В моих чувствах помехи при воспроизведении

Курапике нравится Леорио до тех пор, пока он не открывает рот. Смотреть на него украдкой перед прямым эфиром, как он поправляет галстук и проводит широкой ладонью по взъерошенным волосам, словно его в самом деле может кто-то увидеть, но нет: даже голос у Леорио так удивительно подходит к его будто бы непримечательной внешности, хотя назвать непримечательным человека под два метра ростом, на котором так идеально сидит деловой костюм у Курапики язык не поворачивается… и да, он смотрит. Смотрит, а затем не забывает раздраженно цокнуть языком. Когда Леорио появляется в радиостудии, об этом узнают абсолютно все: он шумный, привлекающий внимание и любящий собирать вокруг себя толпы людей: не удивительно, что он так хорошо вписался, громко и честно обсуждая на своих программах политику, общественность и здравоохранение. Ладно, скорее громко, потому что у Курапики раскалывается голова, когда он начинает спорить. Особенно, если спорит Леорио именно с ним. Иногда они проводят совместные эфиры и это что-то вроде шоу для слушателей, где им почему-то специально задают такие вопросы, чтобы их мнения в итоге абсолютно не сошлись. Дебаты, дискуссии, диспуты — можно называть их как угодно, но менее выматывающими для Курапики они от этого не становятся. Он устал от самого концепта подобных шоу — всё здесь сделано ради намеренной провокации и приходится отбирать крупицы интересных тем и вопросов, потому что пришли люди по факту за тем, чтобы просто послушать, как они спорят. И не всегда очень культурно, надо сказать. Этикет ведения программы, естественно, присутствует, но разрешено на их совместных эфирах куда больше, чем на обычных утренних новостях — это поощряется и начальством, которому нравится «стравливать» Леорио и Курапику друг с другом, потому что их дебаты собирают у радиоприемников большое количество слушателей. А у Леорио и Курапики, кажется, нет ничего общего: Леорио даже текст себе практически не пишет, предпочитая спонтанность и импровизацию, и его резкое высказывание о том, что радиоведущие рискуют превратиться в роботов, если будут заучивать каждое слово, в своё время очень сильно задело Курапику… конечно, не трудно догадаться, что обсуждали они всё это в прямом эфире, когда Курапика с жаром отстаивал, что писать тексты не только нужно, но ещё и очень полезно: писать так, чтобы было похоже на живую речь — это признак мастерства, а Леорио на своей болтовне далеко не уедет, поэтому Курапика безумно счастлив тем редким минутам, когда Леорио наконец-то закрывает рот и молчит. И вот сейчас тоже… — Три минуты до эфира! Курапика выпрямляет спину, постукивая стопкой бумаг о поверхность стола, выравнивая её, листочек к листочку… Он глубоко выдыхает, ненароком цепляясь взглядом за острый профиль Леорио, и всё внутри отзывается каким-то странным нежеланием проводить сегодняшнюю передачу: опять эти бессмысленные рассуждения, к концу которых ему не захочется видеть Леорио ещё несколько дней, а он ведь только настроился на мысль, что Леорио в реальной жизни может быть совсем не такой. Точнее, да, такой, они оба играют на публику, обличая свои колючие стороны, делают шоу, делают тему для разговора более… острой? Но они не знают друг друга, всего лишь образы внутри рабочей обстановки, и Курапика уже не раз задумывался, что Леорио местами какой-то очень поверхностный и черствый. Он правда с т а р а е т с я не судить взрослого человека таким эмоциональным способом (а эмоции Курапика порой сдерживает с большим трудом), но он не может просто охладить голову, когда кто-то высказывает совершенно противоположную точку зрения, ещё и подавая её таким резким тоном — Курапику злит до дрожи, когда Леорио ради сохранения собственного образа давит из себя того, кем на самом деле не является, и Курапика это чувствует. Не видит, да. Но чувствует. Курапика вообще так и не научился с годами не реагировать слишком ярко на вещи, которые его бесят, но он хотя бы затолкал это внутрь себя — подавляя, сдерживая, а потом всё равно выплескивая наружу… в такие моменты даже его глаза будто бы отливают алым, что, конечно, не правда, но даже на словах уже звучит довольно броско и впечатляюще. — Приготовились… Оба ведущих уже находятся на своих местах; Курапика наблюдает, как Леорио разминает пальцы, а затем надевает наушники, чуть ерзая в своем кресле — перед эфирами он всегда молчит, будто бы собирается с мыслями, и никто не тревожит его, пока он настраивается на нужный лад. В студии слышно, как проигрываются последние новости — прогноз погоды, курс валют, и где-то в глубине души Курапика волнуется, потому что ему совсем не нравится тема сегодняшнего разговора — лишь бы до драки не дошло. Он следует примеру Леорио и надевает большие наушники, приклеиваясь взглядом к экрану ноутбука, вслушиваясь в музыкальную заставку, оповещающую о начале их совместного эфира… это определенно точно была плохая затея. Курапика не успевает выдохнуть — голос Леорио выстреливает, разрезая секундную тишину, подстраивая атмосферу под себя и захватывая всё пространство: он говорит бодро, четко, начиная эфир со своего всеобъемлющего присутствия, и на короткий миг даже у Курапики по телу пробегают мурашки — настолько Леорио выглядит уверенным в себе. — А-а, приветствую всех, кто слушает радиостанцию «Хантер» во всех городах вещания. Стоимость счастья. Сколько денег вам нужно для полного счастья? Вот, что Курапика ненавидит больше всего — намеренно сталкивать двух людей с диаметрально противоположными взглядами, ещё и поднимать такие неудобные вопросы о счастье — сказывается канун Рождества, где люди делятся на два лагеря: те, перед кем вопрос финансовых трудностей не стоит на первом месте, и они могут позволить себе рассуждать о счастье, как о чем-то эфемерном и прекрасном, и те, кому лучшим подарком на праздник станет конверт с деньгами — и тех, и тех Курапика осуждать не мог. Но только не Леорио. У Леорио какой-то свой… собственный подход к вопросу о деньгах — он всё измеряет в материальной стоимости, открыто говорит о том, что пришел сюда работать не за идею, а за неплохую зарплату, и да, это всё замечательно, но Курапика не понимает, как можно т а к сильно выпячивать эту свою поверхностную точку зрения… порядочные люди подобным образом поступать не станут. Неужели нельзя быть хоть немного поскромнее? — Приближающиеся праздники вновь подняли в нашем обществе вопрос — а сколько, собственно, денег нужно, чтобы обеспечить себе и своим близким этот самый праздник, особенно в наше неспокойное время, когда цены подскакивают, не успеешь даже глазом моргнуть. И всё-таки Леорио потрясающий диктор, отлично владеющий речью и умеющий выбрать для каждого своего комментария такие слова, чтобы его высказывания в сочетании с яркими интонациями создавали в прямом эфире впечатление спонтанного текста, словно слушаешь настоящий живой разговор. Курапика предпочел бы включить его где-то на фоне, пока в очередной раз испытывает свои скудные познания в готовке или во время поездки в общественном транспорте — слушать Леорио очень приятно, но не всегда приятно вслушиваться в то, что он говорит. — Сегодня в нашей программе мы попытаемся понять, есть ли какая-то единая стоимость счастья и можно ли это счастье всё-таки купить? В нашем эфире свое мнение сегодня выскажу я — да-да, привет, Леорио Паладинайт и мой не слишком улыбчивый коллега — вам не видно, но поверьте — Курапика Курута. Он никогда не упустит возможности его поддеть. — Добрый вечер. Курапика улыбается н а м е р е н н о, пересекаясь взглядами с Леорио, который тут же переключает своё внимание обратно на разговор в прямом эфире. — Давайте для наглядности каждый из нас сейчас выскажет свою позицию, чтобы нашим слушателям было понятно, какой стороны придерживаться и какую линию аргументов будем вести мы сами. Курапика тут больше приглашенный гость, поэтому и играет на территории Леорио, но это вовсе не значит, что его правила здесь станут безоговорочно работать. — Так… сколько же стоит счастье? Ваше мнение, Курапика? Курапика расправляет плечи, формируя новый зрительный контакт с Леорио: ему как-то безразлично, какие доводы будет приводить Леорио — слышать он не хочет, а вот проехаться в ответ по чужому самолюбию ощущается заманчиво и очень даже справедливо. Это спор, который он выиграет. — Что ж, позвольте для начала не согласиться с самой формулировкой вопроса, потому что определение счастья для каждого человека всегда будет чем-то личным и не обязательно, — Курапика приподнимает брови, выразительно глядя на Леорио. — материальным. — В таком случае, вклинюсь и я: вопрос стоит конкретный — о стоимости… на сколько оцените, ну вот по секрету? На губах Леорио растягивает усмешка, и Курапика вторит ему сухой маской