробку из-под ботинок, в которой хранил школьные записки на измятых клочках бумаги, каникулярные письма, в которых навсегда увязли долгие часы летнего досуга, и увесистую пачку колдографий, и хотел спалить все, что имело отношение к… предателю. Но не смог. Вместо этого погрузился в бережное перекладывание содержимого коробки, в ностальгическое горькое ворошение памяти, в смакование боли и обиды. А потом аккуратно собрал сокровища прошлого обратно и задвинул на верхний ящик шкафа.       Жизнь сама избавила его от этих школьных трофеев. Через пару лет в доме, где жил Ремус, случился пожар. Коробка из-под обуви, полная оголтелого мародерства, сгорела вместе с большей частью небогатого ремусова имущества. Он не стал врать себе, что жалеет об этом.       ***              Как, черт возьми, все это началось?... Попробуй, вспомни… да и так ли уж важно? Нет. Важно. Все равно ведь ничего не исправишь.                            Они всегда держались особняком. Что уж тут. Отрицать бессмысленно, бессмысленно пытаться утвердить свою большую значимость. Они оба подпускали лишь настолько, насколько могли себе это позволить, и точка. И этого довольно. Даже более чем довольно.       Впрочем… они оба могли позволить себе все что угодно.       По крайней мере, Ремусу так казалось, начиная лет с одиннадцати. С одиннадцати до семнадцати Сириус и Джеймс были всесильны. Ремус не противился обстоятельствам. Он пропускал события сквозь себя, не пытаясь перебороть ситуацию, переделать мир. Доказать что-то себе самому, окружающим. О себе он все знал. Он не все знал о них.              С чего все началось? С холодноватой настороженности, подмеченной во взгляде Джеймса за завтраком? С неловкого молчания, повисшего как-то вечером в гриффиндорской гостиной, когда все уже разбрелись по норам ловить сны за хвосты, и осталась только их четверка. Четверка ли? Ремус чувствовал что-то такое, что-то пугающее. Странное. Что-то из ряда вон. Его раздражало, что не может допытаться до причины этого чего-то. И он почти испугался, когда внезапно его накрыла… даже не догадка – полнокровная уверенность.              Все началось с темных кругов под глазами Сириуса. С утреннего раздражения стоящего у окна Джеймса: «Потому что тебе, твою мать, вечно любопытно! Потому что тебе вечно все надо попробовать!» С обрывка беглого шепота «…ну хорошо. В следующий раз ты…» Мягколапбормотнул еще что-то. Ремус не разобрал ни слова, уловил только тон, виноватый тон.       Он насторожился. Немедленно обострились нюх, слух, зрение. Он изо всех сил не подавал виду, что настроен на их волну. С показным равнодушием перевернул книжную страницу, не глядя ощутив, как с досадой посмотрел на него Сириус. Присутствие Ремуса мешало, но на сей раз Люпин предпочел сделать вид, что не замечает этого, не проявить своей обычной деликатности, которой Сириус ожидал, как чего-то само собой разумеющегося.              Ремус сидел, пораженный как громом своей догадкой. Он не хотел верить. Или слишком сильно хотел. Восторг. Ярость. Ревность – все смешалось в едином котле, бурлило, клокотало. Тот еще зельедельческий опыт. Хотелось немедленно выбежать из спальни, из замка, подставить лицо ледяному ноябрьскому ветру. Нельзя. Сейчас было нельзя. Слишком явно. Слишком подозрительно. Хотя им сейчас, конечно, нет дела ни до кого, кроме самих себя.              Сириус дернул Джеймса за рукав, положил руку на плечо, пытаясь заглянуть ему в глаза, открыл рот, чтобы что-то сказать. Джеймс ощетинился, тихо огрызнулся, потом дернул с места быстрым нервным шагом, шибанул дверью. Минут через десять ушел и Сириус. Уплелся, как побитая собака. Только после этого Луни позволил себе поднять глаза. Мир перевернулся с ног на голову. Взгляд уперся сперва в нерасправленную постель Сириуса, затем в наглухо задернутый полог над Джеймсовой кроватью. Несколько шагов. Он потянул носом и дернул тяжелый край полога. Легкий запах секса усилился, шибанул по носу, как шибанул бы кулак Джеймса, если б он увидел вынюхивающего в самом прямом смысле Люпина. Ремус отшатнулся и сел на прикроватную тумбочку, просто потому, что ноги сделались ватными.              Они… они… Когда успели? Как это случилось? Вчера Ремус с Питером допоздна проторчали в библиотеке, пыхтя над докладом к сегодняшней трансфигурации. Добредя до спальни, даже не стали зажигать свет – рухнули на кровати и вырубились. Он попытался припомнить, видел ли Джеймса и Сириуса. Не смог. Как ни напрягал память. Вчера он слишком, слишком устал. И вот это утро…                     Вскоре вынюхивание вошло в привычку. Он охотился на них, получая извращенное наслаждение от их неведения, презирая себя, но будучи совершенно неспособным остановиться. Мало-помалу они все больше теряли бдительность, и все откровенней переставали его замечать. Он был сама невинность, сама неосведомленность. Он велся на их незамысловатые попытки устранить его из поля зрения и даже попутно помогал избавиться от Хвоста. Он знал, как урвать кусок своего потаенного удовольствия, когда эти двое будут уверены, что за ними никто не наблюдает. Луни не нужно было видеть. У него были обоняние и слух.              Ночные шепоты и вздохи, шорохи и стоны. Они были так неосторожны. Ремус сходил с ума. Он хотел выть без луны. Он хотел бы перегрызть глотки обоим. Он хотел только одного из них. У него были более чем скромные запросы.              Отчаяние накатывало приступами, как тошнота, и столь же непреодолимо. Оставляло позорно задыхаться, тихо глотая слезы на своей кровати, грызть кулаки и запястья, чтобы не закричать, не заскулить, не взвыть от душевной боли.              