на краю пропасти

      Холодное утро. Потрескивает мороз, по щепке перебирая старые брёвна. На улицу любо посмотреть: всё белым бело, а ветви деревьев ломаются под тяжёлыми снежными шапками. Молодой лёд сковал небольшую речку, но холодные воды всё равно бурлят под тонким стеклом.       Хэ Сюаню совсем не нравится такая погода. Он давно уже поселился на окраине мира, среди высоких сосен и пышных елей, среди диковатой тишины и умиротворённой красоты русской природы. Каждое утро он вставал с мыслями о чистоте и безмятежности этого места, но всё равно не мог привыкнуть к трескучим морозам из года в год.       Наверное, это был единственный минус его монашеской жизни.       В остальном Хэ Сюань был доволен своей жизнью. Когда его отправили в далёкую-далёкую Сибирь, он и подумать не мог, что ему настолько понравится тут. Вокруг — никого, разве что небольшая деревушка в километрах трёх. Бывает, проезжают охотники на снегоходах, пройдёт большая упряжка собак, а после — тишина.       Это место и правда можно было считать местом искупления грехов. А искупать Хэ Сюаню было что.

***

      Ши Цинсюань сегодня не хотел идти домой.       Он шёл в школу и мечтал, что после занятий пойдёт кататься на льду. Он давно приметил небольшой прудик недалеко от деревни. Его искрящаяся поверхность весело поблескивала на утреннем солнце и манила к себе.       И Ши Цинсюань поддался соблазну.       Однако уроки закончились, и все его друзья разбежались по домам. Надвигалась снежная буря — жители накрепко закрывали ставни окон и запирались всей семьёй дома. Ши Уду тоже планировал переждать вьюгу в тёплом доме, потому наказал младшему брату сразу после школы тут же вернуться домой.       Но Цинсюаня просто тянуло туда.       И потому он идёт на другой край деревни. Рюкзак волочется по земле, шапка и шарф в руке — ему не терпится скорее покататься.       Я быстро, брат даже не заметит, что я немного задержался.       Когда Ши Цинсюань добирается до нужного места, солнце уже прячется за горизонт, а тени деревьев становятся всё темнее. Ветра почти не ощущается, и большие белые хлопья медленно опускаются на землю.       Ши Цинсюань бросает надоевший рюкзак, сбрасывает куртку и оставляет рукавицы с шапкой на берегу. Он горит, хотя на улице добрых -15°С. — Ну, покатаемся!       Он спускается в канаву, осторожно становится на лёд, пробует его ногой. Лёд недоверчиво кряхтит, но вскоре замолкает. Блестящее зимнее покрывало по берегам красиво переливается в лучах заходящего солнца.       Ши Цинсюань делает первый шаг. Лёд громче кряхтит, будто отлежавший бок старик, который хочет перевернуться, но не может в силу своего преклонного возраста.       Но лёд его держит, потому Цинсюань решается на ещё один шаг. А потом — ещё, ещё и ещё. И вот он не идёт — летит по ледяной глади. Он представляет себя фигуристом: его коньки — тёплые бурки, трибуны — ели да сосны, кивающие своими тяжёлыми головами; ветер — партнёр, поднимающий его над головами зрителей.       И Ши Цинсюаню хочется окунуться в это море бесконечного счастья. Потому он делает прыжок и уже слышит оглушающие крики толпы. Ноги слабеют и проваливаются во что-то холодное.       Что-то не так.       Ши Цинсюань открывает глаза и вздрагивает: он по горло в воде! Тело, точно прикованное к камню, тянет вниз; руки и ноги немеют от жуткого холода; с губ не срывается крик о помощи. Это конец, мелькает в голове, но что-то тревожно трубит: спасайся, ты можешь ещё выбраться.       И Цинсюань приходит в движение. Сложив руки впереди замочком, он налегает грудью на целые льдины и ломает их, всё ближе и ближе подбираясь к спасительному берегу. Его уже успело два раза окатить холодной водой и сам он несколько раз сдавался, позволяя замедлить себя блуждающей льдине.       Брат меня убьёт, если я не вернусь вовремя.       