безразличия. — Счастье на деньги не купишь, слышали о таком? — Слышал, только было это давно и неправда. Раз вам нечего добавить… — Мне есть, что добавить, — Курапика обрывает его на полуслове, наклоняясь к микрофону. — Людям, живущим по таким мелочным установкам, никогда не посмотреть на окружающий мир шире, чем на размер банкноты у себя в руках… это зацикленность, которая не приведет ни к чему хорошему: счастье нельзя оценить в размерах и числах. — А я вот всё жду, когда наконец-то так сильно достану вселенную своей любовью к деньгам, что она уронит мне на голову… пару миллион долларов, для начала. Да, думаю, для стоимости счастья вполне достаточно. Курапика давит возмущение, комом застрявшее в горле. — Я надеюсь, вам никогда не придется общаться с людьми, погруженным в горе или с детьми, которые проводят Рождество без родителей и не в стенах родного дома. — О, вот только не надо давить на меня детьми, — Леорио чуть отмахивается. — Система построена на деньгах и нет ничего плохого в том, чтобы поставить их себе как цель в жизни. — Это не жизнь, а подражательство. Леорио демонстративно закатывает в глаза и подпирает щеку рукой. — Давайте начистоту: в с ё стоит денег. Каждая мелочь, каждая бумажка, даже рождение и похороны — вам сдохнуть спокойно не дадут без деревянного гроба, памятника и прощальной речи над закопанной ямой от какого-нибудь священника. — Я попрошу вас не передергивать факты: мы говорим о счастье, а примеры, которые вы приводите… Курапика вдруг замолкает — да, шоу вряд ли будет интересным, если они оба не займут противоположные позиции на разных концах натянутой резинки, пока эта самая резинка не ударит одного из них по лицу, но… Курапике не хочется спорить, когда ему только немного, но начало казаться, что с Леорио общий язык можно найти иначе. Он выдыхает. — Я думаю, что мы оба сейчас говорим, основываясь исключительно на своем жизненном опыте, — он смотрит на свои сцепленные в замок пальцы. — и я не хочу показаться невежливым, потому что знаю, как могут нуждающихся осчастливить богатства, но… смогут ли этим богатством они в итоге правильно распорядиться? Разве не этому нас учат десятки таких историй, как некогда добрые, открытые сердцем люди, превращаются в скупых и жадных толстосумов — совсем в таких, которых они презирали? — Ну… Леорио цокает языком, потому что молчать в прямом эфире нельзя, и задумчиво сводит брови на переносице. — Карикатурных злодеев, одержимых деньгами действительно хватает… столько примеров, только вот мне кажется, что обычные люди, которые ходят на работу, заботятся о своей семье или просто хотят отдохнуть перед телевизором вечером в пятницу… Вы не думали, что они просто мечтают жить, как хотят? Не думать о квартплате, о налогах, о том, чтобы отказать себе в удовольствие ради еды… не думать о том, что у них не будет денег, если их родственники заболеют и им нужно будет влезать в долги, чтобы просто позволить им жить. Если хотите знать мой ответ на этот вопрос… Они пересекаются взглядами, и Курапика чувствует, как внутри что-то сворачивается, тянет тугим узлом… он никогда не видел Леорио настолько серьезным, отчего в сознании искрой вспыхивает колеблющийся, словно маятник, уже привычный за этот год диссонанс. Они не поладили, да. С первого совместного эфира, который чуть не окончился дракой, потому что они не хотели слышать и слушать друг друга, лишь доказать собственную правоту, и Курапика был у в е р е н, что прав, но он просто не знал, что некоторые люди могут жить по-другому, и никто не виноват, что ему это не нравится, что лично для него это кажется странным. Леорио странный, и Курапика ненавидит каждый раз искать причины подтверждать это. Он слушает его эфиры, залипает на страницу в социальных сетях, чтобы найти окончательное что-то, после которого он с уверенностью может сказать — да, этот человек мне неприятен, стоит навсегда ограничить с ним социальные контакты, но на одно мнение, с которым Курапика не согласится, найдутся три, которые он обязательно посчитает правильными. И вот э т о неправильно. Собственная импульсивность заставляет его отторгать вспыхивающее одобрение в сторону Леорио; Курапика мечется, потому что чувствует противоречия — иногда ему хочется скривить лицо, когда Леорио рассуждает о действительно здравых вещах… «Да что ты говоришь», хочется сказать, но Курапика подавляет это, учится принимать многогранности человеческих мнений, но ему всё ещё неинтересно слушать каждого, кто пытается учить его жизни… Но да, люди действительно разные. Подростком он был безумно вспыльчивым, но окончив университет и едва выйдя на работу, Курапика всё больше начал осознавать, что игнорировать какие-то вещи проще, чем с жаром спорить, во всём отстаивая свою точку зрения… Конечно, осечки бывают и в плохом настроении Курапика готов спустить на разозлившего его человека всех собак, но в целом… Он стал спокойнее. И именно поэтому старается понять Леорио сейчас. — Насчёт стоимости счастья, оно… Курапика открывает рот, но Леорио прерывает его буквально на полуслове: — По-хорошему, да. Оно не должно стоить ничего. Курапика удивленно распахивает глаза, даже брови ползут наверх… Он не ослышался? Леорио только что правда такое сказал? — Я не вижу ничего плохого в том, чтобы открыто говорить о желании заработать денег. О том, что ты работаешь за деньги. Всё крутится вокруг денег, но говорить о них почему-то стыдно… Не дай бог посчитают мелочным и тупым, ведь лучше притворяться, что ты какой-нибудь святой и питаешься чакрами вселенной… Если ты можешь работать за идею, при этом не делая это в ущерб себе… это здорово, я считаю. Если ты какой-нибудь обеспеченный врач, который готов лечить людей за бесплатно, но тебе не нужно для этого влезать в долги и продавать органы на чёрном рынке, потому что ты весь такой альтруист, который сдуется при таком образе жизни за пару лет… Не нужно. Сначала поставьте на ноги себя, а уже потом заботьтесь о других. — То есть.., — Курапика шумно выдыхает, чувствуя, как сердце колотится где-то в желудке. — Вы всё будете делать с таким расчетом? Если это выгодно для вас — вы поможете? — Нет-нет, — Леорио отмахивается. — Вы меня не поняли, Курапика. Во-первых, у меня слишком добрая натура, чтобы просто пройти мимо, и, клянусь, когда-нибудь меня это погубит. Во-вторых, я лишь считаю, что для таких вещей должна быть соответствующая подготовка. И мы ушли от темы, можем позже обсудить это наедине. Для вас счастье что-нибудь стоит? Счастье, да? Оно представляется чем-то очень блеклым, бесформенным, и Курапике не столько важна его стоимость, сколько желание ощутить это далекое чувство… Он счастлив по мелочам, счастлив, когда покупает новую книгу, пьет свой любимый напиток — горячий шоколад и много-много взбитых сливок. Курапика счастлив, когда удачно проводит эфир, когда заходит в теплый дом с холодной улицы, когда испытывает небывалое чувство подъема, видя, как группа музыкантов увлеченно играет на площади. Можно ли назвать это счастьем в том глобальном смысле — чувство успеха, полного удовлетворения или всё это приятные радости жизни: крошечные, которые мы не замечаем, но из них по итогу складывается картина хорошего дня, когда мы ложимся в постель и наконец-то закрываем глаза. Леорио в каком-то смысле прав — вопрос этот очень душный, душащий, на него нельзя дать однозначный ответ, чтобы угодить им обоим и тем, кто слушает их эфир прямо сейчас, но… — Само по себе счастье ничего не стоит, оно даже не существует как что-то физическое, поэтому его нельзя оценить или купить… с деньгами точно так же, это лишь средство, ресурс, а ресурсы мы используем, но при этом есть вещи нематериальные, которые приносят нам радость… Леорио, я не со всем согласен с тем, что вы говорите, но мне кажется, сейчас я могу осчастливить вас и бесплатно. Курапика улыбается, видя, как лицо Леорио изумленно вытягивается. — Как? У рождественских историй есть одно очень известное и настолько же сахарно-приторное правило, но Курапике вдруг очень волнительно от мысли, которая вспышкой возникает у него в голове… Зло наказано, плохие герои перевоспитаны, Санта Клаус обязательно постучится в дверь, потому что все чудеса в сказах работают так, как будет удобно тебе… И это неплохо, атмосферы доброй магии порой так сильно не хватает, но нет в таких историях чуда более прекрасного, чем понимание, разрешение конфликтов… Видеть, как щеки Леорио в один момент смущенно вспыхивают, для Курапики вдруг становится невероятно забавно, покалывает на самых кончиках пальцев, и он улыбается в ответ, делая и этот день чуточку приятнее, ведь счастье всегда складывается из самых крошечных мелочей. — Мы не всегда ладим, Леорио, но я думаю, в глубине души вы хороший человек. Он наконец-то говорит это, может, Рождество и правда полно чудес?