Ремус жил с этой занозой в сердце с четырнадцати лет. Сириус был та еще заноза… Ремус почти привык, почти смирился с необходимостью молчания на эту тему. Нет, иногда, замечтавшись или отчаявшись, как знать, он искал повод для начала откровенного разговора, подбирал слова и фразы, даже тон, однажды мысленно назначил себе дату. Но в последний момент что-то остановило его. Трусость?              И вот Джеймс его опередил. Хотя, нельзя было так сказать, нет – судя по всему, он не слишком нуждался во всем этом. Судя по всему, пошел на поводу у егозливого Сириуса. И пожалел. Или вовремя сообразил, что об этом надо пожалеть, потому что такое пятно на биографии никак не вяжется с образом самого славного парня на курсе. И вот уже он с такой легкостью отмахивается от того, о чем Ремус мог только мечтать, даже себе признаваясь в этом лишь отчасти. Ремус запрятал за пазухой здоровенную каменюку по душу Джеймса, и сам же понимал, насколько это глупо и необоснованно.              Это было нечестно! Джеймс, который совершенно не нуждался в Сириусе в этом самом смысле, получил его за просто так. Только потому, что ему было любопытно, в приступе типично мародерской безбашенности, просто гормоны бурлили в крови, не имея пока – что возможности найти общественно приемлемый выход. А Ремус, который даже мечтать себе запрещал о чем-то подобном, вынужден оставаться в стороне, и тихонько предаваться чтению, пока эти двое там…              А потом они поссорились. Они, в смысле, Сириус с Джеймсом, потому что к тому времени никаких «они», не говоря уже о «мы», в отношениях Ремуса с Мягколапом не существовало. Поэтому и о причине ссоры Луни мог только гадать. Короче говоря, его не посвящали. Она обозначилась сама собой, когда выяснилось, что Джеймс едет на рождественские каникулы к Лили Эванс. Сириус рычал, гавкал, а потом просто перестал с ним разговаривать. Зато сделался бурно и обильно разговорчив с Ремусом. От него стало буквально некуда деваться. Что делать, ему нужна была компания. Он никогда не умел обходиться самим собой. Разумеется, он подавал свою обиду в виде завуалированном, подкрашенном и кастрированном.              – Он же знает, что я все каникулы провожу у него!       – Так поезжайте к ней вместе… – устало заметил Ремус, переворачивая книжную страницу и не глядя на Сириуса.       Они сидели в библиотеке. Книга, которую держал в руках Ремус, имелась в единственном экземпляре, поэтому выдавали ее только на час (завтра утром намечалась сногсшибательная контрольная по ее содержанию). Час Ремуса истекал через десять минут.       Сириус посмотрел на него так, будто собирался укусить.       – Это не смешно, Луни! Это нихрена не смешно!       Это была его любимая фраза, когда кто-то шутковал в неугодном ему ключе.       – Куда мне теперь деваться? Куда? Блеск! Проторчать все каникулы в Хоге… одному, – он осекся. – Ты ведь тоже уезжаешь, Луни?       Люпин кивнул. Он собирался навестить бабушку с дедушкой, которых бессовестно забросил, и которые за последний год сильно сдали.       – Останься со мной, Луни… – попросил Сириус, и, судя по интонации, идея эта только что пришла ему в голову.       – Хорошо, – не раздумывая, согласился Ремус, предвидя разочарование и упреки в письмах родных, так и видя перед глазами печальный взгляд матери. Он отмахнулся от всего этого. Он ничего особо не ждал от каникул, просто хотел побыть с Сириусом, и теперь, когда тот проявил благосклонность, был почти счастлив.              И они остались вдвоем.              Сириус демонстративно не стал провожать Джеймса. Он не показывал носа из постели, пока тот не уехал. А потом исчез на целый день. Сказал, что в Хогсмид. Звал с собой, без особого, впрочем, энтузиазма. У Луни разразилась жуткая мигрень, он сидел в кресле, боясь пошевелиться, чтобы не вызвать еще более сильный приступ. Естественно, он отказался.              Ремус уже спал, когда вернулся Блэк. Мягколап распространял вокруг себя тяжелое облако угара от огневиски.       – С ума сошел? Где ты взял? – проурчал недовольный со сна Люпин.       – Где взял, там больше нет… – нетвердым голосом пропел Сириус и, подойдя на неверных ногах к постели Ремуса, шлепнулся в нее, пихнув Луни очень твердым локтем в бок. – И знаешь, почему? – он пьяно хихикнул. – Я все прикончил. Пффф!       – Поаккуратней нельзя?.. – проворчал тот. – Пэдс! Какого черта ты тут развалился? Я тебя не звал! Фу! Какая от тебя вонь! – с этими словами Ремус попытался было отпихнуть Блэка подальше и вообще выпроводить его со своей законной территории, но тот был тяжелым и неповоротливым.       – А ты меня оближи… вввволк! И я запахну тобой! – Сириус рассмеялся глупым пьяным смехом. – Ай! Ау! Лууууни, прекрати! Щекотно!       Раздраженно вздохнув, Ремус сдался. Идиотское хихиканье Пэдса не умолкало еще с минуту, постепенно затихая, но то и дело возрождаясь вновь, как феникс из пепла.       – Да заткнись ты! – не выдержал, наконец, Луни, впрочем, довольно тихо и беззлобно озвучив свою мысль.       – Не-а… – Сириус снова хихикнул, довольно натужно, но, видимо, запас смешков на сегодня был исчерпан.       Тишина заползла под полог, и Ремус уже начинал засыпать, когда ощутил, что по его животу вниз поползла горячая ладонь.       – Эй! – почти испуганно прошептал он. – Сириус… Что ты делаешь?       Сердце заколотилось с такой силой, что он едва расслышал собственные слова.       – По-моему, это вполне очевидно. Разве нет? – голос Пэдса сделался низким и хриплым, хотя не перестал быть огневисково шатким.       – Прекрати, – нетребовательно потребовал Луни.       – Ни за что, – решительно отозвался Пэдс и подполз ближе, вжался в Лунину спину, втерся пахом в его ягодицы.       – Сириус… ты… с ума… ты спятил… ты…       – А ты меня ударь, – предложил Блэк. – Ну давай же! Выпусти наружу своего волка.       – Чего ты добиваешься?! – выкрикнул Ремус на грани истерики.       – Чтобы ты раздвинул ноги и полежал так минут пятнадцать – больше ничего, – предельно ясно изложил свою позицию Пэдс.       И Ремус не знал, что думать – может быть, это просто очередной прикол, и не стоит воспринимать всерьез? И потом, Сириус пьян – он же просто не в себе. Немедленно прекратить это, немедленно, пока еще не поздно, не дать ему повод возненавидеть себя утром, когда он снова будет собой.                     – Ты же не оставишь старину Мягколапа в беде… – заканючил Сириус у него за спиной, горячо дыша в затылок. – Ты же не откажешь ему, когда он так в тебе нуждается?              Ладонь Блэка перестала исследовать живот Ремуса и сползла ниже, нырнула под резинку пижамных брюк, заставляя забыть о решимости и вообще обо всем на свете, кроме этих ловких уверенных пальцев, кроме этого опытного захвата, кроме этих размеренных повторяющихся движений вверх и вниз, - Луни-Луни-Луни… Кто у нас хороший волк? Кто у нас самый послушный вервольф на свете?              В шею Ремусаткнулись горячие влажные губы и заскользили, обслюнявливая, выше, чмокнули скулу, снова двинулись вниз, призвали на помощь легкие покусывания, от которых по телу Ремуса прошла жаркая дрожь.       – Прекрати! Это уже не смешно! – выкрикнул он, чуть не плача, и, вывернувшись из намечающегося крепкого захвата, повернулся к Блэку лицом. – Сириус! Ты не в себе! Совсем свихнулся?!       – Ну почему же? Луни, кого ты думал обмануть? Думал, я не замечаю твоих манипуляций под одеялом, когда мы с Джимом?.. Кого ты пытаешься надуть, Луни! Старого пса не проведешь. У меня нюх на такие дела. Я даже в Джиме это разнюхал, что о тебе говорить. Разве так поступают настоящие друзья? О! Да ты покраснел! О! Да у тебя уже и встает! Какой наивный. Какой глупый, глупый волк… Тшшш… Тебе так нравилось перебирать шерсть на моей холке. «Да, Джеймс, мне всегда хотелось иметь собаку…» Ему хотелось поиметь собаку. Ну и запросы у тебя, Луни! Хотя… почему бы и нет. Но только не сейчас. Потом. Сейчас собака сама не прочь поразвлечься.                     Ремус думал, утром будет неловко, кошмарно, думал, будет зажатость и проблемы с подбором слов. Но Сириус, проснувшись, улыбнулся ему и тут же полез с поцелуями и липкими слюнявыми ласками.       Ремус отпихнул его.       – От тебя воняет, как из выгребной ямы, – припечатал он.       – И очень правильно, я и чувствую себя в точности, как выгребная яма, – сообщил Сириус, сдаваясь и откидываясь на свою подушку. – Мерлин, почему я не умер вчера! Было так хорошо… так. Ведь хорошо же было, правда? Правда? – он заглянул было Луни в глаза, приподнявшись на локте, но тут же снова рухнул на подушку. – Чертово похмелье!                            ***       Летние дни уходили один за другим, но попытки Ремуса нащупать хоть какие-то точки соприкосновения и заново наладить контакт с Пэдсом неизменно разбивались об угрюмость и непривычную нелюдимость последнего.              – К тебе не подступиться, – со вздохом произнес как-то Люпин, усаживаясь в кресло напротив Блэка, перебиравшего какие-то пожелтевшие от времени рукописи и листок за листком швырявшего их в здоровенный мешок с прочими уликами семейного прошлого, обреченными на выброс. – Весь – острые углы и подводные камни.       – Я?.. – с искренним удивлением поднял на него глаза Сириус, только что ни с того ни с сего заявивший, что причитания Ремуса сидят у него в печенках, и что прав был Сохатый, называвший того трепетной старой девой.       – Ну да, – натянуто ответил Луни. – Тут еще кто-то есть?       – Портреты. У тебя хорошо с ними получается общаться. Лучше, чем со мной – это уж точно. Думал, я не в курсе, что ты вчера полдня выпытывал у Ориона насчет наших с ним терок? По-твоему, друзья так поступают?.. Вынюхивать за спиной у меня! Не ожидал, Луни, не ожидал! Джеймс бы никогда так…       – А ты оставил мне выбор? – внезапно сорвался Ремус, резко поднимаясь со своего места. – Я просто пытаюсь понять, что с тобой происходит. И как мне еще это сделать, если ты так старательно отгораживаешься от меня? Какого черта, Пэдс?! Думаешь, я всегда буду рядом только лишь потому, что нас объединяет какое-то общее прошлое? Думаешь, это предполагается по умолчанию, и я обязан терпеть твои выходки и дурное настроение лишь на том основании, что ты *когда-то* был моим другом и… – Ремус оборвал себя, явно не закончив фразу. Он не был уверен, имеет ли право хоть словом напоминать обо всем прочем, связывавшем их помимо дружбы. – Я не хочу быть только частью твоих воспоминаний о Джеймсе, – едва сдерживаясь, чтобы не повысить голос, добавил он. – Неужели ты не понимаешь, что это просто-напросто оскорбительно? Как ты меня воспринимаешь? Я что, какое-то нелепое научно-популярное приложение к газете «Мир квиддича»?       Ремус смолк и отвернулся к окну, не в силах выдержать беспомощного выражения лица и растерянного взгляда Сириуса.       – Но ты… никогда не был частью… или приложением… или… Неужели ты не понимал, что Джеймс и ты… – сбивчиво заговорил Блэк у него за спиной, кажется, сделав шаг навстречу Ремусу, заставляя того окаменеть, буквально врастая ногами в пол в предчувствии какой-то решающей окончательной развязки всей этой затянувшейся на годы мучительной истории. – Ты всегда был совершенно особенным, и я никогда не сравнивал… мне бы и в голову не пришло, и я не знаю, как только пришло к тебе, – в голосе Сириуса звучало искреннее непонимание. – Я понятия не имел, что тебя волновало это… Джеймс и я… Просто смешно. Мы же ведь…       – Кто-нибудь хочет ужинать? Молли зовет всех к столу! – раздался вдруг преувеличенно бодрый голос Тонкс.       