Rejecting humanity

      Смерть — самое обычное явление, которое ожидает нас в конце нашего трудного пути. Некое вознаграждение за все труды, или же наказание за деяния? В моём случае это наверняка был бы второй вариант — в своей жизни я наворотила много чего неприятного и была косвенной причиной многих отвратительных и болезненных событий для других людей. Но чувствовала ли я когда-нибудь раскаяние за эти деяния? Наверное нет — во мне не было веры ни в рай, ни в ад, поэтому даже с простреленной головой, когда перед глазами проносилась вся моя жизнь, я не думала о прощении и извинениях.              Возможно это и стало основной причиной того, что я тут — либо ради искупления грехов, либо ради ещё чего-нибудь. У меня не было желания прыгать по всем кочкам и просить прощения у каждого встреченного мною человека только лишь ради того, чтобы меня, наконец, отправили в рай или ад. Мой мозг всегда работал в одном направлении — получение выгоды. Да, я эгоистична и достаточно неприятна как человек, но для моей работы это было главным качеством — думай только о себе, если хочешь жить. И, возвращаясь к теме моей новой жизни, я могу сказать лишь то, что раз я тут, то собираюсь прожить эту жизнь до самого конца.       Мне не было дела до того, кем была эта светловолосая девочка с голубыми глазами, которая ныне отражалась в затёртом и грязном зеркале. В моей рабочей практике мне уже приходилось идти на такие крайние меры, как смена внешности, поэтому и здесь не было ничего удивительного. Девочка из зеркала не была похожа на меня почти что ничем. Разве что угрюмые глаза и эта форма носа с характерной горбинкой чем-то напоминали мне прежнюю меня.       Несчастному светловолосому ангелу с настороженными голубыми глазами было лет семь-восемь, не больше. Судя по тем трём дням, что я провела здесь, привыкая к новой жизни и новому телу, у Энни не было матери — только отец, который активно занимался её физической подготовкой. И я была втянута в это, так как на месте прежней владелицы тела просыпалась с синяками уже я. Болело всё тело, мышцы забивались и даже простейшие движения отдавались болью.       Это напоминало мне о моём собственном обучении, но здешний стиль рукопашного боя сильно отличался от того, которым пользовалась я — как минимум, сейчас мне не хватало не то что роста, а даже банальной мышечной массы. Учитывая, что и Энни, и её отец — жители гетто, еды здесь было не особо много. А вечные тренировки на износ, которыми и жила Леонхарт, сделали ещё совсем мелкую девочку и того более мелкой.       Грязное старое зеркало не давало нормально рассмотреть себя, но я кожей ощущала каждый синяк на теле, каждую растянутую мышцу и каждый ушиб. Всё тело сплошь было покрыто фиолетовым, желтым и синим цветом — неудивительно, что совсем ещё ребёнок не выдержал подобного издевательства над собой. Энни, возможно, не понимала и не видела смысла во всех этих тренировках, но я, как человек, многое уже прошедший в своё время и еле-еле доживший до тридцати, находила в подобном только пользу. Уникальный стиль боя, неизвестный мне, заставлял забывать о насущных проблемах и с головой уходить в тренировки.       Отец, кажется, был сильно удивлён подобным изменениям, но мы это не обсуждали — по правде говоря, Энни и её отец, судя по обрывочным воспоминаниям, в принципе были не слишком-то разговорчивыми, и даже между собой разговаривали мало. Я знала причину — маленькая Энни ненавидела всё это. Вечные тренировки изматывали её и заставляли плакать по ночам от боли в ноющих мышцах, поэтому она просто пыталась меньше контактировать с человеком, который делал с ней подобное. И для ребёнка это нормально — я была не лучше в этом же возрасте.       Однако сейчас мне не семь и даже не пятнадцать — я гораздо страше, и возможно с отцом Энни мы были ровесниками, поэтому в какой-то степени и его я понимала. Он учит своего ребенка выживанию, учит её противостоять и давать отпор в случае чего. Во всяком случае тот приём, который был выучен мною недавно, явно намекал на то, что и так маленькая девочка не выросла бы такой же высокой как я, и поэтому ей следовало уметь постоять за себя. Гениальный и умный ход — на своём примере показать, как можно защитить себя, если противник выше и шире в плечах. Отец Энни давал ей самой понять, как следует пользоваться новым приёмом, и я не была бы собой, если бы не сказала, что девочка была довольно сообразительной.       