***

— Леорио, постойте. Эфир завершается, и всё вокруг тут же наполняется рабочей суетой — слышны разговоры, шум аппаратуры и то, как ножки стула возятся по полу, отодвигаясь. Леорио оборачивается — не без легкого изумления в глазах, смотря на стоящего перед ним Курапику, который кажется задумчивее прежнего, будто не решается спросить волнующую для себя вещь. — Чего? Вне обстановки эфира Леорио меняется, становясь более развязным, не утруждая свою речь лишней тактичностью или заумными словами — Курапика бы принял его за какого-то бандита в костюме, но по какой-то причине и такой Леорио моментами бывает даже приятен. Курапика знает, что Леорио образован и умен, у него на всё своя, какая-то исключительная точка зрения, но больше восхищает его умение становится действительно собранным, рассуждать на глубокие темы… Курапика тогда замирает, слушая с придыханием, пока Леорио не выкинет очередную странную фразу, не подурачится в прямом эфире, точно рассмешив зрителей своими остроумными комментариями. А ещё Леорио такой же вспыльчивый, только злость его чистая, искренняя, её видно сразу, в отличии от злости Курапики, которая может стать разрушительной, ведь он с трудом забывает обиды и ещё более трудно идет на компромисс, если считает себя абсолютно правым… В прошлый раз с Леорио они поссорились как раз на почве вопроса про деньги. Курапика выдыхает, машинально заправляя прядь волос за ухо, не видя, как Леорио приклеивается взглядом к этому его движению, а потом рассеянно моргает, будто сбрасывая секундное наваждение. Но прежде, чем он успевает сказать, Леорио перебивает его вопрос своим. Снова. — Ты тогда всерьёз сказал? — Что именно? Леорио потирает шею, явно чувствуя себя неловко. — Ну вот это твое… к концу первого вопроса. На губах Курапики вдруг расцветает улыбка — он смотрит на Леорио, видя перед собой совершенно обычного человека, не какого-то там заклятого врага или собирательный образ всего, что бесит его в этом мире… нет. Просто Леорио, который тоже носит маски, потому что прячет свои подлинные эмоции, потому что он солгал в тот раз, когда сказал, что деньги — единственное, что его волнует. Ещё в начале совместной работы Курапика и подумать о таком не мог. — Вы про то, что я назвал вас хорошим человеком? — А-а, тихо, хватит, — Леорио отмахивается, прикрывая лицо ладонью. — Хватит. Давай без всех этих формальностей. — Но ведь это рабочий этикет, — Курапика делает вид, что не понимает, но в глубине души будто наслаждается этим. Реакцией Леорио. — Ты, — Леорио указывает на него пальцем; речь его затихает, приобретая ворчливые оттенки. — Не строй такое невинное личико и никогда не зови меня хорошим человеком. Я плохой. Злодей. Курапика слышит собственный смешок, вырвавшийся из груди, и тут же торопится прикрыть рот ладонью — в глазах у него пляшут смешинки, когда лицо Леорио вспыхивает, словно спичка… его щеки алые и, должно быть, очень-очень горячие. — Как скажешь, Леорио. Леорио шумно втягивает носом воздух, отворачиваясь, и Курапике хватает этого, чтобы наконец-то прийти в себя. — Я лишь хотел спросить — всё, что ты сказал в эфире — правда? Ты ценишь альтруизм, но все твои разговоры, которые я слышал… только о деньгах. — Послушай, — Леорио выпрямляется, останавливая дальнейшие расспросы жестом руки. — я как-то не хочу озвучивать это в жизни, но я не настолько умный, чтобы играть образ… я просто такой, какой есть. Не мои проблемы, если тебе не нравится. Курапика задумчиво кивает. — Угу, не твои. Но всё же ты играл. — Не играл, — Леорио скрещивает руки на груди. — Деньги мне важны. Деньги и только деньги. — Если ты говоришь, что иметь деньги как цель — не стыдно, так почему стыдишься, что у тебя есть ещё что-то… помимо денег. — Не стыжусь. И никогда не стыдился бы, просто… я уже всё сказал в эфире. Воспринимай, как хочешь, мне просто не нравится обсуждать это наедине. Курапика чуть улыбается самыми уголками губ. — Но ты ведь сам сказал, что можем. — Это… это другое. И вообще, если будешь говорить тут таким невинным голоском, нас неправильно поймут, — Леорио разворачивается, небрежно махая на прощание рукой. — Всё. Чао. Курапика смотрит ему в спину, и столько мыслей роится в голове — в сегодняшнем вещании Леорио был искренним, потому что не пытался строить из себя того, кем не является… почему же? Почему в этот раз он позволил Курапике услышать всё это, точно зная, как именно его поймут — дать Курапике знать наверняка, что у него есть сердце, что он… Ох, может ли быть. — Леорио! Может ли быть, что Леорио тоже понял? Тоже думал, что Курапика в глубине души является кем-то другим, точнее не другим, а демонстрировал лишь верхушку айсберга, потому что Леорио в свое время первый вывел его на провокацию. — Ну что е… — Я вспомнил кое-что. И я так и не извинился, отчего все будущие эфиры мы вели, как на иголках, но сегодня мне показалось, что наша дискуссия прошла интересно… даже спокойно. С начала работы и до этого времени я замечал многое, что заставляло меня сомневаться в моем выводе о том, что ты неприятный человек… сложный, скорее, но и я не подарок… так прошу простить меня за грубость в тот раз. Курапика видит, каким растерянным становится Леорио с каждым новым словом, как расширяются его зрачки и в удивлении открывается рот. Леорио поворачивается к нему полностью, и Курапике на секунду кажется, что он забывает, как правильно вдыхать воздух… Ему нужна реанимация сердца, потому что только оно остановилось, взорвавшись цветным фейерверком где-то в груди… Леорио точно тонет. В этом пронзительном взгляде и словах, которые в любой другой ситуации никогда не должны были быть произнесены — они утонули тоже, вместе с их тщетными попытками наладить связи, но Курапика только что подал им руку, с силой потянув со дна. Он сделал это специально. — Ты… ты за что вообще извиняешься? Это всё глупости… да ладно, забыли. Как будто меня это волнует. — А меня волнует, — Курапика не может перестать улыбаться, потому что на душе ему внезапно становится так легко. Леорио закусывает нижнюю губу, потирая лоб ладонью, и Курапика точно знает, что сейчас он борется со смущением и противоречиями глубоко внутри себя. — Ну… тогда. Прими мои извинения тоже. Я был груб и был… неправ. Привычная атмосфера напряжения, которая стабильно держалась между ними все эти несколько месяцев и вспыхивала, как пожар, стоило им оказаться вместе, но вот… сейчас по спине пробегают приятные мурашки, и Курапика всё равно искренне удивляется, когда слышит от Леорио неловкие извинения в ответ. Атмосфера эта сыпется, рушит недопонимание, заставляя взглянуть друг на друга с новой, даже несколько неожиданной стороны — у Леорио будто бы есть краски, его собственный цвет, который из грязно-серого вдруг заиграл желтым, оранжевым… Курапике отчего-то тепло на него смотреть.