И это придаёт ему сил ломать толстые льдины, грудью рассекая холодные воды. Вот и берег совсем близко. Раз — под локтями оказывается что-то твёрдое, и Цинсюань бросает остаток своих сил на поднятие тела. Два — уже и грудь волочется по земле, оставляя после себя грязный шлейф на снеге. Три — ноги касаются земли и уже всё тело возвышается над дребезжащей водной гладью.       Я смог… Теперь можно и возвращаться домой, брат ничего не заметит…       Ступая нетвёрдой поступью по мягкому снегу, Цинсюань уже представлял тёплую кровать и плотный ужин, которым его обязательно накормит старший брат, прознав про его зимнее купание.       И потом его не пустят гулять с друзьями, посадят под домашний арест…       Ну уж нет, он не согласен прожигать свою молодость дома! Ему обязательно нужно быть с друзьями, ведь они собирались и на каток, и в лес, и…       В голове Ши Цинсюаня пронеслось множество развлечений, что он пропустит, если останется дома. Потому желание избежать наказания всё выше и выше вздымалось в душе подростка. Нужно что-то придумать. И Цинсюань придумал.       Рядом с озером, прячась в тени деревьев, стоял небольшой монастырь. Это было простое сооружение из брёвен и досок, между которыми был заложен мох. Маленькая дверь скрывалась под откосом крыши, прикрытая еловыми лапками. Если не знать о монастыре, то его можно и не заметить: настолько он сливался с дикой окраиной сибирской деревни.       Ши Цинсюань боязливо поднимается по небольшому крыльцу. Ходили слухи, что местный монах появился из неоткуда и никогда не покидал своего монастыря. Поговаривали, что он даже имел дело с нечистой силой, и только прикрывался своим статусом священнослужителя. Одним словом — жуть.       А Ши Цинсюань идёт прямо в лапы этого колдуна. Он останавливается в нерешительности на самом пороге, вслушивается в происходящее за дверью. Но внутри стоит тишина, которая тянет к двери, заставляет сильнее вслушаться, надеясь, что ты не будешь оглушён неожиданным звуком около самого уха.       Ши Цинсюань судорожно вздыхает и коротко стучит в деревянную дверь. Стук быстро разносится по помещению, но тут же исчезает, будто поглощённый огромной пастью монстра. И следующим он поглотит маленького мальчика, судорожно дрожащего на пороге старого монастыря…       Но когда Ши Цинсюань уже поворачивается, чтобы уйти убежать, необычайно скрипучие двери отворяются и из темноты выглядывает бледное лицо. Оно было похоже на маску: чёрные глаза не двигались, губы потеряли свой привычный розоватый цвет, а на щеках бледно-розовым поблёскивал румянец. Будто новогодняя маска ещё ссср-ских времён. Жутко и завораживает.       Вдруг неподвижный рот оживает и выпускает хрипящий звук, будто маска давно валялась на антресолях. — Что тебе надо? — М-мне бы погреться. Я нечаянно упал в озеро, а скоро снежная буря. Можно я у вас посижу, пока буря не закончится?       Ши Цинсюань говорил быстро, сбивчиво: холод давал о себе знать и зуб на зуб не попадал. Его уже всего трясло от озноба, а с носа так норовилась упасть тяжелая капля. Неуклюже стерев её мокрой вязанной рукавицей, он до сих пор не услышал ответа на свой вопрос. Этот странный служитель (теперь он вышел из монастыря, и Ши Цинсюань убедился, что это человек) в упор смотрел на него, но молчал. Его будто одолевали смутные сомнения, а тонкие брови хмурились.       Тогда Ши Цинсюань решил, что быстрее замёрзнет, чем этот человек пустит его. Потому его ватные ноги рванули вперёд, голова несколько задела священнослужителя, но тело уже было внутри. Тепло тут же окутало его, а ноги вмиг ослабели (видимо, рывок был его максимумом). Последнее, что увидел Цинсюань, прежде чем потерять сознание, — это огромный скелет рыбы на стене.       Теперь мне точно конец, пронеслось в тёмном сознании, и всё исчезло.