Но теперь на её месте я — взрослая и сформировавшаяся личность, а это означало, что теперь на мне будет меньше синяков, больше понимания того, зачем мне нужен уникальный стиль рода Леонхарт, а также полное незнание того, что будет дальше. По правде говоря, я ещё не заходила так далеко — всего три дня, как я здесь, и всё, что я делаю — это занимаюсь, помогаю по дому и ещё раз занимаюсь. Так как матери у Энни нет, то и вся женская часть работы ложилась на хрупкие детские плечи. Ну, теперь уже на мои плечи, куда без этого.       Готовила я, конечно, и в прошлой жизни не ахти — не было времени учиться делать пасту карбонара или какой-нибудь там гаспачо, — но что едят тут, я не знала и подавно, а обрывочные воспоминания не давали полной картины происходящего. Я знала, что теперь меня зовут Энни Леонхарт, мне то ли семь, то ли восемь, моего отца зовут Георг Леонхарт и он работает где-то на заводе, как и большая часть жителей гетто. Мы — элдийцы, этакий сброд, собранный за стеной, ограждающей нас от «нормальных людей» в виде марлийцев. Этого было мало, но сделать вывод, что я точно не в привычном мире, оказалось довольно просто.       Для получения дальнейшей информации следовало бы выйти в люди, прогуляться по гетто и собрать информацию, но отец то ли был из перестраховщиков, то ли боялся, что Энни просто в итоге сбежит из дома, поэтому прогулки в город были строго с ним, да и по длительности совершенно не радовали. Раз в три дня Георг Леонхарт и Энни ходили закупать продукты и всякую мелочёвку, если сильно везло на знакомых, то тогда Энни могла торчать около отца дольше, наслаждаясь улицей и проходящими мимо людьми. Насколько я могла судить по обрывочной памяти, иногда даже удавалось выбраться в гости к другой семье, но лиц или имён в памяти не было.       Так как я тут уже три дня, то сегодняшний день должен был стать тем самым «выходом в люди». Надо осмотреться, поглядеть на людей, здешние технологии и в принципе на район. Конечно, ничего хорошего от гетто я не жду, но судя по моей прошлой жизни, люди гетто обычно стоят друг за друга горой. Как обстоит дело тут — без понятия, но я надеюсь, что даже в подобном месте могут найтись люди, которые смогут прикрыть в случае чего. Поиск подобных людей — первостепенная задача, пожалуй, даже наравне с полным и доскональным изучением всей этой местности. Вряд ли в ближайшее время я выйду за пределы гетто, поэтому нужно облазить все углы вдоль и поперёк, чтобы в случае чего знать, куда бежать и где прятаться.       Натягивая на себя кофту из грубой плотной ткани и тихо ругаясь от боли в мышцах, я примерно пыталась представить себе маршрут, который Энни с отцом обычно проходят. Остаточная память опять играла со мной плохую шутку и поэтому вместо нормального пути в голове всплывали одинаково серые дома, пустые улицы, безликие люди и повязки на руках.       Повязка. Метнув быстрый взгляд на тряпицу, которая вызывала отторжение, я взяла её в руки и покрутила. Серая ткань, отвратительное качество и вышитое на обратной стороне имя неровными стежками. Энни вышивала своё имя сама, но таланта к типично женским делам у неё точно не было. Живя только с отцом, неоткуда взяться женственности, умению вкусно готовить и вести домашнее хозяйство. Вдвоём Леонхарты как-то справлялись с этим, но дело шло не очень удачно. Я подавила тяжёлый вздох — да, женской руки тут точно не хватало.       Но не мне жаловаться на это. В прошлой жизни мне тоже не особо дали насладиться чьей-то заботой, поэтому и подобная ситуация вряд ли может меня удивить. Тут даже есть какой-никакой плюс — есть отец, фактический, пока единственный человек, которому можно верить. В теории. Как дело будет обстоять на практике — пока не ясно, но раз Георг Леонхарт прикладывал так много сил на обучение своего единственного ребёнка, значит, чувствовал всю ответственность и хотел вырастить достойного человека. Но дела у него шли точно неудачно.       