Праздничное наследие

        Лань Ванцзи повесил кисть и встал, и Хуайсан чуть не сказал: посиди со мною, зачем тебе снова, ты же уже был вчера и будешь завтра, можно же и пропустить денек. Посиди со мною, мы так хорошо сидим…         Так говорить было, конечно, нельзя, и Хуайсан вместо этого сказал:         – Я тебя провожу. Ты не против?         Лань Ванцзи кивнул.         Хуайсан помахал ладонями на склонившуюся над водою иву, сгреб кисти вымыть. Скоро вернулся, развесил кисти, отошел, и Лань Ванцзи написал в воздухе заклятье, легким толчком ладони отправил его к столу Хуайсана. Серебристое сияние окутало его – теперь никто не подойдет и не смажет. Хуайсан поклонился Лань Ванцзи с благодарностью, как и обычно.         Подумал, подбирая теплый плащ: никто бы и не подошел, вон, никого нет и вряд ли уже придут, темно, холодно, снег. В плохую погоду в библиотеке всегда меньше народу, будто учитель реагирует на осадки и становится вдруг не так строг. Это, конечно, неправда, Лань Цижень неподвластен погоде, просто свои дома и комнаты становятся вдруг отличным местом, чтобы позаниматься, и книг неожиданно хватает, а за недостающими можно быстро сбегать и вернуться к очагу.         Хуайсан закутался, и они вышли на ветер. Лань Ванцзи обогнул Хуайсана и стал, загораживая его, и они пошли по лестнице вниз, к жилому Юньшеню с ученическими домами и домами учителей и старейшин, главы и его брата, и с кухней, и с желтым светом. С одеялами.         Не ходи, чуть не сказал Хуайсан. Поежился и поднял плечи, чтобы меховой воротник доставал до ушей. Плащ Лань Ванцзи хлопал по нему полой.         По библиотечной лестнице вниз, к учебным домам, где было не так ветрено, и снова в гору, наверх, к домам жилым. На всякий случай в молчании. Хуайсану намело на воротник и волосы, первым делом он стряхнул с себя и подергал плащ у порога дома. Лань Ванцзи же раздеваться не стал, забрал узелок, оставленный слугами. Еще теплый, подумал Хуайсан. В цветастом платке – коробка, в коробке – пряники с бобовой пастой и ханьцзы на тонком тесте. Только что приготовили, недавно принесли. В первый раз Хуайсан подумал, что это им, что с этого момента начинаются не просто какие-то, а праздничные чаепития, потянулся, но Лань Ванцзи быстро забрал. Сказал: маме.         На белом его воротнике, на концах ворсинок висели крупные капли, как ягоды бузины на тонких веточках.         Хуайсан снова накинул плащ, завернулся до носа. Пропустил Лань Ванцзи вперед, опять наружу.         Подумал: не ходи. Ты уже отстоял там свое. К чему?         Но хороший друг, а тем более, супруг поддерживает супруга в подобных деликатных делах. В деликатных делах последнее, что нужно от близкого – это осуждение или непонимание. А первое, что нужно – это чтобы близкий изобразил, что он понимает, и кивал.         И провожал, и стоял в возвышенном молчании.         Хуайсан проводил Лань Ванцзи по изрядно заросшей, как это особенно видно летом, и скользкой сейчас дорожке до домов, которые никто не навещал. Кроме Лань Ванцзи в дни перед Новым годом.         Лань Ванцзи зашел во двор, оставив на заметенных собственных вчерашних следах новые, поставил сверток перед дверью, постоял на пороге. Хуайсан замер в возвышенном молчании позади. Кивнул. И еще раз, когда Лань Ванцзи сошел с низких ступенек и, не разгоняя даже ногою новый снег и не расстилая плаща, как сделал бы Хуайсан, если бы ему вообще такое пришло в голову, опустился на колени и сидел теперь, как обращенная к двери белая статуя.         И если теперь позвать его, он не ответит, только потом, когда вернется через несколько часов с синими губами, скажет: так нужно. Так каждый год. Я всегда делаю так. Это традиция. Это важно.         Хуайсан кивнул в третий раз и сказал:         – Я тебя очень жду.         На всякий случай поклонился темным дверям и захрустел по снегу назад, не попадая в следы. Ветер теперь дул в другой бок. Хуайсан смотрел под ноги, а когда отошел достаточно, чтобы Лань Ванцзи не слышал, начал вслух, а не только про себя, ругаться на скользящие подошвы.         В поле зрения вдвинулись чужие сапоги. Хуайсан вскинул голову.         – Цзэу-цзюнь, вы тоже пришли мерзн… отдавать дань уважения?         – Я пришел посмотреть, как там Ванцзи, – сказал Лань Сичень, от снега почему-то не мокрый, как неудачливая курица, а блестящий, словно весь в звездах. Как будто из черного ночного леса к замерзающему путнику вышел добрый дух в виде серебряного оленя, и принес на рогах сияние.         Хуайсан подергал, расправляя свой плащ, и сказал:         – Если Ванцзи доволен, то, значит, хорошо.         – Вот и славно.         Они помолчали. Лань Сичень не спешил к домику. Туда или сюда, подумал Хуайсан, а если мы беседуем беседы, то не на улице же, не зимой!         Лань Сичень смотрел поверх его головы в сторону домов с темными окнами.         – Я вас задерживаю? – спросил Хуайсан.         – Нет, – сказал Лань Сичень и медленно, словно с трудом, перевел на него взгляд. – По правде говоря, я знаю, какую картину я там найду, и мне не то чтобы хочется ее наблюдать.         – О. Вот как.         – Тебе тоже, разве нет? Не потому ли ты спешишь уйти оттуда побыстрее?         – Со всем уважением, я лучше воздам почести вашим родителям в теплом святилище в положенные для этого даты, как я всегда и делаю, между прочим.         – Я на тебя не нападаю, маленькая луна, – сказал Лань Сичень и вздохнул. Глянул еще раз мимо него в темень и спросил: – Что насчет позднего чаю, пока мы ожидаем Ванцзи?         – С большой радостью, если он горячий и заварен вами!         Лань Сичень улыбнулся, Хуайсан едва видел в ранней ночи.         Дорога пошла веселее: Лань Сичень что-то напевал под нос, Хуайсан угадал праздничную мелодию, которая носилась над разряженным в красное и золотое Гусу. Хуайсан назвал ее. Лань Сичень стал напевать другую. Хуайсан назвал и ее. Лань Сичень сказал, что у него хороший слух, не пробовал ли он играть на музыкальных инструментах? Хуайсан тут же заявил, что он родился в такую же погоду, даже хуже, отморозил все музыкальные органы, и всякий раз, когда он берется, сами учителя молят его прекратить, и… да вы смеетесь, цзэу-цзюнь!         – Кому ты рассказываешь, когда ты родился, – сказал Лань Сичень, когда они шли уже по тропкам его сада. – Я бывал на твоих днях рождения.         – И вы весьма желанный там гость, а появляетесь все реже! Как можно.         – Теперь ты живешь в Юньшене, и мне нет нужды путешествовать далеко, чтобы поздравить тебя, так что я не пропущу.         – Часть года, – сказал Хуайсан с важностью. – Часть года я живу здесь, и еще неизвестно, какую часть! Может, вам все-таки придется добираться до Нечистой юдоли.         – Это не бремя, это радость, – сказал Лань Сичень, запустил Хуайсана в теплую комнату, вошел сам и закрыл за ними. Жестом зажег жаровенку с чайником. Хуайсан вытряхнул себя из плаща. Сказал:         – В этом году это не бремя, а радость придется испытать дагэ. И зимой! Он будет ворчливее обычного первый день, у вас тут намного мокрее нашего.         – Я его не заставлял, – сказал Лань Сичень без особенных сожалений, подобрал полы теплого серо-синего ханьфу и устроился на скамеечке.         Хуайсан шлепнулся напротив, достал веер из-за пояса, раскрыл и принялся гонять теплый воздух к замерзшим щекам. Склонил голову, сказал:         – Я заставлял. За что вы меня до сих пор не поблагодарили как следует.         Лань Сичень склонил голову тоже, блеснув мокрой заколкой. Сказал мягким голосом:         – Сердечно благодарю.         Всего-то одно слезливое письмо и одна ноющая речь, доложенная лично, и готово дело. Как же я смогу провести праздник с супругом, и с любимым братом в родных стенах одновременно, если супруг никуда в этот сезон из Юньшеня не отлучается? Мне нужно выбрать? Корни или новая семья? Родной дом или обретенный? Так теперь будет все обстоять, да? Такой жизни ты мне хочешь?..         Недолго и сопротивлялся. Самого тянуло разделить новогоднюю рыбу изобилия с сердечным другом, да повода не было, а тут брат устраивает сцены и зазывает. Как не согласиться? Все довольны.         Хуайсан поглядел на дверь. Передернул плечами. Подумал: Лань Ванцзи только довольным не выглядит.         Лань Сичень, придерживая рукава, уютно постукивал чайником, банкой с чаем и керамическими ложечками. Хуайсан прикрыл глаза.         – Я в самом деле благодарен, – сказал Лань Сичень. – С радостным предвкушением жду справить праздник не один.         – А вы разве бываете один? Весь Юньшень гуляет, насколько это, конечно, можно сказать о Юньшене. Гусу. Гусу точно гуляет.         – Я имел в виду семью.         – А семья разве не с вами? Уважаемый Лань Цижень и Ванцзи.         Лань Сичень молчал. Хуайсан открыл глаза. Лань Сичень сложил руки на коленях, рукавами укрыл едва ли не всего себя, как серая цапля.         Сказал, наконец:         – Дядя вместе со всем Юньшенем, как ты верно заметил, воздерживается. Мы поздравляем друг друга, конечно же… А Ванцзи встречает Новый год с родителями.         – Да? – Хуайсан снова оглянулся на дверь. – То есть, он будет так до самого праздника?         – И день после.         Хуайсан покусал губу. Подумал: я представлял это не так.         То есть, получается, дагэ-то получит свою желанную парочку, а я – нет? Буду третьим? Я бывал уже третьим при них, не то, чтобы это было плохо, но при супруге – как-то несерьезно.         Хуайсан сложил веер, покачал перед собою.         – Мне тоже это печально и немного обидно, – сказал Лань Сичень. Заглянул в чайник и принялся разливать чай. Изящно протянул чашку Хуайсану. Тот спохватился, отложил веер и взял обеими руками. Лань Сичень отпил из своей, прикрывшись рукавом, оттуда донеслось дуновение. Хуайсан подул тоже, разгоняя пар. Дал вопросу назреть и предъявил его, как две половинки лопнувшей от спелости хурмы на блюде:         – Почему же вы не позовете его не стоять там, а сидеть с нами тут?         – Я звал, и много раз, но Ванцзи упрямится. И, мне кажется, обижается. Возможно, на то, что я не разделяю эту его традицию.         – Да, кстати говоря, – Хуайсан подхватил веер и указал на Лань Сиченя, – почему не разделяете?         – У Ванцзи особенные отношения с матерью, – сказал Лань Сичень без улыбки. – Он запомнил ее любовь, и она важна ему. Они сидели в заточении, отец и мать, мы навещали их в оговоренные дни, и то нас иногда не пускали. Ванцзи терпеливо стоял и ждал, у меня же не хватало на это терпения. А в праздник он всегда вручал матери подобающее блюдо. Она больше всего любила пряники Праздника середины осени, и Ванцзи стал приносить их в подарок и в другие сезоны. Так и повелось. Он подолгу ждал с этими пряниками, и в конце концов ему открывали, и он, видимо, научился, что если достаточно долго ждать и проявить достаточно терпеливости и настойчивости… – Лань Сичень вздохнул и отпил чаю. Аккуратно поставил чашку. – Когда матушка умерла, он долго стоял перед её домом и ожидал, пока она ему откроет. Сложно было ему объяснить, что ожидание его на сей раз не окупится, а за настойчивость не воздастся. Не знаю, понимал ли он до конца, или для него это было просто особенно долгое предвкушение встречи, которое дядя почему-то нарушает. Он надолго замолчал тогда, сложно было добиться от него, о чем он думает и что у него на душе.         Сейчас тоже порою сложно, подумал Хуайсан. Про маму, по крайней мере. Не то, чтобы я сильно расспрашивал, не похоже, что ему особенно приятно. Он словно знает, что делает, и не хочет, чтобы ему мешали.         Либо не знает, что сказать и как объяснить, что традиция эта тянется и тянется, когда уже никому не нужна. Родные лучше слышат нас в святилище.         И я теперь – его родные. И брат.         – Я заморозил тебя вслед за погодой печальными речами, – сказал Лань Сичень.         – Нет. – Хуайсан качнул головой. – Хотя история не самая веселая!         – Что есть, то есть. Ванцзи, когда был маленький, болел из-за этого, пару раз довольно сильно, перекинулось на уши, все так испугались, дядя, да и я с ним, хотели запретить, но ему не запретишь. Не запирать же. Испортить только отношения. У нас и так в то время они разладились с дядей... – Лань Сичень вздохнул и качнул рукавом.         – Вы специально? – спросил Хуайсан вкрадчивым голосом. – Вы специально это рассказываете, чтобы мне стало еще жальче маленького Лань Ванцзи?         – А-Чжаня, – сказал Лань Сичень и улыбнулся. – Если бы вы в то время дружили, то называли бы так друг друга. Я надеюсь. И надеюсь, я скоро услышу ваш щебет в подобном ключе!         Хуайсан замахал на него веером, а в комнате стало жарче, словно сильнее разгорелась жаровня.         – Цзэу-цзюнь! Неприлично.         Лань Сичень сделал хитрые глаза над рукавом.         