Кинцуги

… справедливости ради: чтобы нечто попытаться собрать заново, оно изначально должно быть законченным, целостным, единым. Так что они ничего не ломали — пришли как есть, каждый со своими разнородными осколками, со своими шероховатостями, трещинами, слоями и сколами, каждый вылепленный из своей глины и закаленный в разном огне. Ни один смертный мастер не взялся бы за такое — что за чудовище, противоречащее всяким законам красоты и гармонии? А она — взялась. И как всегда оказалась коварна, но права.

***

— Бля, я же сказал — НЕЛЬЗЯ! — Гуань Шань, дважды повторивший за последние полминуты бесполезное «стоп-слово», верил в его чудодейственную силу больше за счет упрямства, чем искренней веры в то, что Тянь — с чего бы вдруг в этот раз? — расслышит и внемлет комбинации букв, существование которой в упор не признавал. Все равно что пытаться в одиночку сломать один из самых поганых законов вселенной: шепни, чего ты не хочешь или боишься, и она обязательно любовно завяжет на твоем нежелании или страхе красивый алый бант, а после с размаха приложит своим подарком по голове — столько раз, сколько ты будешь умолять ее прекратить.       Хэ даже не моргнул лишний раз, напрочь игнорируя упавшую на глаза чёлку, нисколько не способную прикрыть приплавленный к чужому лицу прищуренный взгляд. Если бы такие бесконтактные прикосновения могли оставлять ощущаемый след, на светлой коже Мо не осталось бы нетронутого места; словно вымочили в кипятке бинты и плотно замотали, оставив только возможность смотреть в ответ. Рыжику достаточно бы было двух-трех несложных приёмов уличной самообороны, вшитой в него прошлым на уровне ДНК (одного, если бы Тянь не сопротивлялся), но даже выстроив нужную схему в голове, Гуань Шань ею не воспользовался — все из-за этой же раздражающей необходимости подсмотреть в узкую щелочку, оставленной после «перевязки». Приподнятая линия уставшей, но спокойно-довольной улыбки, все такие же бессовестные, нечитаемые глаза затаившегося перед выпадом хищника и, из более-менее заметных изменений, глубоко залегшие, словно кистью растушеванные, густые тени очевидно не слишком умиротворенных ночей (впрочем, драматизма вполне мог добавлять недостаточно яркий свет комнаты). И — ни кривых шрамов, грубо рассекающих идеальную картинку, ни раскаяния в вязком, обрамленном длинными ресницами битуме, ни сведенных болезненной судорогой скул, ни вороха вывалившихся необходимых объяснений. Ничего. «И какого хуя ты в порядке?».       Булькающая злость, обычно подпаливающая все равно что пара резких, отточенных движений сухой хворост, пробежалась от горла по пищеводу вниз таким ледяным запалом, что Гуань Шань непроизвольно стиснул зубы. — Ты все-таки их носишь? — Тянь мягко скользнул от запястья вверх и сжал чужую ладонь между пальцев, не отрывая при этом взгляда от черного гвоздика в левом ухе Рыжика и улыбался так широко, что в пору было дивиться, как его не дернуло от крепко впившихся в костяшки намозоленных металлическими струнами пальцев. Жест, который невозможно было прикрыть ни одной вуалью подтекста — так делают, когда от всей души хотят сделать больно. Хэ не сомневался, что кожа надолго оставит контур впечатываемого в нее полосатого кольца с маленькой зеленой звездочкой, неудачно скользнувшей между средним и указательным. Горизонтальный мини-армрестлинг с заявкой на более крупный ринг. — Ты все еще прикидываешься, будто так и надо? — Мо идеально отзеркалил чужое ровное удивление (с кем, как говорится, однажды поведешься), но щедро приперчил сверху терпкими специями уязвленного нетерпения. С этой попытки обманчиво непробиваемая завеса колыхнулась: Тянь больше не улыбался, убедившись в хлипкости наспех выстроенных декораций. Все, что они могли, это немного оттянуть время, но и с этой задачей справились хреново. Тысячу раз отработанный на других спектакль «Смотри, насколько все хорошо», едва ли действовал на Гуань Шаня в самом начале, больше раздражая и вызывая желания сдернуть занавес, сбить картонные стены с неустойчивых подпорок и бросить всю эту запылившуюся дрянь в костёр к плавящимся игрушечным софитам. На что Хэ вообще рассчитывал?       Мо не сорвался на крик, не повысил голоса, не оскалился так, будто собирался оторвать Тяню голову и громко похрустеть костями на поздний ужин, но заставил его еще сильнее вдавить зафиксированные руки в кровать, причем не для того, чтобы четче обозначить собственное превосходство, но чтобы сдержать. Инстинктивно защититься. Хэ уже понял, что это за покалывания на кончиках пальцев -неприятно скручивающее, поскребывающее чувство где-то в солнечном сплетении. Он хорошо помнил, как бывает, когда обычно рвущуюся наружу раздраженную энергию Гуань Шаня замыкает и аккумулирует внутри.       