В дождливый день лотосы в цвету

      Шел дождь и великий старейшина Илин промок, потому что его ослик был ужасно упрям — встал посереди улицы и категорически отказывался куда-то идти. Это была небольшая деревенька посреди густого леса у подножия горы Дафань и все ее жители благоразумно попрятались по домам. Вэй Усянь не сомневался, что и его бы, несчастного путника, явно кто-то бы приютил, но этот упрямый осел... В своей прошлой жизни он знал всего одного человека, что был настолько уперт, но, к счастью, его здесь не было. Между прочим, ослик мог пойти на компромисс и уйти в сень деревьев. Неужели ему охота потом жевать мокрую траву? Вэй Усянь сыпал проклятиями, мягко упрашивал, едва ли не умолял, но осел не сдвигался с места. Не помогло даже припасенное яблоко! Осел не хотел яблоко, сочную травку или спелую локву. Осел хотел стоять посереди деревни с таким видом, будто давно презрел понятия добра и зла. — Да толку с тобой разговаривать! — воскликнул Вэй Усянь и демонстративно сложил руки за спиной. — Зарежу, подниму и будешь знать! — Иа-иа-иах! — обиженно заржал ослик и тоже повернулся к нему задом. — Вот и стой так! — фыркнул Вэй Усянь. — Мокни, раз тебе хочется! Правда заключалась в том, что страдали оба. Нижние одежды уже было можно выжимать, а с верхних струйками текла вода. Того и гляди легендарный старейшина Илин заболеет, простынет и умрет, не воплотив в жизнь свое жуткое отмщение. Конечно, Вэй Усянь мог уйти в любой момент и пешком шлепать по грязи, но проклятый ослик несмотря на свой поганый характер успел стать его другом. Пока единственным. Не мог же он его бросить! Из-за шума дождя Вэй Усянь не услышал, как к ним рысью подъехал всадник. И заметив, что они стоят на пути, еще и пребольно огрел их обоих кнутом. Вэй Усянь поднял голову, собираясь разразиться бранью, но кнут напоминал темно-фиолетовую молнию, поэтому он, скорее, в ужасе завопил: — Ай-яй-ай! Больно, как больно! Пощади, господин заклинатель! — Нечего вставать на моем пути! — рявкнул на него сидевший верхом на лошади Цзян Чэн. — Ты, сила нечистая! — Ай-яй-ай! Больно, больно, больно! — продолжил панически завывать Вэй Усянь. До него вдруг дошло, что стоять под дождем и мокнуть рядом с осликом — не худший вариант. Цзян Чэн тоже намок и был зол, как пара демонов. — Пощади сироту, господин заклинатель! У меня нет ни отца, ни матери, ни дяди, ни тети! Один я одинешенек! Всех сгубила злая рука! — Рука? — удивился Цзян Чэн. — Что еще за рука? — Злобная рука! — заверил его Вэй Усянь. — Страшное проклятие деревни Мо! Неужели господин заклинатель еще не слыхал? — Не слыхал, — сказал Цзян Чэн и нахмурился: — Сдается мне, что ты это только что придумал! И под копыта моей лошади специально бросился... Знаю я таких как ты! Денег только выманить хочешь! — А-а-а! — горестно завыл Вэй Усянь, копируя интонации, убивавшейся по сыну и мужу госпожи Мо. Дождь не прекращался и стекающиеся по его мокрому лицу струи вполне можно было принять за слезы. — Всех сгубила! Рука! Ни мамы, ни папы! Один одинешенек! Ы-ы-ы! А-а-а! — Чего ты разревелся, — Цзян Чэн смутился и спрыгнул с лошади. Чужих слез он терпеть не мог и сразу чувствовал себя виноватым. — Совсем дурак, что ли? — Никто не любит! — всхлипывая, пробормотал Вэй Усянь. — Не осталось! А-а-а! Все потешаются над сироткой! С последним он слегка перегнул — прозвучало саркастично, но Цзян Чэн осторожно отбросил с его лица мокрые волосы и похлопал по плечу. — Ты сам виноват, — наставительно сказал