Хуайсан вытянул прядки у щек, маленькими глотками попил чаю, оставил немного на еще один заход.         Вскинул голову, ткнул веером.         – Цзэу-цзюнь! А вы ловко! Я спрашивал вас, что же вы сами не стоите там и ничего не выжидаете, а вы не ответили!         Лань Сичень поставил чашку. Расправил рукава.         Повернул голову, показав красивый профиль, и стал глядеть в окно, за которым прошел ветер, и снег падал легко и пушисто.         – Матушка сносно изображала любовь. То, что скучала и рада нас видеть. Но я был постарше Ванцзи, и мне было неуютно среди этих гримас.         – Почему же гримас? Что странного в том, что женщина любит своих детей?         – Детей от человека, который лишил ее свободы? И вряд ли спрашивал, прежде чем зачинать нас, ведь какая женщина согласилась бы, спроси ее, носить детей в заточении и скоро разлучиться с ними навсегда за исключением кратких мгновений встреч?         – Про них говорят, что у них была большая любовь, – сказал Хуайсан не слишком уверенным, чтобы не было похоже, что он возражает, голосом.         – О да, – ответил Лань Сичень. – Большая. Цинхэн-цзюнь в ней пропал. Но что-то сам не желал видеть ее плоды. Матушка – за себя и за него. Поэтому даже Ванцзи мало его вспоминает, а вот ее – да. Я же считал секунды, когда закончится очередной нас к ней привод, и можно будет не смотреть на эту несчастную женщину. Наблюдать чужое несчастье довольно тяжело, ребенку и не должно это нравиться. Возможно, ситуация меня отвратила, а матушка сама по себе была довольно ласкова. Но мы друг другу были незачем. Возможно, я понял раньше Ванцзи, насколько унизительно такое наследие, и насколько нужно опасаться повторить родительскую судьбу. Сколько в ней было невезения, и сколько – предрасположенности, которая может передаваться с кровью? И сколько – осложнений самой любви, когда она достаточно сильна? Все это довольно неловко. Но теперь это и твоя семья тоже, так что тебе следует знать. Мне же хотелось отмежеваться. Вот и не появилось такого ритуала, как у Ванцзи. – Он вздохнул и повернулся к Хуайсану. – Ты об этом спрашивал, маленькая луна?         Чудовищно, подумал Хуайсан.         Сказал:         – Чудовищно.         Лань Сичень улыбнулся едва-едва и выдохнул, и плечи его на секунду стали не такими угловатыми.         Сказал:         – Да. Чудовищно. Хорошее слово. Надеюсь, ты не осуждаешь меня за сыновнюю непочтительность.         – Нет, нет, что вы! – Хуайсан замахал ладонью и веером. – По меркам Цинхэ Нэ вы ведете себя идеально любезно. У нас не считается оскорблением отволочь сходящего с ума родителя в пещеру и сковать цепями, если он туда не спешит в положенное время сам! И оставить умирать. Так что вы еще – образец сыновнего пиетета!         Лань Сичень коротко хохотнул.         Установил чайник на жаровне для второго захода.         Хуайсан покачивал веером между ладонью и большим пальцем и оглядывал комнату, украшенную к празднику скромно и почти незаметно: фонарик, золотая каллиграфическая надпись по красному на стене, маленькая, словно сложенный платок, и красный веер на подставке. Красная еще подушка на постели, которая игриво выглядывает из-за ширмы.         И коробка на дальнем столе.         Хуайсан подпер веером губу.         Лань Ванцзи приходит к родительскому порогу с узлом. Оставляет, не забирает с собою. И каждый раз узел исчезает, потому что каждый раз он оставляет новый, и он там один. Хуайсан решил, что слуги забирают и едят или уносят какие-нибудь животные, но не додумал, какие, ведь в Юньшене только кролики. Обнаглевшие кролики, очевидно.         Хуайсан показал веером на коробку, сказал на пробу:         – Если у вас там сласти, то я в миге от того, чтобы обидеться, что вы мне их не предлагаете!         – Это не те сласти, которые можно съесть за чаем, маленькая луна, – сказал Лань Сичень. – Я сейчас найду тебе что-нибудь, в самом деле, я негостеприимен…         Он оперся на стол и поднял себя, ханьфу перелилось узором и заструилось, словно водопад со скалы. Хуайсан залюбовался, но потом взял себя в руки и воскликнул:         – Ага! Так это вы уносите то, что приносит Ванцзи! Изображаете, что дары дошли до адресатов?         Лань Сичень сел обратно и сказал:         – От тебя ничто не укроется.         – Не в вопросах еды!         Лань Сичень помялся, слепил и разлепил губы, и сказал:         – Да. Так и есть. Когда пряники стоят там в снегу, это еще более печальное зрелище.         Хуайсан покивал, сказал с важностью: понимаю. Это очень хорошо и заботливо, и по-братски. Но это все не значит, что вы не должны найти сладостей, ведь как раз поспевает второй кипяток!         Лань Сичень все-таки встал и добыл пряников, без ханьцзы и не фигурных, не таких на вид праздничных. Сказал: это другие, не беспокойся. С финиковой пастой. Меня как-то соблазнили в Ляньхуа пряниками с начинкой из семян лотоса, и я нашел их весьма вкусными, но за пределами Юньмэна разве найдешь настоящей лотосовой пасты? Ищу их везде, но нахожу редко, и все это не то. Приходится довольствоваться заменами.         Хуайсан ответил, что, во-первых, это верно, путешествовать в разные земли ради еды, потому что только там, где что-то растет и кто-то водится, умеют это готовить. Во-вторых, разве не лучшие прянички в Цинхэ? Пять перетертых орехов и ветчина! Жаль, прошел уже их сезон, а то дагэ бы сообразил, может, прихватить большую коробку.         Поговорили еще о еде, о том, как надо бы выбраться в Гусу, в самом деле, одной паровой рыбой Юньшеня на праздничном столе сыт не будешь. Еще мандарины. А неплохо было бы угоститься танъюанями – для сплоченности семьи, особенно новой семьи. И жареной лапшой долголетия! Это у нас обязательное с дядей блюдо, в Юньшене вообще-то варят, но это специально для нас и специально на Новый год.         Хуайсан глотал слюну и пряники, и Лань Сичень только успевал подливать ему чаю.         Подумал: собраться за новогодним столом и отведать эти блюда семьей, чтобы сказать друг другу положенные пожелания. Что же, я буду один? А Ванцзи там, с родителями, и говорить пожелания будет им?         