***

      Ши Цинсюань открывает глаза, чувствуя, как сладкий запах щекочет нос. До уха долетают звуки похрустывания дров в огне, а в воздухе висит лёгкий дымок. Что-то горит? Откуда дома костёр? Неужели пожар? Он не знает, сколько спал, но тело за это время потяжелело, сложно было дёрнуть ногой или рукой. Неужели он умер?! Или его заворожили, чтобы он не двинулся с места? Его хотят съесть? Откуда запахи трав в монастыре?! Но голова подчинилась разуму, поднялась, завертелась со все стороны. И теперь для Ши Цинсюаня не составило труда ответить на все свои вопросы.       В монастыре пожар? — Нет! Это хрустят дрова, облизываемые огнём, в небольшой старой печке-буржуйке.       Сушёные травы будут использованы как приправа для него? — Может быть, а букетики зелёных прутиков свешиваются над самой головой. Подвешенные на белой тесёмке они слабо качаются, словно убаюкивая.       Его тело более его не слушается? Конечно, ведь он укрыт добрым количеством одеял!       Некоторое оживление в стороне кровати расшевелило Хэ Сюаня, он выпустил ложку, которой помешивал суп, из рук и подкинул дров в печку.       Когда этот малый только появился на пороге, он подумал, что это очередной шутник, который обсыплет снегом, стоит только выглянуть. Потому он ждал за дверью, а неизвестный всё стоял, пыхтел.       Отчаянный, подумал Хэ Сюань и открыл дверь.       То, что к нему буквально ввалятся, он никак не ожидал. Но когда нежданный гость упал, священнослужитель быстро сообразил, что стоит делать. Теперь у него на кровати лежал неизвестный молодой человек, с ярко сияющими глазами и широко раскрытым ртом.       Какой-то больно активный после падения в обморок, подумал Хэ Сюань и вздрогнул: во всяком случае стоит его скорее отсюда спровадить. Не для этого он тут поселялся. — Тебе уже лучше? — первым спрашивает он.       Гость смотрит на него внимательно, будто оценивает, а только после отвечает: — Да, сейчас я не мёрзну, спасибо. — Хорошо.       Они замолчали надолго. Молчание силком тянулось за временем, облепило обоих; становилось всё более и более неуютно. Тогда Хэ Сюань снова всё взял в свои руки. — Тебе стоит идти домой. Ты проспал три часа. Думаю, твои близкие волнуются. Твоя одежда почти высохла… — А буря успокоилась? — Нет. — А как вас зовут? — Тебе нужно знать? — Да. — Хэ Сюань. — Меня — Ши Цинсюань, будем знакомы.       Странное выражение возникло на лице Хэ Сюаня, а Ши Цинсюань улыбнулся. При слабом освещении керосиновой лампы лицо священнослужителя более не казалось маской. Тонкие брови то изгибались, то снова распрямлялись, словно его что-то беспокоило; губы поджались в тонкую полоску, а глаза так и бегали туда-сюда. Он был одет в простые одежды монаха, разве что сверху был наброшен полушубок и на ногах — валенки. Самый обычный человек. Вот только жил он отнюдь не "обычно".       Удивительный случай, подумали оба и вскоре забыли об этом. — Ладно, оставайся здесь, пока буря не успокоится, — сдаётся Хэ Сюань и, чувствуя на себе взгляд, полный отчаянной благодарности, отворачивается.       А Ши Цинсюань только косил под тяжело больного, и когда ему разрешили остаться, он вмиг сбросил с себя тысячу одеял и вскочил на ноги. От смены положения его слабые ноги задрожали, его повело влево, но он смог удержаться на ногах. Половицы жалобно скрипнули, а под ними с писком пробежала маленькая мышь. Ши Цинсюаня это несколько удивило. — Ого, а мыши разве ещё не спят? Холодно ведь. — Они не впадают в спячку, умник, — донеслось ему в ответ. — А вот и нет! Я знаю, что они спят зимой! — Если бы спали мыши, то почему не спит кот? Он же их ест. — Потому что, — Ши Цинсюань крепко задумался, а пушистые брови поползли вверх, — я не знаю. Ладно, может, они и правда не спят зимой.       