Тогда они дрались особенно жёстко, без подростково баловства и дурашливого флирта, до режущих слух обвинений, не сходящих неделями синяков, разбитых губ и ежедневного необходимого перебинтовывания. Выворачивали наружу взбаламученную, вязкую трясину, годами скапливающуюся внутри, густо размазывая свежими ссадинами и кровоподтеками, негласно соревнуясь, у кого ее больше, кто хуже и кто меньше заслужил поделиться с другим своей болью, негласно доказывая, что способны забрать чужую и задушить вместе со своей без «чьего-то блядского разрешения».       Сука, ну так уж у них вышло, что все самое хорошее и все самое плохое начиналось и заканчивалось в руках друг друга. Гребанный баланс, не театр одного актёра, а перфоманс на двоих — тот, скопированный у Абрамович с издевательским названием про покой, где двое держат между собой огромный лук и постепенно отклоняются назад в разные стороны; один держит за рукоять и стоит перед направленной в грудь стрелой, удерживаемой вторым. Тянь запоздало сообразил, что зря выбрал для встречи белый цвет. — Где тебя, мать твою… все это время носило? — Хэ, конечно же, заметил осечку, на мгновение изменившееся в растерянности лицо Мо, почти тут же вернувшее обозленное выражение, и едва сдержался от кривой усмешки: одним далёким школьным утром Гуань Шань, чьи используемые вместо пауз подзаборные ругательства можно было перечислить по пальцам двух рук, перестал использовать эту связку, не обратив, разумеется, чьего-либо внимания. И только Тянь связал это с состоявшимся накануне долгим, муторным разговором о своей семье. Его и правда не было слишком давно. — Ни одного ответа, ни одного звонка, ни блядской смс-ки, даже почтовая сова, ну, а хуле тебе, и та не ёбнула клювом в окно. Я не знал, жив ли ты вообще. А вдруг, как Цзяня И… — Мо дышал так тяжело, судорожно и часто, словно вместо сердца стояла и распалялась от поддувальных мехов огромная кузница, бьющая искорками по нервным окончаниям и готовая вот-вот разлететься от переизбытка давления. — Ты же обещал, Хэ Тянь, обещал, что всегда будешь…       Гуань Шань запнулся, прикусил губу — почувствовал, что упустил момент, когда захлебывающиеся, передавившие друг друга эмоции, которые должны были сжать кулаки, нашли более короткий путь к выходу — в уголках глаз. Мо будто выплюнуло из разорвавшейся, шипящей печи и резко вжало в тихую, исцеляющую прохладу в знакомом изгибе над ключицей. Он даже не пытался следить за сбивчивой, всхлипывающей речью, испрещенной повторяющимися и однотипными «ну и хули ты опять здесь», «почему», «зачем», «как», не тянулся в ответ, оставив руки безвольно покоящимися на груди, не улавливал тяжелое молчание и не понимал, то ли его бьет мелкой дрожью, то ли так резонирует чужая.       Тяня било наотмашь горьким сочетанием провала и злости к самому себе — он снова это сделал. Словно спятивший искатель сокровищ докопался наконец до самого ценного и от того хрупкого и расколол на мелкие кусочки как простой глиняный горшок.       Пальцы разжались, стрела вылетела, перфоманс провалился, всем спасибо.       Хэ укачивал Рыжика как ребенка, пока тот немного не успокоился, пока не иссяк его неконтролируемый поток слов и только тогда позволил себе оторожно отклониться и мягко заключить чужое лицо в свои ладони. Мо все еще беззвучно плакал, но не вырвался, не фыркнул, не сдвинул брови в привычном раздражении, замер то ли в нерешительности, то ли резко обессилев, оставив для Хэ возможность воспользоваться заминкой. Почти не касаясь, Тянь смахнул не успевшую скатиться слезу, провел вместо нее по щеке кончиком пальца, обогнул по подбородку ниже линии губ, едва-едва не касаясь нижней и непроизвольно прикусил собственную. Виновато. — Опять, да? Опять боишься? «Как тогда, в какой-то прошлой, блять, жизни, когда ты не мог поцеловать меня без моего же разрешения, придурок. Снова?».       Из всех бурно выплеснувшихся эмоций у Гуань Шаня осталась, казалось, только разочарованная усталость. Но даже сквозь нее живо проступала то ли просьба, то ли тихий приказ: «Не делай, сука, со мной еще и этого». — Возможно, — Тянь неопределенно хмыкнул и опустил руки, мгновенно посеяв испуг, что сейчас поднимется и послушно исполнит то, о чем ему талдычили всю дорогу до дома: уходи. Но, преждевременно и панически протестуя, Гуань Шань притянул его раньше. Почти любой протест Мо так или иначе оставался солью на губах Хэ — кровь, сперма, слезы. Он знал вкус каждого из трех, и к последнему питал отдельный сорт неприязни, желая стереть как можно скорее. Отчаянно и безнадежно.       