Хуайсан потер пальцы, принял платок, вытер руки и рот. Взял чашку в обе ладони и посидел так. Подумал: нет. Я буду третий у цзэу-цзюня и дагэ. Тоже хорошо. Это хорошо. Это тоже моя семья. Прекрасная семья, не об этом ли я мечтал? А Ванцзи присоединится к нам, когда… когда все уже закончится. И у нас будут еще ужины! И совместные тоже, если дагэ не отбудет до того момента. Но мы же все равно увидимся все вместе, утра и дни – все наши. Хорошо. Только вечера. Я могу отдать вечера кому-то, если все остальное время – мое, наше. Я могу отдать этот праздник, если весь остальной год…         Хуайсан глубоко вздохнул. Плечу сделалось неудобно, заныло у ключицы. Хуайсан покрутил плечом, приложил ладонь. Тепло от нагретой чашкой руки не спешило проникать сквозь одежды.         – Любимого надлежит поддерживать, особенно в том, чем он не может поступиться, – сказал Хуайсан.         – Мудрая мысль от такого юного господина, как ты, – сказал Лань Сичень.         – Мысль из книжки, которую вы сами подкинули Ванцзи!         – Не понимаю, о чем ты говоришь, маленькая луна.         – Ну цзэу-цзюнь!..         – Я не подкидывал, – сказал Лань Сичень нарочито терпеливым голосом. – Ванцзи взял ее сам, спросивши меня, где могут хранится подобные труды. Я думаю, это хорошее чтение для пары. Рад, что и ты подхватил ее следом! Что-нибудь узнал?         – Нет! Я ничего не знаю! Совсем ничего не знаю и ничего не читал. Просто увидел, что лежит, но внутрь не заглядывал.         Лань Сичень важно кивнул.         Если вы так хотите, чтобы у нас все получилось, то сделайте так, чтобы в праздник Ванцзи подписывал со мною фонарики и поздравительные конверты, а не стоял один в темноте и в снегу, и под снегом, выжидая неизвестно чего. Сделайте. Почему вы можете оставить эту тяжкую историю позади, а он – нет? Почему вы не можете взять его с собою в настоящий Новый год, забрав от прошлых, которые он раз за разом переживает?         – Вы пытались его уговорить? – спросил Хуайсан. – Его не запрешь и все такое прочее, но вы пытались?         – Как я уже говорил, дядя пытался запретить, и это испортило его с Ванцзи отношения еще больше. Я… да. – Лань Сичень переставил чашку, чтобы она была точно напротив его живота. – Но я видел неудовольствие. Мне бы не хотелось настаивать в таком деликатном предмете.         – Но это вы же потом переживаете, когда он болеет от этих стояний, лечите, верно? Разве вы не имеете тогда голоса в таких вопросах?         Лань Сичень приоткрыл губы, словно не знал, что и сказать.         Скажет сейчас: а ты-то сам, подумал Хуайсан. Спросит меня, много ли я раз пытался заставить дагэ бросить дао, бросить предков и их заветы, наше наследие, раз я тоже имею право голоса, раз это я останусь, раз мне наблюдать, что это самое наследие с ним сделает. Что, пытался, маленькая луна? Много? Настаивал ли? Чего добился? Долго ли потом тушил пожары ругани и вновь отстраивал хрупкий храм взаимного понимания?         – Я понимаю, что не хочется ругаться, – сказал Хуайсан. – И что у каждого свой путь, и при любви мы должны быть терпеливы. И нам за это воздадут любовью, а за возражения – враждой. – Он поставил локти на стол и ссутулился. Надул щеки. Поглядел на Лань Сиченя из-под бровей. Сказал: – Я буду очень по-дурацки сидеть с вами тогда.         – Мы будем очень рады тебя видеть, – сказал Лань Сичень ласково. – Минцзюэ-сюн скучает по тебе.         Хуайсан сел прямо, распахнул веер и спрятался за ним.         Подумал, наблюдая, как Лань Сичень разглядывает чашку с остатками чая: вы тоже скучаете. Весь год вместе – это не то же самое, что праздники вместе. Как говорить пожелания воссоединения семьи над сладкими рисовыми шариками, если не вся семья у стола? Хотя могла бы быть. Все живы, никто не на длинной ночной охоте или в военном походе, все здесь, но разделены разным пониманием одинакового прошлого. И разной позицией.         Мне повезло, и дагэ повезло, мы всегда находили способ настичь друг друга хоть в Нечистой юдоли, хоть в окрашенном красным и золотым Цинхэ. Он возвращался с охот, я – из путешествий за прекрасным и удивительным, мы подгадывали так. Как-то я не говорил ему спасибо за это, думал Хуайсан, покачивая веером у лица. А следует. Вот он прибудет – и скажу. Кажется, что это сама природа, верно, как смена сезонов, и по-другому не может и быть, но бывает, оказывается.         Ванцзи и самому, наверное, не весело, подумал Хуайсан. Он ведь тоже справляет Новый год – без живого брата, но с мертвыми родителями, и это, может быть, и долг, и внутренняя нужда, но долг и нужда – несладкие.         Поэтому нужно быть на его стороне вдвойне, подумал Хуайсан и кивнул сам себе. Многие ноши мы выбираем себе не на радость, но несем, и если близкие не только не помогают, но еще и говорят под руку, и пытаются сбить нас с пути – как не надорваться?         Хуайсан кивнул сам себе. Подумал, я буду хорошим супругом. Как пишут в книге.                 Лань Ванцзи нашел его над черновиками. Хуайсан, закусив кончик языка, выводил поздравления одним и другим письмом, а сверток красной бумаги ждал своего часа у стола. Хуайсан отнял кисть от бумаги привычным движением и вскинул голову. Убрал язык.         Лань Ванцзи, совершенно белый в цвет плаща, только глаза будто нарисованные, и нос красный, как тронутый киноварью, не спешил снимать плаща. Вынул из-под него, однако, руку, и знаком приказал жаровне разгореться сильнее.         Хуайсан показал концом кисти на укутанную в одеяло миску с крышкой с кухни. Сказал:         – Всеми силами держал суп теплым. Есть ли заклятье, которое может разогреть его в секунду?         Лань Ванцзи кивнул. Белой рукой сминал меха оторочки.         Хуайсан положил кисть, развернул сначала миску, поставил на обеденный стол в центре комнаты, где уже гостевала тарелка и накрытая плетеной крышкой корзинка с пирожками. Отобрал у Лань Ванцзи плащ, подогнал его к столу и, подволочив частью по полу, набросил одеяло на плечи. Вышло неловко, оно сползло с одной стороны, Лань Ванцзи подхватил. Запахнул на груди.         Зубы его стучали.         