***

Разрешение давно тянувшегося конфликта сказывается и на работе, и на них обоих наилучшим образом, ведь больше не нужно выплескивать свои ресурсы на бессмысленную злость, которая по итогу ни к чему не приведет, но единственное, что меняется во всём этом — время. У них стало больше времени открыто наблюдать друг за другом. Леорио и раньше чудилось, что Курапика не всегда ведет себя, как зарвавшийся выскочка, но теперь это проявляется полноценно, обретает форму, когда они вместе покупают кофе из автомата, и Леорио аккуратно намекает (не без плохо скрываемого изумления), что волосы у Курапики все растрепанные, словно он только что оторвал голову от подушки, но ведь… — Мм, забыл. Увлекся текстом для будущего эфира. Боже, он в самом деле забыл. Курапика всегда казался Леорио каким-то лощенным, будто бы совсем без изъянов, но вот эта сонная рожа с колтунами на голове теперь с натяжкой тянет на высеченного из камня ангела, но от этого почему-то становится только милей. — Раньше были короче, хотя я вроде не замечал… — Да, отросли, а стричь как-то лень, — Леорио клянется, что у него пересыхает в горле, когда Курапика подцепляет нечесаную блондинистую прядь пальцами, задумчиво глядя на неё, словно видит в первый раз. — Много работы. Курапика уходит, как уходит всегда — коротко прощаясь, пряча взгляд, будто бы стремиться быстрее покинуть это место, оставив Леорио и его странные попытки завязать разговор где-то подальше… подальше от себя, потому что сейчас Курапика слишком озабочен делами, чтобы тратить время… чтобы тратить время Леорио, потому что постоянный собеседник из Курапики настолько же дерьмовый, как его холодный обед, давно забытый на полке. Курапика уходит, забирая с собой свой приторный кофе, а у Леорио с каждым днем рождественской недели появляется всё больше и больше вопросов. Леорио не обращает внимания (по крайне мере, до этих пор), но в перерывах между эфирами обедают они оба дерьмово, перебиваясь какими-то закусками, сухим пюре и йогуртами, а то и вовсе пренебрегая хоть чем-то съедобным. Курапика так точно. Его скудный обед с именным стикером обычно подолгу лежит в холодильнике: Курапика, должно быть, терпит, либо просто игнорирует, как игнорирует порой и присутствие Леорио, когда занят слишком сильно. Курапика вообще всё время занят — не работой, так своими мыслями, но он не выглядит раздраженным, если Леорио пытается его из этого состояния вывести. Скорее… рассеянным? Будто он ещё не привык, что они действительно наладили контакт, либо дело здесь в чем-то другом — что-то, что известно только самому Курапике, но отчего-то волнует и мысли Леорио… сильно. — Ты тоже не умеешь готовить? Леорио спрашивает его однажды, подсаживаясь рядом на широкий подоконник, где Курапика то ли приклеился взглядом к пейзажу за окном, то ли неудобно дремал, обхватив руками колени. Леорио подмечает это, потому что уже видел, как Курапика спит, где попало (обязательно сидя), задерживаясь на работе до позднего вечера, и Леорио ничего не может с собой поделать — в глубине души его правда начинает беспокоить это. И вот из-за этого упертого чудика, доводящего себя до крайности, он переживал, что выглядит нелепо на его фоне, но стоило присмотреться получше и вот — Курапика точно такой же: неидеальный, ошибающийся, вспыльчивый, устающий и выглядящий порой таким несчастным, что о нем хочется только заботиться. Мысли эти неловкие, как неловко ощущаются и собственные действия, когда Леорио зачем-то напоминает Курапике пообедать, делится с ним яблоком, а ещё укрывает пледом, видя, как Курапика совсем крошечным комком сворачивается в студии на диване, отдыхая перед началом эфира, и у Леорио руки чешутся отправить это нелепое создание домой высыпаться, а лучше напоить какао и сунуть в одеяло — вот настолько волнительные чувства он вызывает. — Может, выделим время и поедим как-нибудь в кафетерии внизу? А то я и сам готовить не умею, перебиваюсь всякой ерундой. Леорио как-то неожиданно смущают собственные слова, и он разрывает зрительный контакт, не видя, каким пристальным взглядом Курапика вдруг цепляется за его лицо… Он замечает. Если заметил и раньше, то сейчас и подавно, и сначала это казалось чем-то несерьезным, игрой воображения, но теперь Курапика четко ощущает — забота. Леорио будто и правда пытается позаботиться о нем. От этой мысли всё внутри тянет, странным покалыванием проходится по телу, сворачиваясь запутанным узлом в желудке, сковывая, словно цепи. Курапика рвано выдыхает — хочется встать и заходить на месте, потому что собственные эмоции выливаются за границы, их слишком много, слишком объемные и хочется как можно скорее оградиться, перестать вот это чувствовать, словно кому-то действительно есть до него дело… Курапике нравится Леорио, пока он не открывает рот, только теперь это усиливается в несколько раз, ведь лучше бы, боже, лучше бы он молчал… Леорио даже не замечает, сколько порой приятного и поддерживающего говорит просто так… Курапика теряется из-за этого. Легче было продолжать считать его поверхностным (Курапика уже давно не мог), легче было никогда не извиняться перед ним (не после того, что он видел)… ничего не было бы легче, потому что они никогда по-настоящему не испытывали продолжительных негативных чувств по отношению друг к другу — им было проще пойти на компромисс, чем действительно пытаться строить из себя заклятых врагов. Только и приятелями они не должны были становиться, а спелись как-то чересчур гладко, словно по маслу (не без подачи Леорио, конечно, потому что после примирения он остыл очень быстро и для него не стало проблемой выстроить с Курапикой новые взаимоотношения, где он почему-то ещё и начал приглядывать за ним). Леорио заглядывает к нему перед эфиром и приносит холодный чай, купленный из автомата, а ещё совсем свежую выпечку… ох, он спустился за ней в кафетерий. Леорио тихий и сосредоточенный, когда готовит заметки для программы (черт, он действительно пишет текст, пусть и не полностью, как сам Курапика, но эта крошечная деталь отчего-то вызывает целый всплеск воодушевляющих эмоций)… Слышно только, как возится карандаш по бумаге, делая пометки, и они с Леорио сидят рядом на кожаном диванчике в холле на втором этаже. Тихо. Невероятно, но рядом с Леорио бывает тихо. Приятная, обволакивающая — эта тишина опускается на плечи, путая в своих невесомых руках, и Курапика чувствует, как его клонит в сон: веки такие тяжелые, а усталость наконец-то начинает брать свое. С Леорио тихо, да. Поэтому Курапика просыпается в одиночестве, укрытый каким-то коротким пледом, наверняка стащенным из комнаты отдыха… Леорио снова позаботился о нем. Если до этого Курапике казалось, что Леорио просто хороший, то нет. Леорио с л и ш к о м хороший, слишком хорош для него самого. — Есть какие-нибудь пожелания на Рождество? — Что? Курапика рассеянно моргает. Они выходят после рабочего собрания из кабинета директора, и вопрос Леорио выстреливает, словно пуля, путая Курапику и всё окружающее пространство вокруг. — Просто буду делать некоторым знакомым подарки, вот и спрашиваю заранее, хочешь ли ты чего. Ох, теперь это звучит действительно внезапно. — Заранее? — Ну да, — Леорио пожимает плечами. — Не хочу подарить что-то неуместное или в принципе… вдруг человеку подарок не нужен. Легче спросить, чем потом чувствовать себя неловко. Курапика бросает на него долгий взгляд, когда они вместе спускаются по лестнице, и сейчас весь мир будто схлопывается на одной точке… Курапика щурится, задумчиво кусая губы, а затем спешит обогнать Леорио, чтобы на пролете встать прямо перед ним, только