ему Цзян Чэн. — Стоишь тут и пугаешь народ. Чего на постоялый двор не пошел? Признание, что проклятый осел отказался вообще куда-то идти, несколько выпадало из образа, поэтому пришлось импровизировать. — Все отняла! — снова заплакал Вэй Усянь. — Все украла злая рука! — Давай я тебя ужином накормлю, — предложил Цзян Чэн. — А ты мне взамен расскажешь про злую руку? Вэй Усянь кивнул, прикрывая руками лицо — на этот раз, чтобы не рассмеяться. Дождь не прекратился, но рядом с вороным скакуном Цзян Чэна ослик подобрел и наконец согласился сдвинуться с места. Возможно, в глубине души он мнил себя высокой и благородной лошадью. На постоялом дворе они страшно напились. Вэй Усянь прекрасно умел напоить собутыльников, сам почти не пьянея, а с Цзян Чэном это было проще, чем обмануть младенца, но с новым телом что-то пошло не так. Всего спустя пару заходов глаза у него заблестели, а щеки раскраснелись. Подмывало, как в юности, выкинуть что-нибудь эдакое. Возможно, Вэй Усянь, и правда, помолодел. Это было некстати, потому что Цзян Чэн периодически бросал на него подозрительные взгляды: — А мы раньше не встречались? Из какой ты, говоришь, деревни? — Деревня Мо! — повторил свою ложь Вэй Усянь. Хотя, учитывая, что он находился в теле Мо Сюаньюя, это не было ложью. — Проклятая деревня руки! Всех до единого она погубила! — Я уже понял, — сказал Цзян Чэн. — Про руку. Очень злую руку. За вечер Вэй Усянь пересказывал ему эту душераздирающую историю десять раз. С каждым разом звучало все жутче. В обоих жизнях Вэй Усянь являлся мастером страшных историй — самые лучшие он сочинил о себе сам. Парочку про Цзян Чэна, чтобы легче было восстанавливать репутацию клана, и одну про Лань Ванцзи, чтобы тот не задирал нос. — Именно! — взмахнул рукой Вэй Усянь. — Даже молодые заклинатели из клана Лань ничего не могли с ней поделать! Настоящая Рука Тьмы! Про Руку Тьмы была неудачная шутка, но Цзян Чэн рассмеялся. За это когда-то Вэй Усянь очень сильно его любил. Редко кто настолько ценил его шутки. — Только я не понял, — вдруг задумался Цзян Чэн и повертел на пальце фиолетовое кольцо. — Зачем ты на гору Дафань-то поперся? Постыдная правда заключалась в том, что Вэй Усянь поехал в единственную сторону, куда соглашался везти его ослик. Но почему-то казалось, что ему не поверят. — Заблудился, — соврал Вэй Усянь. — Сам не знал, куда податься после смерти родителей. — Но твои родители давным-давно умерли? — Дядя и тетя были мне как родные! Никого не осталось, а-а-а! Цзян Чэн ответил ему подзатыльник и Вэй Усянь от удивления перестал плакать. — Ты как мой братишка, — фыркнул Цзян Чэн. — В детстве. Его это всегда успокаивало. Вэй Усянь собирался возразить, что его это не успокаивало, а в ответ он всегда начинал кусаться и Яньли приходилось разводить их по разным комнатам, но вовремя замолчал. Цзян Чэн что-то заподозрил? — Чего ты встал тогда посереди улицы, как речной гуль? — снова спросил его Цзян Чэн. Вопросы он задавал уверенно, Вэй Усянь засомневался, такой ли уж он пьяный. — Речной гу-гу-гуль? — в ужасе завопил Вэй Усянь и стал озираться по сторонам. — Где? Где? Где он? — Нету никаких гулей тут. Пошутил я. У нас, в Юньмэне, они иногда в сильный ливень выбирались из пруда. Мы с братом сбегали на них поглядеть, — вид у него сделался до того мечтательный, будто его и вправду расстраивало, что перед ним не гуль или не его мертвый брат. — Но в темноте и правда за покойника тебя принял. С этой серой тварью еще. — Его Яблочко зовут! — обиделся