Хуайсан сам налил ему супу. Подтащил скамеечку от письменного стола и сел напротив. Сказал:         – Пожалуйста, ешь, я уже поужинал, если ты не против. Нужно было снять пробу! Но я всегда рад, вообще-то, с тобою. Что это я отказываюсь, в самом деле… – Он потер пальцы в туши и свернул себе лепешку. На лепешки остались серые следы. Хуайсан откусил, прожевал и сказал самым «между прочим» голосом, на какой был способен: – Мне бы совсем не помешала помощь в придумывании поздравлений! Я хочу, чтобы в этом году все вышло совершенно соответственно идеалам вежливости. До долголетия уважаемому Лань Циженю я уже додумался, но что еще? И цзэу-цзюню. Долголетия ему желать еще рано, в начале-то расцвета, а что насчет удачи? Принято ли делать на этом акцент в Гусу Лань? Удачи прежде всего остального желают игрокам, тем, кто рискует, странникам… С другой стороны, ничего же плохого? А про богатство я уже понял, что духовное превыше всего, а оно воспитывается скромностью…         Лань Ванцзи ел суп, и зубы его иногда стукали о ложку, Хуайсан слышал из-за рукава.         Вздохнул.         Подумал: уже пора спать, а завтра целый занятой день, жизнь не стоит на месте в праздники, ханьгуан-цзюню всегда найдется дело. Если я хочу побыть с тобою рядом, то должен найти тебя в библиотеке, хотя тоже вслед за разумными учениками лучше бы сидел дома.         Хуайсан вдохнул, подержал наполненный куриным запахом воздух. Выдохнул.         Сказал:         – Я заметил, ты начал заранее. Свой… ритуал. Еще никто не празднует, а ты уже. Это… так нужно?         – Нужно.         – Я имел в виду, побыть праздники с ними – я понимаю, в продолжении ваших встреч, мне немного рассказал цзэу-цзюнь. Но почему заранее?         – Дольше ждать. Дольше ждешь – больше надежды.         – Надежды?         – Что откроют.         Если достаточно долго выстоять, то все непременно сложится, как ты желаешь, подумал Хуайсан. Ручеек прокладывает себе русло в камне, ветра стачивают горы. В Гусу Лань положено быть терпеливым.         У меня – недостаточно терпения, чтобы переубедить дагэ? Заставить хотя бы поберечься. Если бы я выстоял на коленях… сколько? Год? На пороге его покоев в Нечистой юдоли, в святилище предков, а лучше во дворе, под дождем и снегом, под жарким солнцем. Вот это было бы дело. Вот это я бы настоял на своем.         Живых убеждать хоть стоянием, хоть сидением, хоть словами все-таки намного ловчее, чем мертвых.         – Но теперь ведь ты не ждешь, а отдаешь почести, – сказал Хуайсан. – Почести – это символ нашей преданности и памяти. Это красивый и трогательный ритуал, но почему именно столько дней?         – Самое долгое, – сказал Лань Ванцзи и опустил ложку в пустую тарелку с одним прилипшим к краю листом петрушки. – Сколько я ждал дольше всего.         – Но почему ты выбрал это, а не… допустим, сколько ты ждал в год самой счастливой с ними встречи? В самый радостный праздник? В год, когда они позвали тебя быстрее всего?         – Нельзя делать меньше. Взялся больше – не сокращай. Неуважительно.         – Мне кажется…         Лань Ванцзи поднялся вместе с одеялом. Одеяло зацепилось за край скамеечки, она поднялась и грохнула об пол. Хуайсан вздрогнул.         Лань Ванцзи неловкой походкой ушел за свою ширму и, судя по шороху, начал там раздеваться.         Хуайсан побарабанил пальцами по обеденному столу. Оглянулся на письменный.         Подумал: завтра. Сегодня уже не буду.         Хуайсан подождал, пока скрипнет постель, и зашел за ширму. Лань Ванцзи укрылся своим, а супное одеяло оставил в ногах. Хуайсан развернул его, сложил пополам и укрыл ему ноги – наверняка их он заморозил больше всего, о зимнюю-то землю.         Лань Ванцзи лежал с закрытыми глазами, из-под одеяла едва выглядывал воротник теплой ночной рубашки.         Хуайсан улыбнулся, поджав губы. Погладил и похлопал по одеялу на груди. Поправил без надобности.         – Взялся – не бросай, – сказал Лань Ванцзи. – Кто я буду, если откажусь.         – Почтительный сын, который выказал свое уважение и любовь до последнего возможного предела.         – Не последнего, – сказал Лань Ванцзи и приоткрыл глаза. Щеки его порозовели.         – Другие сыновья делают во много раз меньше… – начал Хуайсан и замолчал. Достал веер из-за пояса и прижал к губам. Подумал: другие сыновья – это Лань Сичень. Я будто сравниваю сейчас не в его пользу. Это совсем не честно.         – Взялся – не бросай.         – Это… все? – спросил Хуайсан. – Это все, почему ты продолжаешь эту традицию каждый год? Потому что однажды взялся?         Лань Ванцзи повернулся на бок, к Хуайсану спиной.         Хуайсан потискал веер, потом коротко поклонился. Отступил за ширму.         Подумал: а если мне выстаивать у его ложа на коленях всю ночь и каждую ночь? Я добьюсь чего-то? Нужно приложить только достаточно терпения.         Вернулся. Сказал:         – Цзэу-цзюнь скучает в праздники и хочет проводить их с тобою. Он – твой живой родственник, во все времена с самого малого детства вы были вместе, это ли не повод почтить его в первую очередь? И уважаемого Лань Циженя, который вас растил?         – Они не придут сами. Они не со мной – там, – сказал Лань Ванцзи стенке. – Я – за них. За троих.         А достойны ли были твои родители того, чтобы все трое приходили и кланялись, и даже больше, подумал Хуайсан.         Похлопал веером по губам. Сказал себе: нельзя. Предки, каковы бы ни были, охраняют нас, они проложили нам путь и указали способ жить, им мы обязаны всем. Как бы я сам не считал, Лань Ванцзи думает, похоже, именно так.         И он любил маму.         – Мама бы не хотела, наверное, чтобы ты простужался, – сказал Хуайсан.         Подумал: низко.         Но зато правда. Иначе что она за мать.         Мать, какая терпела два напоминания о собственном заточении и чужой над нею воле. Старшее напоминание скоро догадалось. Младшее до сих пор обманывается. Или… что.         Взялся – тащит?         Как цинхэн-цзюнь взялся – и до самой смерти не отпускал ни себя, ни ее.         Это его судьба. Он выбрал. Ванцзи тоже выбрал. Несладкую ношу, а я только делаю ее тяжелее.         – Сюнчжан не любит Новый год, – сказал Лань Ванцзи все еще стене.         – Ха-ха, разве? Совсем нет! Он не любит праздновать его без тебя, вот и все. И это не я придумываю, а он сам мне сказал, но ты только не говори ему, что я проболтался.         Лань Ванцзи подвигался под одеялом.         Хуайсан стал на колени и поставил локти на постель. Погладил Лань Ванцзи по спине через одеяло. Прижал ладонь, чтобы было теплее.         – Я видел, – сказал Лань Ванцзи. – Ему не нравится. Не нравилось. У мамы. Я за нас обоих.         Не так хорошо вы и притворялись, значит, цзэу-цзюнь. Притворяться тоже надо уметь, подумал Хуайсан, целое искусство. Да сколько вам тогда было лет… Надо же, маленький Лань Ванцзи все понял.         