теперь он кажется ещё ниже, когда Леорио останавливается на предпоследней ступеньке, смотря на него сверху вниз. — А почему ты хочешь сделать подарок мне? — А, ну, — Леорио трет шею; слова Курапики застают его врасплох. — Просто хочу. И… мне кажется, мы вроде как стали общаться лучше, так что можешь считать это… не знаю, примирением. На лице Курапики вдруг расплывается улыбка. — Оно уже было. — Ну да, но… Слушай, не путай меня. Курапика протяжно мычит, заводя руки за спину, и всё его естество вдруг кажется таким игривым, озорным, словно дух Рождества поселился в его теле, заставляя глаза искриться сотней ярких огней. Леорио сглатывает, глядя, как завороженный — он вообще часто так делает, просто залипая на Курапику, и если раньше приходилось ругать самого себя за неподобающее восхищение, когда Курапика на одном дыхании проводил часовой эфир, то теперь все это чувство симпатии ломает изнутри, крошит выстроенные барьеры, и да… Леорио думает, Курапика ему симпатичен. В том смысле, в каком есть это первичное тянущее, как тугой узел, чувство внутри живота, когда смотришь украдкой, когда дыхание на секунду замирает и вот… просто приятно находиться рядом с ним. — Что? Курапика качает головой, и улыбка не сходит с его обветренных губ. — Ничего. Ты будешь работать в Рождество? — На следующий день утром надо быть… — Мне тоже. К полудню. Между ними повисает молчание, но нет в этом какого-то напряжение, скованности — больше смущение и ворох неразрешенных вопросов… Мягкость. Мягкость сейчас пронизывает их обоих, наполняя тело жидкой радостью, разливающейся по венам, и подобное спокойствие, даже умиротворение ощущать оказывается настолько непривычно, что у них не хватает воздуха, чтобы просто выдохнуть — они молчат, они замирают, они чувствуют кончиками пальцев, как атмосфера между ними наэлектризована до кульминационной точки… Их тянет друг другу, как магнит. — Что ж, тогда.., — Курапика опускает взгляд, но всё, что он видит — смазанное блеклое пятно окружающего пространства, потому что он смотрит вниз, на ступеньки, но одновременно не смотрит никуда. — Если ты хочешь сделать подарок, как насчёт помочь мне донести сумки с продуктами до дома? Леорио издает какой-то неопределенный смешок, но Курапика знает, что сейчас он улыбается самыми уголками губ. — О, это очень… что-то на языке взрослой жизни. Курапика не может сопротивляться этому мимолетному желанию незаметно улыбнуться в ответ. — Надеюсь, тебя не затруднит? — Нет-нет, у меня в холодильнике тоже пусто. Сам понимаешь, Рождество, как-то… — Неудобно, да, — Курапика закусывает губу. — Хотя я всё равно праздную один. — Да, то же самое… Они спускаются по лестнице в молчании, идя рука об руку, и мысли в голове перестукиваются, словно не могут прийти к окончательному решению, и так трепетно, так почему-то волнительно думать о возможности провести время вместе после работы. Они никогда так не делали. Будучи полунедругами-полуприятелями и даже помирившись — выйти за пределы студии кажется чем-то интимным, чем-то очень личным, будто перешагнуть на новую ступень, где можно говорить «ну, это мой друг с работы Леорио», который помимо прочего вызывает ещё и вызывает в груди целый спектр новых эмоций. Курапика не понимает. Зачем вдруг делает вид, что он действительно собирается отмечать Рождество, когда в реальности его праздничный стол — одна подарочная шоколадка, которую Курапика перебьет конфетами и чем-то мучным, а затем оставшуюся ночь будет сидеть в темноте, иногда поворачивая голову на звуки фейерверков, к которым уже после нескольких залпов начинаешь терять интерес — они лишь вызывают чувство давно забытой тревоги… Курапика не понимает, но больше вопросов у него к самому себе.

***

— Они правда думают, что я настолько наивный и не посмотрю на… ага. О, гляди, оно ещё не стухло? Удивительно, я думал по такой цене… — Леорио. В огромном гипермаркете почти в самом центре города стоит невыносимая суета, от которой Курапике хочется заткнуть уши, лишь бы не слышать этот пронзительный гул, который сводит любой звук, любой цвет в калейдоскоп тошнотворной какофонии… Курапике кажется, ему тяжело дышать. — Как думаешь, оно хоть немного съедобное? — Леорио… Курапика видит краем глаза, как Леорио вертит в руках баночку какой-то консервированной рыбы, и ему хочется что-то сказать, но музыка… Эта проклятая рождественская музыка, выворачивающая наизнанку и вгоняющая в такое апатичное состояние, что режет до слез в абсолютно сухих глазах. Курапике плохо и он не знает причину, ведь ещё полчаса назад настроение казалось отличным, почти праздничным впервые за много лет, а сейчас… — Слушай, Курапика… — Леорио, пожалуйста, — Курапика давит ему на запястье. — Оставь её в покое. — Нет, я хотел спросить.., — Леорио рассеянно моргает. — Ты в порядке? Курапика замирает, невольно слыша, как вокруг снуют люди с полными тележками продуктов, и некоторые из них переругиваются вполголоса, явно уставшие и точно чувствующие, что никакое Рождество не сделает их по щелчку пальца довольными и счастливыми, и уж точно не разбавит этот тяжелый осадок в груди, которого, по-хорошему, в праздничный вечер быть не должно… Это ведь так просто: хочешь испытать радость… ну просто стань радостным. Курапике душно, и душит его сама атмосфера. — Не знаю… Я не знаю, что вообще мы здесь делаем. — Что… делаем? — Леорио кладет рыбу обратно на полку, от которой веет холодом, не сводя внимательного взгляда с посеревшего лица Курапики. — Ты плохо себя чувствуешь? — Я не понимаю, как должен себя чувствовать. Мне казалось, это хорошая идея — попытаться, ну… ты знаешь. А теперь у меня такое чувство, что моя голова лопнет от любого громкого звука. — Так, погоди… давай я выведу тебя на улицу? Или найдем укромное место? — Леорио осторожно берет его под локоть, придерживая. — Хочешь, я вызову такси и отвезу тебя домой? — Нет, не стоит, — Курапика жмурится. — Мне нужен воздух. Ты… извини, я не знаю, что со мной. Леорио ведет его между рядами к выходу — быстро, но аккуратно… он просто бросил тележку, переключив всё свое внимание на состояние Курапики, который и правда выглядит измотанным… Боже, да он будто перегорел. — Ничего страшного. Можем забить на покупки, ты главное сейчас отдохни. — Не надо… В смысле, если тебе не трудно… Леорио кивает, понимания с полуслова. — Я куплю только по твоему списку. Курапика не возражает, хотя ему не удобно, что из-за внезапной вспышки отвратительного настроения Леорио жертвует своим временем ради него, Курапика ещё и наверняка сбил ему весь и без того скудный рождественский настрой, но вот… Холодный воздух ударяет в лицо — на парковке полно машин, но здесь давление толпы ощущается не так сильно, чтобы Курапика начал задыхаться снова, так что он просто позволяет Леорио усадить себя на скамейку, вверяя всё в чужие и неожиданно бережные руки. — Ты как? Леорио держит его за плечи, опустившись перед Курапикой на колени, и взгляд его полон искреннего беспокойства, тепла и доброты, что Курапике становится так плохо — Леорио слишком, слишком хороший, почему он вообще сейчас возится с ним. Не может быть, чтобы такой человек встречал Рождество один. — Получше, — Курапика прикрывает глаза, шумно втягивая носом воздух. — Извини за это. — Глупости, — Леорио отмахивается. — Это Рождество, кому в Рождество хоть раз не было плохо. — А тебе было? — Конечно. Праздничного настроения особо нет, но я стараюсь обращать внимание на мелочи. Ну, знаешь, у нас есть свободный вечер, я сейчас куплю чего-нибудь вкусного, пока ты проветришь голову и соберешь мысли в кучу… По крайне мере, мы теперь