Пэдс и Луни одновременно обернулись и, увидев ее стоящую в пороге с выражением полнейшей неосведомленности на лице, синхронно подумали: «Интересно, давно ли она там стоит?»       – Да, да, конечно, – пробормотал Ремус. – Наверное, нужно помочь накрывать.       Он поспешно вышел из комнаты, старательно не глядя в сторону Сириуса. Не хватало, чтобы тот заметил, какими шальными сделались его глаза в ответ на бессвязный, косноязычный, ни к чему не обязывающий коротенький монолог.                     Прошла неделя со времени отбытия Гарри и его друзей в Хогвартс. Дом снова был тих и безлюден. Старшие Уизли съехали, собрания Ордена проходили не так чтобы очень часто, и Ремус с Сириусом по большей части оставались вдвоем. Каждый по отдельности: Сириус в глубочайшей тоске от вынужденного бездействия, то и дело подогреваемого издевательскими подначками Снейпа, Ремус – постоянно озабоченный поисками средств к существованию. Теперь, с принятием нового закона, фактически лишавшего оборотней прав на трудоустройство, ему буквально приходилось выживать. В промежутках между орденскими дежурствами он либо рыскал по Лондону в надежде найти хоть какой-то приработок, иногда действительно отыскивая кое-какие нелегальные пути мизерного заработка, либо продолжал начатую летом неподъемную работу по расчистке многочисленных комнат и залов дома от всякоразнойнечисти.              Однажды Ремус сидел за столом чуть живой. Этот боггарт отнял у него все силы. Люпин битый час гонял проклятое привидение по кабинету Ориона, заставляя холодный лунный диск становиться то головкой голландского сыра, с глухим стуком падающей на пол, то полупрозрачной лимонной долькой, шмякающейся в огромную чашку горячего чая, то приделывая к нему снитчевые крылышки и отправляя в мечущийся полет под потолком. Снитчбоггарта добил. Он лопнул с громким хлопком, оставив после себя лишь легкое дымное облачко.       – Какое жалкое, жалкое зрелище… – пробубнил со стены портрет хозяина кабинета.       – Вы находите? – Ремус равнодушно посмотрел наОриона, в который раз с удивлением отмечая, как много у того общих с Сириусом черт.       – Убожество, – припечатал Орион Блэк. – Целый час избавляться от боггарта. Убожество и ничтожество. С этим даже домовик справился бы за десять минут, не больше.       – Премного благодарен за честную оценку… – пробормотал Люпин.       Дверь в комнату приоткрылась. Сириус осторожно заглянул внутрь.       – Ах вот ты где! Я тебя по всему дому ищу, – сказал он, шире раскрывая дверь, но не переступая порога. – Ужинать не пора? Я прищучилКричера, и сегодня он, кажется, сварганил что-то сносное. Идем, – Сириус приглашающее мотнул головой.       Люпин поморщился:       – Аппетита нет… Ужинай один, – после полнолуния его все еще мутило.       – Да черта с два! – не унимался Блэк. – Идем, хоть посидишь со мной. Весь день прячешься в темных углах. Идем!       Сириус вошел в кабинет, и портрет тут же заметно оживился:       – Ну вот и ты, наконец-то. Здравствуй, сын! – прозвучал холодный властный голос.       Сириус сделал вид, что не слышит, подошел к Ремусу и прихватил его за рукав, потянул довольно бесцеремонно.       – Вставай, вставай, волчара, идем жрать!       – *Жрать*! – выплюнул со стены Орион. – Я вижу, воспитание прошло мимо, Сириус. Как горько осознавать, что ни один урок не был усвоен.       Люпин ожидал взрыва, обычного потока сквернословия, которым Сириус неизменно отзывался на подначкиВальбурги, и с удивлением отметил, что тот смолчал, лишь плотнее сжав губы и чуть заметно побледнев.       – Идем отсюда… – позвал он Ремуса почти умоляюще, и тот не стал больше спорить.              **       Они постоянно теряли друг друга. Казалось, дом намеренно напускает чары, сбивающие с толку, хотя, конечно, он просто был слишком большой – все эти длинные коридоры, скрипучие лестницы, пустые мрачные комнаты, заставленные тяжелой старинной мебелью… и только две живые души (не считая Кричера).       Ремус прислушался: ему показалось, что из дальнего конца коридора доносятся какие-то звуки. Поколебавшись, он пошел в их направлении и, действительно, отыскал Сириуса в компании Клювокрыла. Комната, которую Блэк отвел для гиппогрифа, некогда была спальней ВальбургиБлэк. Казалось, Пэдс получал тайное наслаждение, превратив ее в стойло.       Пол был плотно устлан соломой, массивная кровать переоборудована в подобие гнезда, в воздухе витал крепкий запах навоза. Когда Ремус открыл дверь, он застал Сириуса, обвивавшего рукой шею гиппогрифа и ласково поглаживавшего серое оперение. Пэдс бормотал что-то успокоительное, и было во всем этом столько нерастраченной, годами не знавшей выхода нежности, что Ремус почувствовал, как сердце его сжалось от тоски.       Животное било об пол задними окопыченными ногами и пыталось взмахнуть крыльями, но, как ни было просторно помещение, пространства для этого не хватало, заостренные жесткие перья упирались в стены, потоки волнуемого воздуха поднимали вверх сухую солому и пыль.       – Тише, тииише… – бормотал Сириус. – Бедняга истосковался по полетам. Не может сидеть в четырех стенах. Ему бы на волю. Последнее время становится все беспокойней. Боюсь, как бы не взбесился взаперти.       Ремус вошел в комнату, и гиппогриф тут же угрожающе вскинул умную хищную голову, настороженно уставив на него свои большие оранжевые глаза. Памятуя школьные уроки по Уходу, Ремус поклонился гиппогрифу, схлопотав насмешку от Пэдса:       – Ну ты даешь, Луни, церемонии развел! Клювокрылсвой в доску! Я же тебе говорил! С ним вся эта ботва не нужна.       