Маленький А-Чжань. Хуайсан улыбнулся. Сейчас – рано и не к месту, раз такой мрачный праздник, но когда-нибудь придет время назвать его и так. А пока я буду про себя знать, кто тут маленький А-Чжань.         Хуайсан привстал и лег щекой Лань Ванцзи на бок.         Сказал:         – Цзэу-цзюнь тебя не просил отдавать почести за него. Его долю почтения. Уверен, что не просил. У него свое общение с предками, у тебя свое. Он дает тебе свободы делать, как ты хочешь, в этом вопросе, так пусть он тоже почитает их так и столько, сколько считает нужным. А не ты за него. Разве это не будет честно? И… мало ли, где он не любил находиться в детстве, это не значит, что он не любит праздник. Тогда ваш праздник состоял из подобных походов в гости, я так понимаю, они были не слишком радостны. Но все меняется. Сейчас он по тебе скучает.         – Мгм.         Да, подумал Хуайсан, не я по тебе скучаю и хочу сидеть рядом со своим супругом над паровой рыбой процветания, а не быть третьим у счастливой пары со своими делами и разговорами, а твой брат. Твой брат хочет тебя видеть в эти дни теми самыми вечерами, когда сделаны все дела, и которые ты теперь тратишь на ушедших. А не я. Не я настаиваю.         Может быть, именно твой брат подговорил меня убедить тебя, коварно заслал. Я не по своей воле. Я-то бы никогда. Я поддерживаю супруга. Ловко!         Вот так, цзэу-цзюнь, учитесь у меня хитрости.         Хуайсан потерся об одеяло щекой. Оно пришло в движение, Лань Ванцзи вытянул из-под него руку и положил Хуайсану на голову, придавив его к боку совсем. Хуайсан уткнулся в одеяло и дышал с трудом.         Приподнялся, когда стал кончаться воздух, и Лань Ванцзи убрал руку. Повернулся на спину. Хуайсан потрогал и пригладил косы и сказал:         – Хорошо. Буду откровенным. Это я скучаю. Я восхищен твоей стойкостью, как и обычно, нельзя переоценить эту черту характера. Ханьгуан-цзюнь показывает пример. Но я не могу не думать, что мы в это время года – раздельно. Ты не должен, конечно же, сразу менять все привычки, тем более, в своем доме. Просто я бы хотел писать с тобою поздравления и клеить фонарики. Не один.         Лань Ванцзи ушел под одеяло, словно под воду, остался торчать только до глаз. Хуайсан подумал: и в какое положение я его ставлю? Он тоже не хочет меня обижать. Махнул рукой, сказал легко: а, это просто мысли к вечеру! Отдыхай и согревайся, а я скоро приду. К себе, я имею в виду.         Добыл из-под одеяла нос Лань Ванцзи и губы. Наклонился, волосы ссыпались Лань Ванцзи на лицо, но он не дернулся, и Хуайсан убрал их сам, и сам прижался губами к губам.         Задвинул ширму за собою.         – Хуайсан теплый, – раздалось из-за ширмы.         Хуайсан вернулся. Стал над совсем не спящим Лань Ванцзи и упер руки в бока. Сказал:         – Тебе придется подвинуться.         Лань Ванцзи подвинулся, вжал себя в стену, чуть не провалился между нею и постелью. Хуайсан, притворно кряхтя, снял верхнее ханьфу и разулся. Приволок со своей постели еще одно одеяло и валик под голову, и долго устраивался, толкая Лань Ванцзи коленями, боком и задом. Наконец, устроился, сунул ноги к ногам. Лань Ванцзи сложил руки на груди и закрыл глаза. Хуайсан подобрался к нему поближе и глядел, пока не догорели свечи в светильнике, а жаровня затухла сама еще раньше.         Вот так, подумал Хуайсан, я хороший супруг, я просто рядом и молчу. Не этого ли требует книга.         Книга требует быть терпеливым к привычкам, которые супруг принес из своей семьи и дома. И тем более – если сам вошел в его дом. Хуайсан вздохнул, дыхание улетело недалеко, коснулось щеки Лань Ванцзи, и тот едва слышно пошевелился.         Не в этом ли смысл Нового года – собираться семьей в темнейшие ночи, чтобы вместе пережить долгое время до весны. Если есть для Лань Ванцзи темнейшее время, то это, пожалуй, оно. И я рядом, подумал Хуайсан. Вот так. Высшая дружеская добродетель. Возможно, и супружеская, нужно дочитать книжку, а не пролистывать быстро, останавливаясь только на интересных местах.         Лань Ванцзи вздрагивал во сне, и Хуайсан просыпался и думал: нужно раздеться и идти к себе. Гладил его по одеялу и задремывал опять.                 – Я тебя провожу. Ты не против? – Лань Ванцзи, как обычно, кивнул, и Хуайсан завязал плащ. Лань Ванцзи занялся своим. Хуайсан спросил, пока он глядит на застежку: – Я бы тоже хотел им поклониться. Я не нарушу твоего с ними уединения надолго и скоро уйду.         Лань Ванцзи поднял-таки на него глаза, мерцающие в полутемной, как они всегда оставляли ее под вечер, если больше никого не было, библиотеке.         – Да.         Хуайсан сказал сам себе: вот так.         А весной я его обрадую, что, если он хочет чтить мои привычки так же, как я его, нужно встретить первую жару в Цинхэ и отведать настоящих цзунцзы, с острой свининой и солеными утиными яйцами. А не как здесь, почти один только рис. И напиться во имя опустошения кувшинов для новых настоек.         Нет, можно не пить, думал Хуайсан, выступая с подветренной стороны Лань Ванцзи в печальном, как положено, молчании. То есть, это Лань Ванцзи пусть не пьет, а вот Лань Сичень, если утащим его с нами, такой веселый после рюмочки. Таковы традиции Цинхэ Нэ и лично мои, и супругу придется гулять всю ночь и аплодировать, как сумасшедшему, гребцам на драконьих лодках.         Хуайсан развлекал себя этими картинками на ветреной лестнице и тихом, будто наложено было на него специальное заклятье, саду перед их домом.         Раздеваться не стали оба. Лань Ванцзи взял было узел, оглянулся на Хуайсана, поставил назад. Развязал, раскрыл коробку. Теплый сдобный запах растопил Хуайсану нос, и Хуайсан сглотнул.         Лань Ванцзи разгладил на столе красный лист и выложил на него пять пряничков. Ловко завернул в плотный конверт, протянул Хуайсану.         – От тебя.         – Спасибо! – Хуайсан взял, словно подарок, и поклонился. – Воистину, я бы не хотел являться с пустыми руками.         Лань Ванцзи завязал узелок обратно, и они вышли. Через сад и на дорожку. Прянички лежали в ладонях увесисто. Что с ними делает цзэу-цзюнь, подумал Хуайсан, неужели выбрасывает? Захоранивает? Придает огню? Но они ведь такие свежие, такие непривычные под Новый год, осенью, может, успеваешь наесться, а к зиме – уже проголодался снова, а на что они, в сущности, мертвым? Это хороший дар, но разве смысл не в том, чтобы подносить предкам то, чего в сезон в изобилии? А редкое – для живых.         