общаемся, и я.., — Леорио поджимает губы, замолкая на несколько долгих секунд. — Ладно, не суть. — Что? — Курапика открывает глаза, с интересом поддаваясь вперед. Эмоции на лице Леорио сменяются удивительным образом — он надувает щеки, протяжно выдыхая, отводит задумчивый взгляд, а затем цокает языком, словно пытается подобрать слова. — Мне кажется, я бы сам не извинился. В смысле, мозгами я знал, что веду себя не очень красиво, но мне было тяжело признавать… — Что ты удивительный. — Что? — Леорио в изумлении вздергивает брови. — В смысле… я тоже так думал. Я знал, что ты наверняка способный и очень разносторонний, я слушал твои эфиры, но меня будто претило согласиться с тобой, хотя я и смотрел на тебя, думая подойти, заговорить, а затем снова раздражался и… Леорио облизывает кончиком языка пересохшие губы. — Да, то же самое… Я никогда по-настоящему не злился на тебя вне эфиров. Курапика вдруг улыбается — ему будто следом за горькой пилюлей сунули в рот сладкую конфету, которая растаяла, заполнив всё внутри текучим липким сахаром, и это ощущение внезапно кажется даже приятным — временным, заполняющим пустоту от апатичного состояния, и Курапика не знает, сколько оно продлиться, но на короткий миг он в самом деле… он по-настоящему чувствует себя живым. — Спасибо, Леорио. Щеки у Леорио наливаются краской, и он что-то ворчит, отворачиваясь, ероша пальцами волосы на затылке. — Скажешь тоже… Курапика откидывается на спинку скамейки, цепляясь взглядом за чёрное небо, изрезанное, как полотно, мерцающими огнями далеко уходящих линий холодных безразличных звезд. Он слышит, как Леорио поднимается с земли, снег скрипит под его ботинками, но Курапика не оборачивается, лишь бросает короткое: — Я буду здесь. — Ага, я быстро. Чтобы ты не замерз. Как он замерзнет, если одно твое присутствие способно согреть всё вокруг? Курапика запрокидывает голову, ресницы его едва подрагивают, и хочется выскоблить себе сердце ложкой, но даже звуки проезжающих машин уже не так сильно раздражают: Курапика успокаивается, отдавая себя в руки всепоглощающей апатии, которая сухими пальцами водит по его телу, отравляя внутренности, оставляя после себя лишь пустоту и безжизненные зрачки, которые иногда (ходят слухи) вспыхивают ярко-алым. Курапика не знает, что делать, но теперь его хотя бы не охватывает приступ раздражения ко всему, что дышит или способно двигаться, лишь легкое недовольство на периферии сознания, но с ним можно справляться, Курапика справляется один уже много-много лет. Хочется заплакать, но слез нет — Курапика чувствует, как колючий ветер обдувает его лицо, то накатывая волнами, то отпуская, не приближаясь ближе, держась в стороне, как испуганный дикий зверь. Курапика не боится, лишь тонет в этом омуте, позволяя себе безвольно плыть по несущему его течению. Он всегда проводил Рождество со своей семьей, но теперь это превратилось лишь в блеклое воспоминание, сделав праздничную еду безвкусной, а звуки петард чересчур громкими и до боли неприятными. Всё было, как было, и Курапика привык оставаться один в пустой квартире, не делая вид, что он пытается (прямо как сейчас) подражать нормальному человеческому счастью, ведь в праздничный день нет места тем, кто не улыбается и портит всем вокруг настроение. Тебе не может плохо в Рождество, разве нет? Но вот Леорио… Леорио отнесся к этому с пониманием, не доставал расспросами и просто помог, когда Курапика действительно в этом нуждался. Он в самом деле замечательный, и Курапика хочет испытывать к нему не только эти поверхностные чувства первого хорошего впечатления, когда всё внутри сжимается, стоит ему оказаться рядом, когда вспышки образов в голове ярче действительности, но с Леорио проще — Курапика уже видел его настоящим. Курапика не уверен, что сейчас ему нужны друзья, он слишком эмоционально разбит для подобных контактов, но Леорио ни капли не кажется навязчивым, он удивительно понимает границы, хоть и по-своему заботится о Курапике и… Возможно, провести с ним Рождество уже не кажется плохой идеей, о которой Курапика сначала задумался с восторгом, а затем отбросил ее в сторону, как горящий раскаленный уголь… Ладони обжег, но мысль в голове засела.

***

— Подержи это. — Погоди, Курапика… — Где ключи, Леорио? — У тебя, у меня-то они откуда? — Тогда подержи и это тоже. — Ой-ой, Курапика, ты уже наглеешь… — Тихо, не ворчи. Я пытаюсь найти телефон. — Да посвети там уже чем-нибудь, я сейчас это всё уроню. — Я не знал, что в подъезде не работает свет. И зачем ты… сколько я теперь тебе должен? — Мы же теперь договаривались пятьдесят на пятьдесят. Вернешь мои деньги. — Опять ты про деньги, я только недавно думал о тебе хорошо. — Вернешь мои деньги и мое вино. Сегодня я собираюсь напиться. — Нам завтра на работу. — Значит, напьюсь духовно. — Будешь молиться и просто смотреть на бутылку? — На тебя буду смотреть, открывай уже эту… дверь. У меня сейчас руки отсохнут. Они вваливаются в квартиру Курапики, погруженную в темноту, словно плотный непроницаемый купол — не слышно, не видно, Леорио ощущает только сбивчивое дыхание Курапики где-то совсем недалеко от себя. — Свет? — Сейчас. Курапика шарит рукой по стене. Секунда — вспышка, коридор озаряет холодный свет с беленого потолка, и Леорио моргает, давая глазам время, чтобы привыкнуть. — Куда ставить сумки? — Можешь отнести на кухню? Только ботинки сними, я вчера пол мыл. Леорио подхватывает пакеты, быстро скидывая обувь; свет приходится включать головой, потому что банально не хватает ни рук, ни сил, зато справляется с этим он достаточно ловко. У Курапики красивая кухня в бело-голубых тонах, но выглядит она будто необжитой, словно большую часть вещей просто вынесли или забыли поставить на место: никаких принадлежностей, подвесные застекленные шкафчики выглядят полупустыми, даже магнитиков на холодильнике нет, что уж говорить о растениях или картинах — кухня кажется совершенно пустой, словно ее разобрали из магазина, поставили и больше никогда не прикасались, даже не готовили здесь. Какая-то очень печальная картина. — Я поставил, ты где там? Курапика появляется на пороге кухне, вытирая руки полотенцем — он снял с себя куртку и пиджак, теперь выглядя еще меньше. — Спасибо за помощь. — Без проблем. Что будешь делать? Курапика замолкает, опуская взгляд, и кажется он на фоне своей полупустой кухни таким внезапно несчастным и одиноким. — Может… Он кусает губы, теребя в руках полотенце. В доме не горит свет, кроме двух комнат, и каждый раз, когда Леорио цепляется взглядом за темноту в предполагаемой гостиной, у него мурашки бегут по коже, потому что в глубине ему чудятся очертания чего-то страшного и неказистого… Леорио заставляет себя отвести взгляд, сфокусировавшись на задумчивом лице Курапики. — Что? Курапика скованно пожимает плечами, на его губах проскальзывает неловкая улыбка, словно ему самому смешно с того, что он собирает сейчас произнести. — Хочешь остаться? Он видит, каким растерянным на короткий миг становится Леорио, как он открывает рот в попытках что-либо сказать… — Остаться? Курапика лишь кивает, не в силах выдавить это во второй раз. — Ну… можно, почему бы и нет. Мне всё равно не с кем праздновать. Курапике кажется, что всего на секунду, но он забывает, как дышать — судорожно вцепляется ногтями в брюки, а затем рвано выдыхает, сбрасывая с себя напряжение всего последнего дня. Леорио останется. — Ого, кого это ты здесь убил? Курапика оборачивается на голос, видя свет в гостиной — он знал, что Леорио отошел, но у него не было желания идти вслед за ним. Нужно было собраться с мыслями. Он встает, игнорируя