Вэй Усянь. — И он хороший и верный ослик. К счастью, Яблочко остался на конюшне и не мог его слышать, а то бы раздулся от гордости и совсем совесть потерял. — Замер точно неживой. Аж жуть берет, как вспомню! Давай еще выпьем? Вэй Усянь выпил, потому что пить с Цзян Чэном ему нравилось гораздо больше, чем отвечать на каверзные вопросы. Куда шел, что там делал, откуда ты родом, тьфу! Скукота! — Он гуль, что ли? — поддел его Вэй Усянь. — Брат твой? — Чего? — Цзян Чэн вытаращил глаза. — Раз я у тебя похож, то на гуля, то на твоего брата, — замахал руками Вэй Усянь, показывая то один, то на другой кувшин, — то выходит, он гуль, да? Его логика поставила Цзян Чэна в тупик. Он несколько минут напряженно думал, затем почесал голову и признался: — А Вэни его знают. Может, и гуль он сейчас. Или раньше в него превратился. Был вот веселый, смешливый парень, как ты, а вернулся с горы Луаньцзан и стал будто неживой, — голос у Цзян Чэна при этом был такой грустный, что Вэй Усяню стало совестно. — Не хуже твоей истории про Руку Тьмы! — Давай еще выпьем? — предложил Вэй Усянь, потому что жалел, что вообще открыл рот. И они еще раз выпили. Поскольку платил за все Цзян Чэн, Вэй Усянь решил не скромничать. Неужели его брат настолько проницателен, что станет подозревать первого встречного пьянчугу? Тем более, на его рассказы о мире заклинателей Вэй Усянь старательно округлял глаза и часто ахал. Местами удивление было вполне искренним — Не Хуайсан во главе клана! А иногда Вэй Усянь вздыхал из любви к искусству, чересчур войдя в роль. Еще немного захмелев, он трижды повторил свою историю про руку — Цзян Чэн хохотал и умолял его перестать. В последнюю версию Вэй Усянь добавил хорошеньких служанок, которые перед тем как наброситься и задушить, пытались его зацеловать. — Врешь ты все! — со смехом бросил Цзян Чэн. — Не было там никаких служанок в первые пятнадцать раз, что ты мне это рассказывал. — Так я от ужаса самое главное и позабыл! — заверил его Вэй Усянь. — Они при жизни нос от меня воротили, а как померли — побежали целоваться, как миленькие. Знаешь, как покойницы целуют? Крепко, не вырваться! Возможно, последнее говорить не стоило, потому что в прошлой жизни из любопытства Вэй Усянь целовался и с покойницами. И с покойниками. — Да не приходилось что-то как-то... — выражение лица Цзян Чэна ему не понравилось. — Заклинателям поди девицы вечно цветы бросают да локвами угощают! Проклятье! Про локвы шутить не стоило. Тем более, Цзян Чэна ими вроде никто, кроме него самого, не угощал. Девицы побаивались молодого наследника клана Цзян. — И сватов великие кланы засылают! Красавицы прохода не дают! — затараторил Вэй Усянь. Он узнал, что из-за племянника Цзян Чэн поддерживает дружеские отношения с кланом Цзинь, но женился ли он сам — так и не понял. — Ух, сваты эти, — сплюнул Цзян Чэн. — Хуже покойников! Это тебе еще повезло, что ты дурачок и сирота — жених незавидный! Он огляделся, явно в поисках выпивки, но она, к несчастью, кончилась. — Сходить еще за кувшином? — предложил Вэй Усянь. Попытавшись встать, он покачнулся и рухнул обратно. Точнее, прямо на Цзян Чэна. Неловко вышло. — Да куда тебе! И так не стоишь на ногах. Вэй Усянь хотел возразить, что он не стоит, а лежит, но вдруг понял, что не напивался настолько сильно с Облачных Глубин. Только тогда с ними был еще Не Хуайсан, а тут они разделили все на двоих. Открывать рот сейчас было опасной идеей. Вместо этого он как полный дурак лежал и слушал, как часто