Отчего-то Ремус сомневался в этом заявлении и задержался в поклоне до тех пор, пока присмотревшийся к нему гиппогриф не ответил на приветствие. Он выпрямился и подошел ближе. Клювокрыл вытянул шею и приблизил свою птичью голову к его лицу. Огромные влажные глаза смотрели на Ремуса с непостижимым выражением. Люпин несмело поднял руку и погладил животное. Клювокрыл с наслаждением опустил веки и издал курлычущий звук.       – Ну, что я тебе говорил?! – воскликнул Сириус. – Ты не мог ему не понравиться.       – Не считая того, что все животные чуют во мне волка и бросаются прочь при моем появлении.       – Не льсти себе, не такой уж ты страшный, – осклабился Сириус, по-собачьи показав зубы.       Стальной клюв гиппогрифа дружелюбно теребил лацкан люпинского пиджака и Ремус с тоскою подумал, что следы надругательства наверняка останутся на такни.       Перья были приятны на ощупь – этакая гладкая пружинистая подушка, теплая и мягкая. Рука Ремуса скользнула по ним и натолкнулась на руку Сириуса. Пальцы Блэка удержали ее за запястье. Ремус бросил на него вопросительный, непонимающий взгляд и увидел на лице Сириуса упрямство и решимость. От ощущения отсутствия выбора и выхода стало даже как-то не по себе.       – Пошлятина какая… – пробормотал Блэк, до странности болезненно усмехнувшись. – И их руки нашли друг друга на шее гиппогрифа…       Он притянул Ремуса ближе, почти дернул на себя, и крепко, собственнически поцеловал в рот.       – Только не говори, что мы будем заниматься этим в навозной куче… – высказал робкую просьбу Ремус, когда ему позволили говорить.       Влажные губы Сириуса снова дернулись в подобии улыбки:       – А почему нет, Луни? Мы оба по уши в дерьме. Хуже уже не будет!       Но они все же добрались до спальни.       После этого все постепенно пошло на лад. Медленно, упираясь, Сириус оттаивал. Во всяком случае, он перестал избегать Ремуса и прятаться в Клювокрыловой берлоге. Теперь он, напротив, старался проводить с Люпином все то время, что тот был на Гриммо 12. Он не желал расставаться даже в полнолуние, и, двигая идею о том, что теперь, когда Снейп снабжает Ремуса этим своим гнусным пойлом, нет нужды ни запирать волка, ни перекидываться в Мягколапа. Ремус все же жутко нервничал (в конце концов, бесовские инстинкты волка могли в любой момент перебороть сознание человека, и безопаснее было бы…), но отговаривать Блэка, втемяшившего что-то в свою косматую башку, было совершенно бесполезно.       Теперь они вместе встречали луну. Чаще всего, Сириус сидел на старой софе в гостиной, а волк лежал рядом, пристроив тяжелую голову ему на бедро, и пальцы Блэка лениво перебирали густую серую шерсть зверя, почесывали загривок, скользили по гладкой спине. Волк, отбросив свою спесивую величавость, рано или поздно сдавался, высовывал благодарно язык, выгибался, подставляясь под нехитрую ласку, вытягивался всем телом, упираясь задними лапами в подлокотник, скреб когтями обивку, не зная, как выразить переполнявшее его удовольствие.       В этих поглаживаниях и прогибаниях определенно было что-то порочное, но кого это волновало, если они навсегда остались между волком и псом, ради разнообразия принявшим человеческий облик.              Пес, впрочем, являлся без приглашения. И это были дурные ночи. Темные и жуткие. Ремус не раз просыпался от отчаянного собачьего скулежа под ухом и обнаруживал, что лежит, уткнувшись в лохматую холку, ощущал теплый запах псины, ощущал шерсть, забившуюся в ноздри. Это значило, что Сириусу снится Азкабан, и, возможно, прямо сейчас дементор в его сне откидывает капюшон и склоняется к нему, разинув зловонную пасть.       Ремус поспешно тормошил пса, тот, обычно, долго не просыпался, а потом выныривал из сна резко, с рычанием пополам с визгом терзаемого животного, скалился, забиваясь в угол кровати – подальше от Ремуса, тяжело дышал, подрагивая, и перекидывался в дрожащего Сириуса, сжавшегося в жалкую позу эмбриона. Ужас в его глазах не угасал еще долго.              **              Кабинет истории магии залит ярким весенним светом. В раскрытое окно то и дело врываются порывы легкого теплого ветерка, поигрывают отросшей Ремусовой челкой. Ремус снова и снова поправляет волосы – они лезут в глаза и мешают писать. Сириус сидит рядом и откровенно бездельничает, не таясь, разглядывает своего соседа по парте. Луни автоматически строчит конспект лекции, параллельно дивясь внезапно пришедшей на ум мысли о том, что с недавних пор на всех уроках, где столы рассчитаны на двоих, они всегда разбиваются попарно – Джеймс и Лили, Сириус и Ремус. Никто не задается вопросами. Никого не волнует, с кем делит парту Питер. Это значит, что Мародеров, как таковых, больше не существует?       Сириус вертит перед глазами длинное пижонское перо, любуясь переливами света и цвета. Для канцелярской принадлежности его длина даже как-то смешно нелепа. Оно должно быть жутко неудобным в работе. Но вряд ли Сириус не дает себе труда конспектировать именно по этой причине. Перо настолько огромно, что Пэдс мог бы, не придвигаясь ближе, пощекотать его кончиком Ремусово ухо. Собственно, этим он то и дело занимается, затаившись с дурной улыбкой и ожидая, когда же Люпин не выдержит и взорвется. Ремусчувствует эту улыбку и этот взгляд, не оборачиваясь. В былые времена, Луни непременно отбрил бы Пэдса за подобную выходку, но только не теперь, когда он стал совершенно беззащитен перед Блэком. С тех самых пор, как они… почти всегда сидят на уроках вдвоем.       Кончик пера срывается с уха Люпина и, нежно дразня, скользит по его щеке. Ремус не выдерживает и прекращает писать. Он поворачивается в сторону Сириуса, изо всех сил подавляя ласковую улыбку, в которую сами собой растягиваются его губы в ответ на нахальный блэчийулыбон.       – Ну что такое?.. – шепчет Ремус, безуспешно стараясь выглядеть рассерженным и суровым, и Сириус подталкивает к нему ближе обрывок бумажки.       Оказывается, он все же использовал перо по прямому назначению. Развернув записку, Луни ощущает, как щеки вмиг заливает предательский румянец.       «Я так тебя хочу, что прямо в глазах темнеет», – доверительно сообщает ему бумажка.       – Люмос! – громко шепчет Ремус, довольно зверски ущипнув Сириуса за руку пониже закатанного рукава.       Несмотря на боль, Блэк сдавленно смеется.              И он, разумеется, засмеял бы Ремуса, если б узнал, что тот все еще хранит этот измятый, замусоленный клочок школьного прошлого – единственное, что осталось из давно сгоревшей коробки воспоминаний. Годами Люпин перекладывал его из внутреннего кармана одного пиджака во внутренний карман другого, а последнее время носил заткнутым за край обложки регистрационной карточки оборотня.       В этой связи как-то вышел забавный эпизод. Ремус тогда в очередной раз законопослушно пришел на ежемесячное подтверждение регистрации в ведомство по учету и контролю темных существ. Он не сразу понял, почему это забитого вида хмырь, обычно не упускавший шанса растянуть унижение регистрируемых подольше, задавая массу ненужных уточняющих вопросов, на который, возможно, и уполномочен-то не был, в этот раз постарался отделаться от него побыстрей.              **              После школы все еще больше усложнилось, запуталось. У Сириуса были байк, дядюшкино наследство, Джеймс и множество случайных девушек. У Джеймса – Лили, любимое дело и точное понимание того, как именно он хочет устроить свою жизнь… потом, когда все будет хорошо и спокойно. У Ремуса – Сириус (шальной кометой врывавшийся в его жизнь на пару-тройку дней, а то и часов, а затем так же внезапно исчезавший на неопределенное время), луна (которая была всегда, неизменно, от власти которой не было спасения), долги и бытовая неустроенность, вкупе с непрекращающимся поисками работы и ощущением полнейшей заброшенности. Ему бы остаться в Хогвартсе (Дамблдор предлагал место, хоть и без особой настойчивости, видно, прозорливо не рассчитывая на согласие), но Ремус (верх, верх тупости пополам с трусостью!) отказался, не раздумывая. Боялся насмешек Мародеров, которые без того весь седьмой курс подстебывали его на тему неминуемой, как Страшный Суд, карьеры препода или библиотекаря.       Теперь их объединял только Орден. Ремус гнал прочь эти мысли, но не мог не понимать, что если бы не война…                     Ремусу вспомнилась свадьба Джеймса и Лили. Ей предшествовал долгий период полудружеской, но очень страстной близости, все большего сближения, в ходе которого их имена постепенно все реже стали упоминать по отдельности. Они теперь были Лили и Джеймс или Джеймс и Лили, как будто слились в одну очень счастливую личность. По сути, свадьба только узаконила этот всем давно известный факт. И Сириус, конечно же, был шафером…       Поначалу он вел себя превосходно. Не переставая, хохмил, много смеялся, искрил обаянием, щедро разбрасывал направо и налево улыбки. Но чем дальше продвигался вечер, чем больше было выпито старого огденского, тем больше внимательно следившему за ним Ремусу виделось в его поведении признаков истерии и глубоко запрятанного страдания. Разумеется, к концу вечера Сириус напился вдрызг. Ремус, не любивший большие скопления людей, чувствовал себя лишним на этом празднике жизни и давно рад был бы распрощаться и уйти восвояси, но его терзало смутное беспокойство, предчувствие недоброго, и он считал своим долгом остаться. Просто на всякий случай.                            «Всякий случай» представился, когда взволнованная Лили, озиравшаяся по сторонам, явно кого-то высматривавшая в толпе приглашенных, спросила его, не видел ли он Джеймса. Она опасалась, как бы тот не перебрал – может, ему плохо стало. Ремус обещал поискать. И, действительно, нашел. И Джеймсу, действительно, было не очень хорошо. В том смысле, что Сириус настойчиво вжимал его в опору садовой беседки, жадно обнимая, что-то нетрезво бормоча в ухо и безуспешно пытаясь поцеловать. Поттер мягко отстранял друга, урезонивал его. Но это же был пьяный Сириус, а пьяный Сириус никогда не слушал ничьих доводов.              Ремус деликатно покашлял, уведомляя о своем присутствии, и Пэдс с матерком отшатнулся от Джея. Тот, воспользовавшись моментом, поспешил слинять.       Проходя мимо Ремуса по садовой дорожке, Джеймс приостановился и тихо произнес:       – Прошу тебя, увези его куда-нибудь. Иначе, я чувствую, будет скандал. Ты знаешь, он мастер. И он уже на грани.              И Ремус увез Сириуса. К себе. Просто потому, что не знал, куда еще его везти. Сириус так и остался у него. На целый год. На самый счастливый в жизни Ремуса год. И пусть не все шло гладко, и действительно хорошие дни можно было пересчитать по пальцам, пусть Пэдс иной раз вел себя, как законченный эгоист, пусть проблемы с поисками работы всплывали с удручающей периодичностью, Ремус в этот год пребывал в эпицентре избранного им рая.              Чисто теоретически у Сириуса была собственная квартира. Они даже не сговаривались селиться вместе. Они не обменивались обязательствами. Просто Сириус въехал, да так и остался. Он не переносил одиночества, физически не мог жить один. Возможно, ему было удобно с Ремусом, возможно, ему вообще было все равно, куда возвращаться вечерами. Люпин старался над этим не задумываться.                     