вдруг накатившую слабость, почти тошноту — Курапика слишком вымотался за эти несколько часов, особенно в эмоциональном плане. Он приваливается плечом к дверному косяку, с любопытством смотря, как Леорио держит в руках две части искусственной ёлки. — Я пытался поставить. — Не вышло? Курапика качает головой. — Я психанул и забил на это. — Звучит вполне в твоем стиле. Курапика устало хмыкает, не найдя в себе силы ответить. — Я пойду переоденусь. У меня нет для тебя вещей, так что… — Всё в порядке, — Курапика даже завидует, как быстро и умело Леорио соединяет части ёлки между собой. — Будешь праздновать Рождество в костюме? — Слушай, я даже сплю в костюме. Не проблема. Курапика позволяет себе улыбнуться, а затем бесшумно скрывается в глубине своей спальни, и Леорио кажется, что он дает ему время собраться. Он не ожидал, что Курапика попросит о подобном… так — прямо, в лицо, хоть и немного смущаясь, но говоря с ним открыто, и Леорио каким-то шестым чувством был готов к предложению остаться, но реальность оказывается куда более неизвестной, непредсказуемой, удивляя своей… простотой, кажется. Все самые важные моменты их взаимоотношений всегда лежали на поверхности. Леорио сосредоточенно гнет еловые ветви, придавая им форму, сам не понимая, зачем это делает, но ему хочется порадовать Курапику хотя бы немного — привнести в его день ощущение праздника, раз самостоятельно он это сделать не может. Курапике нужна помощь, пусть и в таких бытовых мелочах. Леорио сбрасывает пиджак, вешая его на подлокотник дивана и закатывает рукава своей идеально выглаженной рубашки — месяцы тренировок и столько же прожженной по неосторожности ткани, но он научился не только гладить, ещё и складывать вещи так, будто их только что распаковали. Леорио мог бы назвать себя аккуратистом, но порядок штука изменчивая, особенно, когда дело касается посуды в раковине или мусора от дешевых снеков на рабочем столе. — Как у тебя получилось? Курапика в домашнем свитере и с растрепанной копной блондинистых волос сейчас выглядит, как самое очаровательное существо на планете — немного сонное, уставшее, которое хочется завернуть в плед и никуда не отпускать, лишь бы только оно чувствовало себя хорошо… Лишь бы только Курапика чувствовал себя счастливым. Леорио усмехается себе под нос, ища глазами коробку с игрушками, и воспоминания накатывают, ощущаясь чем-то далеким, будто бы из другой жизни… — Эй, Курапика… Леорио всегда было проще изображать из себя плохого парня, потому что его доброта порой настолько искренняя, что её можно принять за чистую ложь, а лжецом быть хуже, чем просто скупым засранцем, который считает, что деньги решают всё. — Так сколько в итоге стоит счастье? На лице Курапики застывает изумление, которое затем вдруг плавно сменяется мягкой улыбкой, и Леорио смотрит, будто завороженный, подавляя внезапное желание протянуть ладонь и коснуться его щеки. — Я ведь уже отвечал на этот вопрос. — А если наедине? — Ты сказал не обсуждать с тобой наедине такие вещи. — А ты помнишь… — Но ты ведь почему-то помнишь обо мне. Курапика трет шею, неловко отводя взгляд. — Я пойду сделаю нам что-нибудь поесть. — Ага… И почему такие глупые вещи весь день вырываются у него изо рта? Курапика скрывается на кухне, борясь с желанием сунуть вот-вот готовую загореться голову под кран, обдав её ледяной водой, вымыв всю эту чушь, чтобы она поскорее утекла по трубам, чтобы Курапика не чувствовал себя т а к. Он растерян. И он не склонен нуждаться в чьём-то присутствии, но так внезапно приятно слышать живое копошение в доме, знать, что Леорио возиться с ёлкой, пытаясь хотя бы для вида, но прилично её украсить. Курапика всё ещё плохая кандидатура для близкого общения — он сбрасывает звонки коллег по работе, игнорирует поздравления, закрываясь в себе, но Леорио будто бы понимает всё это, он никогда не требует от Курапики большего, чем тот способен дать в ответ. Наверное, именно поэтому он сейчас здесь. Курапика открывает готовый салат из упаковки и разливает сок по кружкам — никаких бокалов, никаких тарелок из дорого сервиза, и есть в этом какой-то свой собственный шарм, придающий Рождеству особенный колорит — их, личный. Сейчас они празднуют вдвоем. Гостиная погружена в мягкий свет оранжево-красных вспышек. Кое-где виднеются синие, даже зеленые, отражая цвета по стенам и кремовому угловому дивану, теперь усыпанному яркими пятнами, но они не режут глаза, напротив — создают плавный контраст, словно глубокое спокойствие, идущее из внутреннего вдохновения, которое в обычные дни окутано слепой апатией и нежеланием хоть что-либо делать. — Красиво. Курапика ставит поднос на кофейный столик, рассеянно оглядывая комнату, словно видит её в первый раз. — Как ты ухитрился? Леорио вешает фиолетовый шар на одну из веток. Отвечает Курапике, не оборачиваясь в его сторону: — Всегда украшаю дом, хотя бы ёлку, даже, если нет никакого настроения. Обычно меня радует сам процесс и… не знаю, что-то особенное, когда сидишь в такой обстановке. В ней будто приятнее работать, даже есть повеселей. — Вот как, — Курапика смотрит на мишуру, висящую на занавеске, и слабая улыбка вдруг трогает его губы. — От тепла колышется. — Это залипательно очень, — Леорио прослеживает его взгляд. — Я могу просто лежать на диване и смотреть, как она двигается. Тут же батарея снизу. Курапика молчит, наблюдая, как блестящие кончики переливаются золотым, вздрагивая от каждого невидимого порыва теплого воздуха, словно живые, словно они дышат и хотят ему что-то сказать. Он опускается на диван, прикрывая глаза, не в силах сопротивляться накатившей сонливости. Веки тяжелые, ничего особенного не хочется, но настроение почему-то чувствуется умиротворенным, словно он впервые за долгое время оказывается на своем месте. И Леорио рядом с ним. Вешает последний шар на ёлку, отходит, бросая критичный взгляд, а затем мычит себе что-то под нос, удовлетворенный проделанной работой. — Знаешь, даже перед смертью жрать хочется, а мне сейчас и подавно. — Твоя порция, — Курапика махает рукой на стол, даже не взглянув на него. И ему тоже хочется. Обычно хватает перебить голод на пару часов чем-то сладким, либо перекусить какой-то ерундой, но готовый салат из магазина сейчас кажется полноценным ужином, ещё и кусочки варенной курицы здесь. Сытно. Курапика и сам не успевает проследить, как жадно насаживает вилкой помидоры в соусе, не забывая захватить и курицу, потому что так вкусно… так вкусно ему не было ещё никогда. — Не подавись. — Ммм, — Курапика рефлекторно облизывает уголок губ, измазанный в чем-то, что неудачно пронес мимо рта, а затем чуть ли не запрокидывает тарелку, подчистую съедая остатки салата, облизывая даже вилку. — Леорио, это очень вкусно. Я раньше таких вещей вообще не брал. Спасибо за наводку. Леорио откидывается на спинку дивана, держа в руках кружку — лицо его расслабленное, мягкое, он улыбается, глядя на довольного Курапику… Приятное чувство. — Ты такой… — Какой? Леорио едва пожимает плечами, делая глоток. — Не знаю. Неожиданный. Обычный. — Неожиданный и обычный вроде разные по значению слова. — Не умничай, — Леорио беззлобно фыркает. — Я просто не видел тебя… в домашней обстановке. Курапика откидывается на подушки рядом с ним, внимательно смотря в глаза. Он подпирает щеку рукой и снова… ох, боже, снова этот игривый взгляд. — И как? — Тебе надо запретить быть таким милым. Курапика не может сдержать улыбки. — Ты считаешь меня милым? — Нет, в смысле.., — Леорио отодвигается, словно не знает, куда себя деть. — Не считаю, точнее… о-о-о, твое лицо, ты ведь этого и добивался? Курапика