Он махнул безупречно белой рукой и только сейчас заметил, что на нём не было его вещей, лишь мешковатая белая рубаха, что еле прикрывала коленки. По комнате гулял слабый ветерок, который забавлялся с подолом, качал его туда-сюда, раздувал, словно парус. Ши Цинсюань схватил подол и завертелся вокруг своей оси, словно юла, чувствуя, как ветер подхватывает его. Он чувствовал на себя чужой неловкий взгляд и его веселость только росла. — Хэ Сюань, а правда, что было бы здорово стать девушкой хотя бы на время? — Что?.. — Говорю, что хотел бы стать девушкой, но лишь на миг. У них такие красивые тела, глаза, улыбки. Я тоже хочу быть красивым! — Ты тоже очень красив.       Фигурка в белом замерла и взглянула на Хэ Сюаня. От такого взгляда его передёрнуло: на него смотрели не глаза 15-летнего юноши — в них было столько недоверия и некого пренебрежения. Но не к нему — к себе.       И что-то шевельнулось в нём, будто он вспомнил кого-то. Вспомнил себя. — Кхм, ладно, садись за стол, я пока суп разолью.       И Хэ Сюань вновь отходит к печке-буржуйке, что грустно потрескивала последними дровами, запас которых стремительно уменьшался, а сама она остывала, отдавая холодному помещению всё тепло. Священнослужитель снимает суп, мешает, пробует и переливает (буквально) часть в тарелку. Её он ставит на один край стола, а кастрюльку — на другой. Их ужин готов.       Пока его новый друг был занят, Ши Цинсюань успел ещё раз осмотреться, но теперь с высоты своего роста. Видимо, монастырь состоял из одной комнаты, которая совмещала в себе и кухню, и спальню, и даже ванную. Здесь был и стол, и кровать, и таз, больше похожий на корыто. Не хватало только декора на стенах, но скелета рыбы, видимо, хватало монаху. — А откуда у тебя скелет рыбы, Хэ Сюань? — спросил Ши Цинсюань, садясь на своё место и хватая ложку. Она была деревянной, прямо из детства, со множеством узоров и цветочков, которыми Ши Цинсюань по-хорошему залюбовался. — Привёз из Москвы. — Ты раньше жил в Москве? А что тебя заставило тебя переехать? Тебя направили сюда по службе? — Не совсем это. — Тогда что?       Хэ Сюань так и не донёс ложку до рта, а его почти чёрные глаза остановились на нежном детском лице. Нечто странное проснулось в нём, он впервые захотел рассказать о себе. Может, тому была причиной странная комфортно-мягкая аура, окружавшая Ши Цинсюаня. Нет, Хэ Сюань не верил в гороскопы, а ещё более не веровал в ауру, сущность и тому подобное. Но именно это он и чувствовал кожей, каждой порой. Он себе не врал. — А ты что про себя можешь сказать? — стараясь не смотреть в глаза Ши Цинсюаню, Хэ Сюань перевёл взгляд на дно кастрюли, где плескалась последняя ложка супа. Она казалось ему тем самым последним яблоком, которое никто никогда не ел, потому что оно было уродливым и уже сморщенным от старости.       Раньше он чувствовал себя точно так же. Почему? О т е ц.       Это случилось относительно недавно. Буквально накануне его переезда в глубинку Сибири. Тогда Хэ Сюань пришёл из университета раньше обычного и забросил рюкзак куда-то вглубь комнаты. Сумка, ударившись о кровать, раскрылась и из неё вывалился самый обычный телефон. Его на день рождение подарили Хэ Сюаню родители, чтобы над ним не потешались однокурсники, что парень в свои 23 не имел телефона. Их семья никогда не сорила деньгами, потому телефон был из самых простых, но парень берёг его как зеницу ока и первым делом спрятал под ещё прозрачный чехол фотографию с Мин И.       