Почему то, что нельзя съесть, такое теоретически вкусное? Это ведь даже не диковинка. Хуайсан поглядывал на Лань Ванцзи и добавлял про себя: конечно же, я не буду их трогать, конечно же, я возложу их и поклонюсь, и ни за что не заберу себе и ни малым уголком души не пожалею.         – У любого праздника есть наследие, – сказал Хуайсан, чтобы просушить рот от слюны. – Все ритуалы, какие мы исполняем, достались нам от тех, кому они открылись впервые. Самое значение каждого праздника и даже каждого сезона вложено кем-то до нас, мы принимаем это наследие и почитаем его, не осуждая, и нам даже необязательно много разбираться и понимать значение каждой детали. Так же и друзья. Они принимают своих друзей со всем их наследием. Пусть в этом будет состоять смысл нашего Нового года – в том, что мы примем наследие друг друга и праздника, и пусть наши собственные традиции будут так же чтимы, как и те, что разделяют все люди во всех землях.         Лань Ванцзи сказал: мгм.         Умом он уже там, подумал Хуайсан, он убежал вперед и стал на колени, и мне теперь не дозваться. Ну ничего. Я повторю, когда он почувствует, что свободен от долга хотя бы на сегодня.         Погода переменилась с прошлого дня, снег перестал, остался только неполный без него ветер, но и тот стих, а вместо него остались ветреные звуки. Хуайсан прислушивался сквозь скрип шагов. Звуки крепли, будто ветер в самом деле напевал, расположив длинное, как у дракона, тело между горных пиков. И, видимо, застряв между ними и плача, потому что песня его получалась печальная.         Лань Ванцзи сделал несколько шагов быстрее, будто ему тоже было интересно, но потом сдержал себя и пошел прежним темпом. Тогда поторопился Хуайсан.         За забором, на утоптанном уже снеге, будто из этого снега выросши, стоял Лань Сичень в окружении серебряных огней, и они колыхались под звуки Лебин, и казалось, что синее ханьфу и белый плащ сверху, словно объятая льдом река, колышутся тоже. Но Лань Сичень стоял спокойно, словно бамбук тихим днем. Хуайсан остановился у воротец, и Лань Ванцзи рядом с ним.         Лань Сичень понемногу замолк, но огоньки не спешили расступаться, и двинулись за ним, когда он отнял Лебин от губ и шагнул прочь от дома и навстречу новым гостям.         Лань Ванцзи поклонился, прижав узел к животу.         – Сюнчжан.         Хуайсан поклонился тоже, выставив сверток вперед, словно предлагал. Лань Сичень, конечно, понял, что это не ему, и не взял. Спрятал под плащ обе руки и Лебин, синяя река ханьфу покрылась льдом совсем, и ее припорошило снегом-мехом.         – Ванцзи. Хуайсан. Я рассчитывал встретить вас. Точнее, тебя, Ванцзи, но так выходит даже лучше.         – Сюнчжан.         – Ванцзи.         Они помолчали.         Так и будут, подумал Хуайсан, у них это бывает: сюнчжан. Ванцзи. Сюнчжан. И расходятся, будто о чем-то договорились. То ли одобрили, то ли нет.         Не лишний ли я здесь, подумал Хуайсан и сделал мелкий шаг в сторону, вдоль забора, к нетронутому снегу.         – Ванцзи, – сказал Лань Сичень увесисто. – Твоя почтительность выше всяких похвал. Но должен тебе напомнить, что, став своему супругу супругом, ты должен теперь проявлять к нему особенное внимание и чтить прежде всего его. И послушанием, и подарками, и лаской, и временем. Так заведено небесами для того, чтобы каждый находил свое счастье и покой – в любимых друзьях, которые в ответ будут точно так же быть внимательны именно к тебе. Они, – Лань Сичень коротко обернулся к темному дому, – избрали друг друга, или судьба избрала их друг для друга, и связаны жизнью и смертью они – друг с другом. И более всего обязаны друг другу, а уж потом – предкам своим и детям. И дети, вырастая, находят свой путь и спутников на этом пути, и обязаны в первую очередь им. Таков натуральный порядок вещей, и я предлагаю нам придерживаться его. Ванцзи, – Лань Сичень подошел к брату и стал совсем рядом, – мы делили с ними их неблагополучие столько, сколько могли. Отдали все и получили все, а теперь – только память. Но и о себе мы тоже должны оставить – память, а для этого нужно укреплять связи с теми, кто захочет помнить тебя. Совершать свое. Пожалуй, нас с тобою будут помнить, в числе прочего, по тому, не повторили ли мы родительской судьбы. И я счастлив видеть, что ты ушел от нее совершенно далеко, не попавшись в западню, в какую попались они. Уже этим ты славишь нашу семью. А свою собственную, выбранную, пожалуйста, уважь, как полагается. Так пишут в наставлениях для молодых. Возможно, тебе будет легче, зная, что я беру на себя часть предыдущих твоих усилий, и тоже буду навещать их чаще к праздникам. Тебе необязательно делать это одному и за нас двоих.         Лань Ванцзи поставил узел между ними, шагнул назад, схлопнул ладони и низко поклонился.         – Ванцзи благодарит за назидание.         Постоял, распрямился, подхватив узел, и постоял еще.         – Я бы хотел видеть тебя за нашим столом и в нашей компании в праздники, – сказал Лань Сичень. – Как нашу неотъемлемую часть во время года, когда молишься о сплоченности.         Лань Ванцзи стоял неподвижно. Лань Сичень развернулся, пропуская его по протоптанной дорожке.         Хуайсан шмыгнул во двор следом, задержавшись коротко около Лань Сиченя. Кивнул, шепнул:         – Спасибо.         – Ему не нужно разрешение продолжать, – шепнул Лань Сичень в ответ, – но, может быть, нужно было разрешение прекратить. Самому себе его не дашь.         Хуайсан хмыкнул. Подумал: но может дать старший и более опытный родственник. Наставить. А вы тоже читали книгу.         Нагнал Лань Ванцзи и стал перед порогом рядом с ним. Повторяя его движения, с поклоном уложил сверток на порог. Отошел, придерживая плащ.         Лань Ванцзи опустился на колени.         Хуайсан коротко кивнул и запахнулся теплее.         Подумал: ладно. Что это за решительность быть на его стороне, если хватает только на полпути?         – Я буду ждать, – сказал Хуайсан. – Если тебе понравилось вчера, то и с супом.         – Мне нужно время, – сказал Лань Ванцзи. – Попрощаться.         Сколько прощаний ты уже тут выстоял, подумал Хуайсан. Разве не довольно?         Повторил:         – Я буду ждать.         – Я никогда не оставлял ее… их на Новый год.         – Они есть друг у друга. Им не одиноко.         – Я знаю. Она расстраивалась, когда я уходил.         – Хотела бы она, чтобы ты сидел с нею взаперти, и не стал бы великолепным заклинателем, опорой Гусу Лань, защитником слабых? Она радовалась, когда ты показывал ей, какой ты вырос. – Хуайсан улыбнулся помимо воли, глядя на темные двери. – Цзэу-цзюнь рассказывал мне. Радовалась твоим успехам. Покажи ей свои успехи? Что тебя любит брат, ты его помощник, ты с ним ладишь. И… пожалуйста, не сердись на него, это я его, видимо, подбил настоять.         Лань Ванцзи дернул головой, вытянул пряди из-под воротника, и они запутались в меху.         – Мне нужно время.         Хуайсан улыбнулся шире, подошел к самому крыльцу и прошептал:         – Спасибо, матушка, что родили маленького А-Чжаня мне на радость. Счастливых наступающих праздников.         Бросил быстрый взгляд на Лань Ванцзи и, придерживая плащ, выбрался со двора за воротца. Лань Сичень все стоял там, руки под плащом.         – Ванцзи… упорен, – сказал Лань Сичень ровным голосом. – Ему немного сложно менять привычки. Если он вообще этого захочет.         – Это вовсе не странное качество. Всем сложно! Надеюсь, и вам будет тяжко бросать нашу новую традицию предновогоднего угощения. Вашего угощения мне, чтобы не было неясности.         – Хороша традиция – в один вечер.         – Традиция начинается с единого поступка!         Лань Сичень тихо засмеялся. Сказал: ну что ж.         Это не то, как я себе представлял, подумал Хуайсан, но зато у нас есть другие праздники, и весь год, и если нужно с чем-то смириться, то… По крайней мере, это совсем не странная и никому почти не обидная традиция. Никому, кроме него самого и его замороженных ног, не делающая вреда. Просто грустная.         Лань Сичень направился понемногу к домам, и Хуайсан шагнул за ним. Обернулся напоследок.         Лань Ванцзи пятился от дома, загребая пятками снег. Потом развернулся, качнув плащом, и пошел, не торопясь, к воротцам и за них. Присоединился к тихой процессии.         Сказал, когда показались огни домов в дымке над заметенным садом:         – Нужно время выучить традиции и поздравления.         Ты больше знаешь о стоянии на коленях, чем о ритуалах живых в праздничные ночи, подумал Хуайсан, улыбнулся и сказал:         – Мне тоже! В Юньшене устроено немного не так, как в Нечистой юдоли, и цзэу-цзюнь, этот великолепный и блестящий господин, наверняка бы нарушил несколько правил, если бы справлял Новый год у нас, как нарушил уже пару на больших празднествах.         Лань Сичень обернулся и сказал с искренним удивлением:         – Неправда.         – Чистая правда, только вас не стали поправлять из уважения.         Лань Сичень пробормотал: какой позор, и махнул плащом впереди.         – Не желаю позора, – сказал Лань Ванцзи.         – Тогда нам нужно хорошенько подготовиться под руководством мудрого цзэу-цзюня. Порядок блюд и пожелания, поздравления и ритуалы почитания животного и стихии, и какой формы фонарики, я не до конца разобрался. Мы вместе сейчас научимся, я совершенный новичок юньшеньского Нового года.         Лань Ванцзи остановился. Обернулся и глядел на еле видимый, только благодаря снегу нарисованный на черном ночном свитке дом.         Будет жалеть все праздники и киснуть? Будет раздражаться на меня и брата, что настояли? Хуайсан поднял плечи. Лань Сичень придержал шаг тоже.         Я все равно буду рядом, подумал Хуайсан. Даже если так. Если бы мы оставляли друг друга из-за понурого вида за праздничным столом, долго ли бы держались союзы?         Лань Ванцзи отвернулся от дома и тронулся снова, и поначалу шел шумнее обычного, будто намело по колено. В саду выправился, и к порогу подступил уже неслышно.         Мало мне было всего остального года, думал Хуайсан, поглядывая на него снизу вверх, через колышущиеся ворсинки воротника. И всех остальных праздников.         Мало. Для особенных людей самим небом разграничены особенные дни и часы.         И скоро прибудет дагэ. И ночи расцветятся совсем.         Хуайсан махнул Лань Сиченю и крикнул от одного порога до другого: мы скоро придем! Не стесняйтесь, пожалуйста, завести чай!         Спросил Лань Ванцзи, который обтряхивал плащ сразу за дверью:         – Придем ведь? Если уж нам нужно обсудить планы, то делать это лучше всем вместе.         Лань Ванцзи кивнул. Показал рукой с плащом на столик, застланный красной бумагой.         – Сначала поздравления. Им.         – Конечно, конечно, сейчас все сделаем, ты пока начинай сочинять, но так, чтобы влезло.         Лань Ванцзи мудро, чтобы не напиться до похода в гости, не стал греть чайник, но жаровню разжег, и устроился за столиком. Хуайсан попрыгал, стряхивая снег оттуда, где его не поймал плащ, и присоединился.         Щеки горели, сердце прыгало с живостью, и они сейчас будут вместе писать поздравления, а потом пойдут пить чай к Лань Сиченю, и явится еще сердитый на мокрый снег дагэ, и все будет совсем так, как он представлял, и даже лучше. Словно Новый год начал раздаривать свое изобилие еще до вершины празднеств.         Все, что будет дальше, будет только хорошо, подумал Хуайсан, все обновится, и нас ждут еще многие чудеса.         – Хуайсан.         Хуайсан спохватился, понял, что сидит, подперев голову руками, и улыбается, и смотрит на Лань Ванцзи и сквозь Лань Ванцзи, а Лань Ванцзи уже развел золотую краску и выбирает теперь кисть.         С другим праздником вряд ли бы получилось, подумал Хуайсан, само время года мне помогло. Нам с цзэу-цзюнем.         Хуайсан сел прямо, откашлялся и сказал:         – Я совсем ничего не знаю о традиционных формулах и словах Гусу Лань, вообще совсем ничего не знаю, но вообще-то поздравления я сочиняю мастерски. Ах, нет с нами Яо, если он приедет следом за дагэ, то будет очень хорошо, вот кто придумывает их еще лучше, с двойным и тройным смыслом и всегда соответственно положению поздравляющего и поздравляемого. Но для начала можно просто написать от сердца, правда? Что символизирует будущий покровитель?..         Лань Ванцзи назвал. Оговорился, что нужна литература. Завтра в библиотеке.         А вечером делать фонарики, у меня как раз есть дюжина нитяных кисточек с бусинами для них.         Фонарики, сказал Лань Ванцзи.         Свет дрогнул, и на секунду лицо его то ли показалось, то ли стало мягче и полнее, как, наверное, у маленького А-Чжаня в те нежные моменты, когда его называли именно так.