Что-то сразу пошло не так. Гуань Шань крепко сцепил пальцы на чужом затылке, заваливая их обоих обратно на кровать, не давал сделать лишнего вздоха, растянуть и насладиться живым, настоящим, а не вырванным из памяти прикосновением, спешил, задавая темп в одиночку; не целовал, маскируя собственный страх, а мстил. За каждый пропущенный день и проёбанную ночь, за них в целом и себя в частности.       Хэ должен был прекратить в тот же момент, как всё понял, но не смог, мазохистски впитывая обиду и злость, подстраиваясь, подставляясь и отдавая взамен то, что сам собирал долгими, пустыми месяцами. Нерастраченную, измученную, истосковавшуюся нежность. — Остановись, — Хэ произнёс это так хрипло и сбито, что на случай, если его не услышали, выставил руки перед собой ладонями вверх. Как раз туда, где Гуань Шань, успевший толкнуть Тяня на спину, придавить собой сверху и скинуть оранжевую куртку, завел обе руки за спину, чтобы стянуть футболку. Мо замер, словно облитый мгновенно застывающим клеем, и только в глазах — шипящее на огне золотое, разморенное масло: «какого хуя?..». «Какой же ты красивый, Малыш Мо».       Если Тяню сказали, что это станет последним, что он сделает в своей жизни, он бы согласился не раздумывая — за еще одну возможность прикоснуться к точкам-звездочкам, разбросанным по телу как по карте, вспыхивающим от прикосновений, и добавить несколько новых, более грубых, которые затянутся через пару дней, за разгоняемый шепотом и стонами жар, за еще одну возможность чувствовать его в себе, в нем — себя, одним целым, как должно быть, как хочется, как снилось все это время. Но. — Сперва я верну твое доверие.       Гуань Шань даже не попытался изобразить удивление, только медленно, уверенно разжал пальцы, отпуская ткань футболки. Хэ оказался — и в кои-то веки это принесло больше недовольства, чем удовлетворения — прав. В противном случае Мо продолжил бы, параллельно матеря его так грубо и изысканно, что вызвало бы в очередной раз извращенное восхищение. «Не смей мне, блять, приказывать!».       Но Рыжик остановился. Он понимал сам.       В самый острый момент что-то бы не сошлось, разъехалось как слабо затянутый шелковыми нитками шов на грубой ткани. Мо хотел любить его так, словно видел в последний раз, хотел выместить всё, вспыхнуть быстро, но очень ярко, и прожечь, зачернить между ребрами еще одну космическую черную дыру — их уже некуда было складывать; Хэ хотел любить его так, будто на одну прелюдию дано лет восемьсот, не меньше. — Как же ты меня… — Гуань Шань тяжело выдохнул, не собираясь заканчивать начатую фразу. — Бесишь? Заебал? Вымотал? — Хэ слабо улыбнулся и вытянул руки вперед, расставив чуть шире. — Мне очень не хватало твоей ненависти, Малыш Мо. — Дурак, — Гуань Шань недовольно буркнул это уже после того, как упал — со злобой врезался в чужую грудь, если быть точнее — в примирительно подставленные объятья. Тянь даже не поморщился, только тихо, чересчур довольно фыркнул, замыкая схлопнувшуюся тишину, оголяющую сердцебиение.       Мо слушал. Внимательно и сосредоточенно, как придирчивый музыкант, оставляя для Хэ подростковую, наивную надежду, что когда-нибудь на этот ритм Гуань Шань наложит лирику и посвятит ему песню (хорошо, что не знал ни про одну из двух, одной завершенной и подходящей к этой стадии второй, а то бы на хрен сбил весь творческий процесс. Ни одна из них, к оправдательному слову, не несла и оттенка разнеженной, слезливой томности — под них проще было застрелиться, чем страдать по тому, что мнилось до сегодняшнего вечера навсегда потерянным). Гуань Шань просчитывал чужое сердце, успокаивался, невольно подстраивался под дыхание Хэ, создавая ложное впечатление, что, в край задолбавшийся, вот-вот уснёт, как вредный и матёрый, но все-таки верный бродячий котяра.       Им, конечно, все-таки придётся поговорить: Хэ — сознаться, Мо — разораться, причем постараться не настолько сильно, чтобы обеспокоенные, напуганные соседи потянулись за телефоном для вызова помощи, наложить заплатки и подорожники, закончить начатое и свалить в одну кучу разломанные черепки, чтобы из букв «з», «п», «ц», «и», «е», «д», чтобы склеить в «мы».       Склеить золотом понимания и прощения.