Мин И. Этот чёрноволосый парень был чуть выше его, но постоянно сутулился, потому все назвали их "братья-близнецы", хотя все знали, что они были больше. Они встречались уже как полгода, и Хэ Сюань за это время по уши влюбился. Он видел Мин И во снах, постоянно хотел находиться рядом, касаться его, смотреть на него и много, много всего. Парень позволял это делать, даже разрешил затащить себя в фотокабину, чтобы сделать одну фотографию, которая сейчас красовалась под чехлом.       И телефон упал, как всегда, экраном вниз, и сквозь уже пожелтевший от железного корпуса чехол проглядывала ИХ фотография, где оба улыбались, ставя "ушки" друг другу. Она стала последней каплей — и Хэ Сюань разрыдался, забившись в угол кровати. Сегодня. Его бросили сегодня, сказав со смешком: "Мне нравятся девушки. Я экспериментировал и понял, что даже парни на меня могут запасть. А тебе всего хорошего, пидор".       Непрекращающиеся рыдания разрывали его грудь, а глаза значительно опухли за всё время истерик. А их было несколько. И каждый раз они начинались с одного взгляда на фотографию. Он будто ходил по кругу, снова и снова ощущая себя использованным и брошенным. Снова.       Когда его голову разрывало очередное совместное воспоминание, в комнату вошёл отец. Он только вернулся с обедни, в руках держал библию и носовой платок, которым он вечно вытирал потный лоб. Его губы постоянно нашептывали молитвы, а борода доставала уже до колен. Он был тем самым типичным священником, который дальше своей церкви ничего не видит и не хочет видеть. Он только и знал, что таскать всех своих домочадцев на службы, с утра до ночи читать молитвы и заставлять других следовать его примеру. Если кто-то смел ослушаться, то его жестоко наказывали, запирали в чулане и держали там, пока он не станет молить о прощении. И семья боялась набожного отца, слушалась его.       Вот только Хэ Сюань был "не таким", самым большим разочарованием своего отца — он был парнем, что любил мальчиков, никогда не смотрел на девочек. С а м о е б о л ь ш о е р а з о ч а р о в а н и е.       Существовала неоговорённая договорённость — если хоть кто-то уже находился в чулане, то другого к нему никогда не пустят. Но сегодня отец был на взводе и пришёл в комнату Хэ Сюаня, чтобы найти к чему придраться. И он нашёл: фотография.       Его не волновало, что его собственный сын бился в истерике, вырывая густые чёрные волосы. ФОТОГРАФИЯ. Она, она, змей-искуситель заставила сына пойти по неправильному пути. Ему стоит только избавиться от неё — и сын вновь станет нормальным.       Не щадя ни телефон, ни чехол, отец вытащил фотографию и порвал её на мелкие кусочки. Хэ Сюань лишь видел, как стремительно двигались его руки и как плавно опускались клочки бумаги на пол. Теперь всё было кончено. — Ты вырос не на Библии — тебя воспитала мать, чьи повадки напоминали змея, змея-искусителя! Она виновата в этом. Ты знаешь, куда тебе сейчас же нужно идти? — В чулан? — Да, — кивнул отец и вышел, бросив на прощание: — Ты уйдешь в религию, будешь усердно молиться и когда-нибудь Бог простит твой грех. — Да.       Голос Хэ Сюаня приглушил хлопок двери из другого конца коридора; отец бросился в ту сторону, крича: — Безбожники! Вас всех, всех, нужно в монастырь!       Так Хэ Сюань и оказался тут, в самой глубинке, брошенный родственниками, в Богом забытом месте. — Хей, Хэ Сюань, ты меня слушаешь? — задорный голос вырывает его из глубин воспоминаний и не замолкает ни на секунду. — Так вот. У меня есть старший брат, он много работает, потому его почти никогда не бывает дома. Но когда он дома, то я не могу никуда выйти, ведь должен учиться, учиться и учиться!       Ши Цинсюань передразнивает манеру речи брата и многозначительно поднимает палец вверх. — Он говорит, что я наивен и глуп и что меня можно легко обмануть!       