в груди Цзян Чэна бьется сердце. Заполошно как-то. Словно тот хотел и никак не мог что-то важное для себя решить. — Скажи честно, — на ухо прошептал ему Цзян Чэн. — Вот правду мне скажи. В глубине души Вэй Усяню хотелось сказать — прямо сейчас — да, это правда я. Ну хочешь — убей меня за все, что я сделал. Только не смотри больше так печально и не говори словно о покойнике. — Рука! — пьяно завыл Вэй Усянь. — Жуткая рука тьмы! Цзян Чэн выругался и спихнул его с себя. На утро ему почти не было стыдно. Трудно искренне сожалеть о своих поступках, когда к горлу приставили острый меч. — Не виноват! — воскликнул Вэй Усянь. — Не виноват я! — В чем не виноват? — с подозрением спросил его Цзян Чэн. — А ну отвечай! — Не покушался я на вашу честь, господин заклинатель! — Чего? Цзян Чэн опешил. — И на честь вашего племянника! И сестры! И жены! И матушки! Это все завистники и злые языки! — Вэй Усянь подумал и добавил: — Мне кроме Яблочка никто не нужен! Цзян Чэн опустил меч. — Пьяным ты и то разумнее болтал, а сейчас чушь какую-то несешь. — А вы, господин заклинатель, пьяным были куда добрее! — пожаловался Вэй Усянь. — Зато трезвым злее собаки. То кнутом, то вот мечом... — Нет бы спасибо за ночлег сказать, бездельник. — Знатные господа вроде вас, господин заклинатель, сначала привечают спьяну, а потом как начнут про честь свою поруганную кричать... По утру. — Да кто на тебя польстится, — закатил глаза Цзян Чэн. — Что в деревне ты этой вчера забыл? Пока не ответишь, не отпущу. Только не заводи опять про злую руку! Вэй Усянь пригладил растрепавшиеся со сна волосы и задумался, о чем лучше соврать, чтобы Цзян Чэн точно от него отвязался. Воссоединение было, несомненно, трогательным, но с совместными пьянками точно следовало завязывать. — Это все злая рука! — начал Вэй Усянь под скрежет зубов Цзян Чэна. — Добрые заклинатели из клана Лань спасли мою жалкую жизнь и теперь я перед ними в неоплатном долгу! — Облачные Глубины — в другой стороне, — заметил Цзян Чэн. — Вряд ли они поедут так далеко ради Ночной Охоты. Тем более, всем известно, что это первая Ночная Охота моего дорогого племянника. Как их звали, этих заклинателей? Их имена Вэй Усянь поведал ему еще вчера. Было немного обидно, что Цзян Чэн его тогда не слушал. — Лань Юань, Лань Цзиньи и Лань... — тут Вэй Усянь сделал выразительную паузу и заговорил с придыханием, — прекрасный и чистый точно яшма небожитель из клана Лань. Истинное совершенство! Губы его точно цветы персика, а длинные ресницы прекрасны точно полет ласточки. От одной его улыбки можно потерять душу. — Лань Ванцзи? — догадался Цзян Чэн. — Вряд ли ему понравится, что ты болтаешь о нем, будто влюбленная девица. — Прекрасный словно слезы возлюбленной Лань Ванцзи! Мой герой, мой спаситель... — тут пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы вслух не рассмеяться. — Моя любовь! — Будешь так его превозносить, люди подумают, что ты не только дурак, а отрезанный рукав. Именно этого Вэй Усянь и добивался — ведь Цзян Чэну было прекрасно известно, что его брат, в отличие от бездельника отрезанного рукава, не сох по красивым заклинателям. Да и не мог же он два раза подряд случайно наткнуться на Лань Чжаня. Вэй Усянь улыбнулся и бросил: — Какая разница, отрезанный рукав я или нет. Или господин заклинатель настолько за ночь ко мне привязался, что готов принять в семью? — Вон! — рявкнул Цзян Чэн. — Пошел вон, и чтобы я больше тебя не видел, бесстыдник! Разумеется, увиделись они спустя пару часов.