Ремус робко пытался привить их совместной жизни традиции, какой ни наесть уклад, цеплялся за любую возможность. Сириус, едва заприметив такую возможность, принимался брыкаться и рыть землю. Он ненавидел рутину и повторы любой формы. С ним само понятие быта становилось фантастическим, эфемерным, далеким и нереальным.       Ремус говорил «наш дом», «у нас», Сириус – «твой дом», «у тебя».       Сириус возвращался так поздно, как считал нужным, и если хотел, давал себе труд объяснить, где был, а если нет, то и пытаться спрашивать было бесполезно.       Ремус, в любом случае, дожидался его с книгой в гостиной, даже если ждать приходилось до утра. Он ничего не говорил, ни слова упрека, но Блэк все равно каждый раз злился, просто из себя выходил, в очередной раз столкнувшись с этим смиренным, молчаливым укором.       Ремус водрузил на каминную полку их совместную колдографию. Сириус оборжал его и обозвал «мадам Люпин-Блэк».              Но в канун Рождества этот завзятый противник традиций явился навеселе и с самой уродливой в мире елью под мышкой. И каким же весельем обернулось приведение общипанного дерева в праздничный вид! Они вместе старались прикрыть проплешины огрызками мишуры, которые отыскались в кладовке, водружали на лысые ветки старые, памятные Ремусу еще с детства, потускневшие елочные украшения, искололи руки об сухие, но злобные иголки, а потом занимались любовью прямо на полу в гостиной, погруженной в бедлам коробок и свертков, старых негодных хлопушек и недействующих гирлянд.              **              Чем ближе подступало Рождество, тем чаще и подробнее Сириус распространялся на предмет того, до какой степени не хочет, чтобы оно вообще существовало. «Или пусть уже скорее пройдет, чем ждать и ждать… Непонятно чего». А дело было в том, что Блэку грозило встречать Рождество в полном одиночестве. Никто из орденцев не выказал желания явиться в этот день в штаб. Гарри как-то конфузливо обмолвился, что намерен отправиться в Нору к Уизли. Тут, надо сказать, Ремус с трудом удержался, чтобы не поддеть Пэдса на счет его летней подростковой истерии, отпугнувшей крестника, не горевшего больше желанием провести в компании Блэка хоть сколько-нибудь продолжительное время. Сам Люпин до конца не мог с уверенностью сказать, не выпадет ли его орденское дежурство именно на праздничный день. Происшествие с Артуром Уизли перевернуло все планы, смешало все карты и, как это ни дико было признать, осчастливило Сириуса. В результате пугающего, более чем жуткого, взбудоражившего весь ОД события на площади Гриммо 12 собралась шумная компания, а дом к сочельнику преобразился до неузнаваемости.              Когда Сириус был чем-то по-настоящему увлечен, он мог горы свернуть – об этом Люпин знал еще со школы. Вот и сейчас: кто бы мог подумать, что в Блэке дремлют такие таланты по части украшательства интерьера? В считанные часы мрачная темная конура перевоплотилась в мерцающее и сияющее, расцвеченное всеми существующими теплыми красками жилище, словно с нетерпением ожидавшее наступления праздника. Конечно, Сириус трудился не без помощи остальных, но именно с его подачи Рождественский дух вселился во встревоженные сердца, побуждая к развешиванию на люстрах гирлянд из остролиста, развеиванию по коврам волшебного нетающего снега и, разумеется, к жарким спорам на счет того, на какую ветку лучше прицепить то или иное украшение, и в каком направлении должны бежать сверкающие полосы мишуры.              Вот только с подарками у Пэдса вышел прокол. Он так разозлился на всех и вся, полагая, что его бросят выть в запертом доме в одиночестве, в то время как все волшебное и маггловское сообщество в едином порыве будет упиваться глинтвейном, распевать рождественские гимны, сплачивать семейное и дружеское единство и целоваться под венками из омелы, что заранее не запасся Рождественскими сюрпризами для друзей. Теперь он ломал голову, как же поступить, чтобы никого не обидеть. При всем при том, у него хватало наглости цеплять Люпина по поводу отсутствия у того дарительской фантазии. Это были старые, проверенные шутки, вернее, старая, проверенная тематика и направленность приколов. Дело в том, что стандартным, неизменным подарком, получаемым друзьями от Ремуса со школьных лет, были книги. Мягколап, Сохатый и даже Хвост за годы учебы обсмеяли его на этот счет вдоль и поперек. Вот и теперь, очевидно, вспомнив старые-добрые деньки, Пэдс, отираясь поблизости, с наслаждением выстёбывалРемуса, возившегося с шуршащей подарочной упаковкой.              – Только ты мог додуматься подарить пятнадцатилетнему парню книжку на Рождество! Только ты, Луни, клянусь Мерлином! – ехидно заметил он, заглядывая Ремусу через плечо.       – Гермиона тоже… – попытался отбиться тот, перетягивая алой лентой очередную коробку.       – О ДАА! – заржал Блэк и растрепал Ремусу волосы. – У вас премилый дуэт! Я давно замечал в вас душевное родство, мой сладкий префект! – его лицо оказалось в опасной близости от ремусовой шеи, и подозрительно горячее дыхание защекотало чувствительную кожу.       – Просладкого можно и потише, – понизив голос, пробормотал Люпин, ужасно смутившись и попытавшись отлепить от себя теперь уже откровенно лезшего с объятьями Блэка, пока кто-нибудь не влетел в комнату и не застал их посреди такой компрометирующей сцены.       – Да не шугайся ты! – не отставал Пэдс, тычась носом Ремусу в щеку и безуспешно пытаясь поцеловать ускользавшие от него губы.       – Дом кишит Уизли всех полов и возрастов, так что… – не сдавалась его жертва.       – Забей, – легкомысленно посоветовал Блэк. – В них тоже есть что-то человеческое, они поймут.       – Сириус, отвянь! – несколько активней воспротивился Люпин, чувствуя, что домогательства Пэдса становятся все настойчивей. – Получишь в лоб! – неубедительно пригрозил он, пока что только отдирая от своего плеча вцепившиеся в него пальцы Сириуса.       – Ну-ну… Не надо недооценивать конопатое семейство, не сбрасывай их со счетов так безапелляционно, – не унимался Блэк со смешками и легким туманцем, набежавшим на глаза. – Небольшой предрождественский поцелуйчик, и я готов буду встать на твою защиту против всех Уизли мира! – соблазнял он.       – Отстань, – Ремус решил прибегнуть к тактике суховатого тона, не поддающегося на провокации, и одновременно отвлечь разбаловавшееся великовозрастное дитятко другой темой. – Ты сам-то что будешь дарить Гарри?       – Черт… Я и забыл про подарки, – Сириус в самом деле несколько отвлекся, и Ремус немедленно воспользовался этим, чтобы передислоцироваться на безопасное расстояние. – А теперь уже поздно. Лучше ничего совсем, чем что попало. Как считаешь? – посоветовался с другом Пэдс, выглядевший теперь несколько расстроенным.       – Если бы кто-то поменьше налегал на огневиски… – упрекнул его Ремус, берясь за новую подарочную коробку.       – Если бы кто-то пореже кидал меня тут одного… – немедленно встопорщился Блэк, но, вспомнив о своем сегодняшнем образе миролюбивой душки, тут же дал задний ход. – Не злись, не дуйся, моя милая благовоспитанная Гермионочка, – залепетал он, подскочив к Ремусу и слюняво, по-собачьи лизнув его в щеку.       – Ты отвратителен! – поморщился Люпин, стирая с лица влажный след блэчьего языка.       – Я знаю, – с легкостью согласился Пэдс. – Черт, как с подарком быть?.. Гарри, конечно, слова не скажет, но все-таки хреновый выходит расклад.       – Пусть это будет наш совместный, – предложил Ремус, укладывая на квадрат упаковочной бумаги коробку с фирменным значком «Флориш и Блоттс».       – Совместный? – скривился Сириус.       – Лучше, чем ничего, – рассудительно заметил Луни. – Подарил метлу в позапрошлом году, и решил, что отделался до конца жизни? – ухмыльнулся он.       – Ха! Одна книжка на двоих! – гоготнул Пэдс. – Щедро, ничего не скажешь! Гарри решит, что у меня разыгралось преждевременное старческое скупердяйство.       – В противном случае, ему придет в голову, что это маразм. И потом, там не одна книга, а книжная серия, поправил его Ремус. – Называется «Практическая защитная магия и ее использование против Темных искусств». И они ему в самом деле нужны.       – Ага, как и все те книги, которыми ты заваливал нас в школьные годы по любому поводу, – подколол его Сириус.       – Заткнись, иначе сам останешься без подарка, – миролюбиво припугнул Люпин.       – Сплю и вижу, как получу от тебя очередную… КНИГУ!!! – воскликнул Сириус, весело хохоча.       – Для этой его затеи с Отрядом Дамблдора мой подарок будет в самый раз, – упрямо гнул свою линию Ремус. – Вот увидишь, Гарри оценит. А ты, неблагодарное животное, получишь сахарную косточку, если бремя интеллекта тебя так страшит.       – Лучше сразу ошейник, – выдвинул свою версию Пэдс. – Помнишь, как тот, что был у меня в школе? Такая панковскаяхеровина.       – Честно говоря, это больше походило на примочку садомазохиста, – поделился воспоминанием Люпин. – И ты в нем выглядел, как настоящий извращенец.       – Брось, Луни! Тебе он НРАААВИЛСЯ! – с энтузиазмом заегозил Блэк, явно зажегшийся от каких-то собственных мыслей на этот счет.       – Так же сильно, как стирать слюни Мягколапа с собственного лица и убирать за ним лужи, когда у него случался приступ щенячьей восторженности прямо посреди спальни, – уточнил Ремус.       – Скажи спасибо, что не в постели, – беспечно проигнорировал упрек Сириус.       – Спасибо, – вежливо ответил Ремус и потуже затянул бантом неподатливую, норовившую выскользнуть из рук упаковочную ленту. – Шел бы ты дальше, применять свои дизайнерские таланты, – посоветовал он Блэку, ухитряясь одновременно подхватить на руки с дюжину свежеупакованных подарков, – там еще столько комнат в тебе нуждается.              И в самом благостном расположении духа он направился со своими дарами к елке, таинственно мерцавшей под гобеленом с фамильным деревом Блэков. Как ни странно, на сей раз Сириус без возражений отправился выполнять его указания.              Раскладывая под раскидистыми еловыми ветками подарки, так, чтобы они создавали впечатление живописного праздничного беспорядка, Ремус впервые за многие годы ощущал в душе гармонию и умиротворенность. С его губ не сходила почти абсолютно счастливая улыбка. Он прислушивался к смеху из комнат молодежи наверху, к треску и хлопкам где-то в районе убежища близнецов, принюхивался к ароматам, расползавшимся новыми и новыми волнами из кухни, где над котелками и сковородками с раннего утра колдовала Молли, и думал, что хотел бы остановить этот момент навсегда.              «Храни тебя Господь, веселый гиппогриф!» – донеслось из коридора разухабистое пение Сириуса, заставившее Ремуса прыснуть в кулак и забыть о своих сентиментальных мыслях. Слышно было, как Пэдс спускается по лестнице, закончив украшать прибитые к стене головы домовиков красными колпаками и косматыми белыми бородами. Сириус и в рождественском декоре дома решил проявить присущее ему своеобразное чувство юмора. Утром он предлагал изловить Кричера и, нарядив его в костюм Санты, заставить ходить по дому, выкрикивая: «Хо-хо-хо!». Но эта идея ни у кого не нашла отклика.              Ремус ухмыльнулся, пристраивая под елкой поверх уже разложенных подарков, небольшой сверток, перевязанный ало-золотой лентой. К свертку была прикреплена карточка с надписью «Пэдсуот Луни». Под шуршащей оберткой дожидались своего часа бережно уложенная сахарная косточка и собачий ошейник.