Твой брат и правда умён, думает Хэ Сюань, и знает тебя как облупленного. — Но я же не такой наивный, ведь правда? Скажи, Хэ Сюань? Я умею отличать хороших людей от плохих! Вот ты, например, очень хороший, Хэ Сюань, я в этом уверен! — И почему ты так в этом уверен? — Потому что я верю в это.       И Ши Цинсюань заливается смехом, тогда как Хэ Сюань вздыхает. "Ни черта ты не знаешь".       Они так и болтали (точнее, говорил больше Ши Цинсюань, а Хэ Сюань тактично отмалчивался), пока месяц не постучал в окно. Из-за зимы дни и без того были короткими и холодными, а завеса бурана погрузила глубинку Сибири в полную темноту. Но стоило непогоде успокоиться, как сквозь тяжёлый холодный воздух проник одинокий, но яркий лунный луч. — Близится ночь, — произнёс Хэ Сюань и бросил взгляд на окно. — Тебе уже пора. — А, точно. Я совсем забыл, что это не мой дом! — со смехом ответил Ши Цинсюань.       Хотел бы и я назвать это место домом. — Наверное, брат уже давно дома, — вздохнул Ши Цинсюань и буквально выполз из-за стола, стащил свои вещи с бельевой верёвки над печкой-буржуйкой и шустро натянул на себя. — Ну, я пошёл. — Хорошей дороги. И больше не приходи, — Хэ Сюань открыл дверь и поёжился от порыва холодного воздуха. — Пока, пока-а-а, — коричневая макушка мелькнула перед глазами и скрылась в тени дерева.       Ещё одна спокойная ночь.

***

      Хоть Хэ Сюань и запретил приходить к нему, Ши Цинсюань появился на следующий день ровно в шесть вечера. С собой он принёс коробку тех самых "столичных" конфет и с оправданием "брат сказал отблагодарить тебя за помощь" протиснулся внутрь. Там он без помощи хозяина накрыл стол, предварительно смахнув церковные книги в сторону.       "Мы только выпьем чай, и он уйдёт".       Но Ши Цинсюань остался до самого вечера и не уходил вплоть до звонка старшего брата с криком, мол, где ты шляешься.       Так стало повторяться каждый вечер и Ши Цинсюань постоянно приносил всё новые и новые виды сладостей. Сегодня это были простые желейки, а завтра — мармелад, мёд или даже карамель. У Ши Цинсюаня словно где-то была небольшая рошеновская или спартаковская* фабрика, которая день и ночь неустанно работали, чтобы подросток мог каждый вечер носить новую сладость своему другу.       И многое изменилось в этом "друге".       Он стал чаще выходит на улицу и даже появляться в общественных местах. И каждый раз Хэ Сюань встречался с Ши Цинсюанем. И каждый раз его сердце замирало, когда он видел ту самую приветливую улыбку, ту самую руку, тот самый неаккуратный пучок на голове. Губы сами тянулись за уголки, но он вынужден был отвернуться, словно ничего не заметил.       И он понял, что влюбился, только тогда, когда в положенных шесть вечера вышел на порог, но не увидел круглой мордашки, не услышал радостное "а вот и я!". Что-то дрогнуло в нём, надломилось, а сам он подумал: "опять".       Опять он один, брошен, без единого близкого человека. О п я т ь.       Хэ Сюань хлопком закрывает дверь. Страх накрывает с головой, кладёт свои холодные руки на дрожащие плечи, сжимает их, шепчет что-то на ухо. И ему холодно, страшно, обидно и больно, больно, больно. Он хочет по-страусиному спрятать голову в песок, хочет наполнить уши им, чтобы мысли об одиночестве не тревожили его, а пугающая тишина так и осталась неприятным воспоминанием. — Хэ Сюань, ты здесь?       Оглушающий голос в абсолютной тишине и яркий лучик света сквозь темноту врываются вместе с потоком холодного воздуха. Но Хэ Сюань не дрожит — он улыбается, улыбается так широко, что кажется, что уголки губ могли треснуть. — Прости, я задержался: на ночь столько снега выпало, я даже забыл, когда в последний раз такое было.       Голос Ши Цинсюаня переливается колокольчиком, а в руках шелестит очередной пакет со сладостями.       Нет, он не счастлив, но он на краю. На краю той пропасти, что зовут Ши Цинсюань.