смеется, запрокинув голову, издавая какой-то слишком умилительный выдох, отчего сердце Леорио плавится, превращаясь в жидкое смущение, краской приливающее к горячим порозовевшим щекам. Курапика н е в ы н о с и м ы й. И настолько же прекрасный, потому что Леорио видит, как вспыхивает румянцем чужое лицо, придавая глазам блеск, что отливают золотым и алым в мерцающем свете гирляндных огней. — Леорио. Курапика аккуратно забирает кружку из его рук и ставит её на столик, не разрывая зрительный контакт, даже не думая, сведя сейчас весь мир на одной точке — на очках Леорио, которые теперь кажутся лишними, их безумно сильно хочется снять. Курапика тянется, но ладонь замирает на полпути. — Скажи, мне не кажется… Он шепчет, боясь разрушить магию момента, это рождественское чудо, которое вдруг оказалось в его руках. Леорио сглатывает. — То, что мы...? — Я думаю, мы испытываем симпатию друг к другу. Он слышит, как шумно Леорио выдыхает, отворачиваясь, пряча взгляд. Курапика наблюдает за ним, а собственное сердце колотится где-то в горле, а затем стремительно, как на сломанном лифте, несется вниз, отдаваясь волнение в желудке, который свело тугим узлом ожидания и всё быстрее, словно снежный ком, нарастающей между ними неловкости. Леорио кусает сухие губы, проходится по ним кончикам языка, а затем втягивает нижнюю, отпуская, тем самым издавая какой-то глухой цокающий звук. Он растерян, но не выглядит раздраженным или… Курапика не успевает подумать, чувствуя, как его пальцы сплетаются с пальцами Леорио, и Курапика забывает, как дышать, ощущая лишь только душащее его волнение, от которого хочется вскочить с места и закричать… Внутри слишком много всего. Слишком много эмоций, слишком ватные конечности, не поддающиеся управлению, и Курапика боится, что колени подогнутся, если попробует встать с дивана — он рухнет, упадет прямо в руки Леорио, отчего его собственное сердце обязательно остановится. — Леорио… — Всё время ты.., — Леорио мягко сжимает его ладонь. — делаешь из меня дурака. — Я не… — Я ведь и не думал, что ты тоже… ты ведь так, — Леорио сдавленно выдыхает. — чертовски хорош. Курапика качает головой, пододвигаясь ближе. — Нет, это ты. Ты замечательный человек, Леорио. Они держат друг друга за руки в такой же, как и кухня, полупустой гостиной, только теперь она украшена гирляндами и ёлка… как будто Леорио оставил здесь следы своего присутствия — не только в доме, но и в сердце Курапики, сделав всё вокруг чуточку более значимым. Даже Рождество. — Ты что-нибудь планируешь? — В каком смысле? — Курапика поглаживает его ладонь большим пальцем, сосредоточившись только на этом. — Сейчас. Рождество. Курапика поднимает на него взгляд, видя, как цветные огни играют на лице Леорио, и это завораживает, хочется поймать, коснуться каждого из них пальцами, чтобы затем провести вниз по скуле, к губам… Курапика сдерживается, едва закусывает свои собственные. — Единственное, что я сейчас хочу — лечь спать прямо на этом диване вместе с тобой. Леорио усмехается. — Интересный способ отметить главный праздник в году. — Если ты при этом не присутствуешь, значит, его нет, — он стаскивает плед со спинки дивана. — Да я и не хочу по-другому… Он замирает, сосредоточенный, не выпуская плед из рук. — Точнее, сейчас я впервые за долгое время понимаю, чего именно хочу. Отдыха, полагаю? — Ну, это нормально, — Леорио сползает вниз, укладываясь на диване. — Рождество не должно быть особенным. — Разве не в этом смысл? — Если будешь специально настраивать себя на эмоции, которые не получается испытывать, рискуешь потом всю неделю ходить угрюмым… Неудовлетворенным знаешь. Курапика чуть кивает, расстилая плед, а затем, помедлив буквально несколько секунд, опускается рядом с Леорио, почти устраиваясь ему под бок. Он укрывает их обоих. Он укрывает, прижимаясь ближе, чувствуя тепло, чувствуя дыхание совсем близко, где-то над самой своей макушкой, и Курапика осторожно кладет голову Леорио на грудь, ощущая, как мерно она вздымается и как взволнованно стучит чужое сердце у него под ухом… Леорио действительно сейчас рядом с ним. — Я рад, что ты остался. — Да ладно, пустяки… Его голос перекрывают звуки фейерверков, взрываясь за окном цветными вспышками, словно кто-то разлил по небу краски, только Курапике куда больше по душе гирлянда в гостиной, отдающая спокойным переливом, не заставляющая вздрагивать от каждого звука, но Леорио, похоже, нравится. Он поворачивает голову, наблюдая, как огни распускаются бутонами, а затем тут же вянут, падают на землю, а Леорио не замечает, как аккуратно водит пальцами по спине Курапики, заставляя его жмуриться от приятных ощущений. — Ты мне нравишься, Леорио, — Курапика приподнимает голову, упираясь подбородком ему в грудь. — По крайне мере, я так думаю. Ничего страшного, если мы… — Попробуем? — Леорио переводит на него взгляд. Курапика кивает, чувствуя, как всё внутри замирает, словно в ожидании… чего-то. Чего угодно, что сделает этот вечер ещё более запоминающимся. — Со мной может быть трудно и ты знаешь, какой я упрямый, но я постараюсь… — Эй-эй, — Леорио кладет ладони ему на плечи, останавливая. — Когда ты так говоришь, я начинаю чувствовать себя неловко. Мы ведь не должны сразу… встречаться, не знаю. Давай хотя бы привыкнем друг к другу т а к. Возможно, это просто симпатия. Другая. — Другая? — Курапика вскидывает брови. — А-а, не знаю, как объяснись, но мы, типа, недавно начали так тесно общаться, так что могли перепутать эмоции друг к другу. Но мне… но ты… Курапика улыбается — он готов бесконечно смотреть, как Леорио путается в собственных словах. — Я просто хочу сказать, — он прокашливается. — что ты тоже мне… нравишься. И я не против… — Можно поцеловать тебя? Леорио вспыхивает до кончиков ушей, но взгляд у Курапики непроницаемый. — Ты вообще меня не слушаешь, да? Алло, Курапика… Курапика приподнимается, упираясь ладонями в диван, нависая над Леорио, которому светлые пряди падают прямо на лицо, щекоча нос и касаясь лба… — Извини. Я просто хочу сделать всё правильно. Леорио выдыхает, а затем мягко гладит его по плечу, и этот жест такой успокаивающий, доверительный, что у Курапики вышибает воздух из легких, когда он ощущает всю эту палитру эмоций, которую испытывает прямо сейчас. — Леорио… — Всё нормально. Я не против, и ты… можешь это сделать. — Леорио, знаешь, — Курапика шепчет одними губами. — Ты спрашиваешь уже в третий раз, сколько стоит счастье… Он наклоняется близко-близко, так, что начинает двоиться в глазах — всё вокруг мыльное, бесформенное, хочется крепко зажмуриться и отпрянуть, чтобы сбросить с себя это чувство наваждения, но Курапика лишь прижимается ко лбу Леорио своим, скользит ниже, потираясь носом о щеку… Он останавливается. Ресницы едва подрагивают из-под полуприкрытых век — Курапика смотрит, опьяненный чувствами, хотя бутылка вина так и осталась сиротливо стоять на кухне, и им не нужно даже пить, чтобы ощущать легкое головокружение от рвущихся наружу эмоций, которые заполняют всё внутри, словно органы поместили в сладкую воду или желе… Тяжело и одновременно так всеобъемлюще, будто каждая клеточка тела сейчас напряжена, вот-вот готовая взорваться оглушительный фейерверком — в два раза громче, чем происходит за окном и настолько же ярко, ослепив их обоих, чтобы они взялись за руки, отыскав друг друга в полной темноте. Курапика целует в самый уголок губ, прижимается, оставляя долгое сухое касание, а затем поднимает взгляд, смотря Леорио прямо в глаза. — Я понятия не имею, честное слово. Но сегодня счастье стоило пакета из гипермаркета и такси, которое привезло нас сюда.