Обычно Энни брыкалась и пиналась, когда отец пытался силой утащить её в город, но в этот раз всё будет по-другому. Видя моё спокойствие и послушание, Георг даже не стал тащить меня под руку, позволяя идти рядом с ним. Я с интересом оглядывалась, но пока ничего интересного в глаза не бросалось. Всё было точь-в-точь, как в памяти Энни: серые одинаковые каменные дома, полупустые улицы и люди — измученные, блеклые и такие же серые, как их жилища.       Так вот какое оно — гетто. Не скажу, что ожидала чего-то иного, но какая-то надежда у меня всё же была. Гетто само по себе было довольно обширным и места тут было достаточно — во всяком случае, улицы выглядели чисто и опрятно, переулки были не очень узкие и дома выглядели прилично. Единственное, что раздражало — это серость. Серым было всё, начиная с домов и дороги под ногами, заканчивая небом над головой. Вот уж действительно, никакой жизнерадостностью тут и не пахло даже близко.       Георг шёл по левую руку, шаг его был широким и быстрым, таким, что с нынешними короткими детскими ногами я за ним не поспевала и приходилось ускоряться, от чего мышцы ног болели активнее. Я стискивала зубы и упорно шла нога в ногу, стараясь не отставать. Потеряться я тут не смогу точно, но хоть каким-то образом доказать Георгу, что теперь я послушная и упорная девочка, смогу точно. Даже если не сейчас, даже если на это придётся потратить много времени, я готова приложить все силы для достижения этой цели. Первостепенная задача: заполучить союзника в виде неразговорчивого и явно что-то скрывающего Георга Леонхарта. А с остальным можно и повременить.       — Кого я вижу! — раздался мужской голос где-то позади. Судя по тому, как Георг остановился, обладатель голоса был ему знаком. Я развернулась на пятках и нахмурилась, выискивая говорившего в небольшой толпе людей. Отец положил руку на плечо и слегка подвинул, заставляя отойти назад. Я повиновалась, делая выводы. Всё же волнуется за дочь, раз пытается загородить собой даже учитывая, то окликнул его знакомый человек. Это определённо вызывало у меня если не уважение, то заинтересованность в этом человеке — он не был забитым жителем гетто. Георг был высоким волевым мужчиной где-то за тридцать, крепкого телосложения и с сильными большими руками. Будь в гетто более богатый рацион, состоящий из мяса и всех необходимых витаминов, не сомневаюсь, Георг Леонхарт был бы ещё и обладателем крепкого мускулистого телосложения. Сейчас его, конечно, тоже нельзя было назвать тощим — тяжёлая работа тому подтверждение, — но с правильным рационом он был бы гораздо крупнее.       — Приятно видеть вас с семьёй, — достаточно сухо отозвался Георг, выступая вперёд и протягивая руку. Мужчина, вставший напротив, был примерно такого же роста, но гораздо худее, имел тёмные, почти что чёрные волосы, и такие же тёмные глаза. Пожав руки друг другу, они стали обсуждать какие-то рабочие дела, а я в свою очередь перевела взгляд на его супругу и её сына.       — Малышка Энни так выросла с того момента, как мы видели её в последний раз, — такая же темноволосая, как и её муж, женщина улыбнулась мне и протянула руку, чтобы потрепать по волосам. Натолкнувшись на тяжелый взгляд со стороны Георга, она немного нервно улыбнулась и сделала вид, что подняла руку, чтобы заправить свои длинные волосы, выбившиеся из причёски. Я снова посмотрела на Георга — его недоверием можно было бить камни — его взгляд был тяжёлым и острым, неудивительно, что неизвестная мне женщина передумала трогать меня.       Однако стоило как-то разрядить обстановку, что становилась всё более и более нагнетающей.       — Здравствуйте, — я поздоровалась, слегка выйдя вперёд и немного наклонив голову в знак уважения к старшим. На побелевшем было лице женщины снова заиграла лёгкая улыбка и она дружелюбно кивнула мне, подталкивая вперёд своего сына. Я оглядела его с ног до головы — долговязый темноволосый мальчонка, слегка смуглый и с такой же характерной горбинкой на носу, как и у многих жителей гетто. Отличал от родителей его разве что цвет глаз — зелёный, но и он был достаточно тусклым, как и всё в этом месте.       — Бертольд, прояви уважение и поздоровайся, — пожурила мальчонку мать, заставляя того смущенно уставиться себе под ноги.       — З-здравствуйте, — прозвучало тихо и не очень уверенно. Я снова перевела взгляд на Георга и отметила, что тот, к моему некоторому удивлению, к детям был гораздо снисходительнее — он слегка приподнял уголки губ и кивнул. Разговор снова зашёл в какое-то рабочее русло — я не прислушивалась, а лишь с интересом оглядывала улицы, иногда возвращаясь к осмотру знакомых Георга. Они меня мало интересовали, потому как Леонхарты в принципе были достаточно нелюдимыми, а Георг так и вовсе слыл волком-одиночкой, поэтому в дружбу между ним и достаточно общительным темноволосым мужчиной верилось слабо. Скорее всего, просто знакомые по работе, давние товарищи или что-то в этом роде.       Отвлечься от разглядывания полупустых серых улиц меня заставил темноволосый мальчонка. Он всё так же смущённо топтался около матери, изредка вставляющей свои реплики в диалог, а также косился на меня. У меня всегда было хорошее терпение, но детей я, честно говоря, любила не очень сильно. Своих у меня никогда не было, да и не могло бы быть, учитывая специфику моей работы, а также постоянную опасность, но детей, которые были у моих знакомых, я активно избегала, лишь изредка позволяя трогать себя или свои длинные чёрные волосы. В какой-то степени мне было некомфортно и временами даже страшно — дети были незащищёнными и невероятно хрупкими, поэтому мне было несколько боязно держать их на руках.       Сейчас, конечно, на руках я никого уже не подержу — ростом не вышла, да и ноющая боль в руках и ногах не дала бы мне этого сделать. Сейчас даже небольшая корзинка с ещё зелёными яблоками казалась мне неподъёмной, куда уж говорить про детей. Присмотревшись внимательнее к Бертольду, я убедилась, что косился он всё же не на меня, а на яблоки, что одновременно вызвало у меня и облегчение, и некую долю злости на себя. Прикинув, что от одного яблока мы с Георгом точно не обеднеем, я сунула руку в корзину и достала самое прилично выглядящее и наиболее спелое желтоватое яблоко.       Бертольд проводил это действие нечитаемым и несколько сконфуженным взглядом, а Георг скосил глаза и слегка кивнул, давая мне добро на всё, что я там себе напридумывала. Протянув яблоко в сторону мальчишки, я как можно более дружелюбно спросила:       — Хочешь? — вышло, на самом деле, неважно, но в чужих зелёных глазах как будто мелькнула искра. Бертольд кивнул и отцепился, наконец, от матери, что проводила его ободряющим взглядом. В яблоко неуверенный парниша вцепился крепко и почти сразу же задорно им захрустел.       — Спасибо, — прозвучало с искренней благодарностью. Я, не меняя своего выражения лица, кивнула ему и подхватила корзинку с яблоками другой рукой. Вот и познакомились, мой новый союзник номер два. Я сделаю всё, чтобы заполучить твою преданность и доверие, потому как без этого мне не выжить в будущем.       Георг вряд ли хотел продолжать бессмысленный разговор, который начал проходить по второму кругу, а потому наскоро попрощался, забрал у меня корзинку с яблоками и бодро потопал в сторону нашего серого дома. Я также быстро попрощалась и развернулась на пятках, быстро догоняя своего уже отца. Вслед донеслось приглушенное: «Всё же на мать она похожа больше». Судя по напрягшейся спине Георга, он это услышал.       Не знаю, кем была мать Энни и что с ней случилось, но даже такое простое упоминание её в разговоре выбило из, казалось бы, бесчувственного Георга какую-никакую, но реакцию. Даже если он и сделал вид, что всё в порядке и это его никак не задело, то его ускорившийся шаг ясно дал мне понять, что не всё так просто.       — Как тебе семья Фубар? — устало поинтересовался Георг, видимо, уже не надеясь на то, что его дочь вообще захочет поддержать разговор.       — Пока никак, — честно ответила я, стараясь не отставать от быстрого шага. Георг, кажется, не ожидал, что я вообще отвечу, поэтому слегка замедлился и повернул голову назад, цепляясь за меня взглядом тускло-голубых глаз. — Они выглядят так же, как и всё в гетто. Такие же…       — Серые, — закончил за меня Георг, и это заставило удивиться уже меня. Кажется, есть ещё люди, которых коробит происходящее в этом месте. — Тем не менее, ты поделилась яблоком с Бертольдом.       — Я поделилась яблоком с Бертольдом, — повторила я вслед за Георгом. Для чего это было сделано, лично я понимала — на детей повлиять проще всего, а этот мальчонка ещё и выглядел достаточно скромным и не особо общительным, что добавляло пару очков ему в копилку. Но что подумал бы Георг, глядя на эту сцену? Что его дочь, которую до этого он не особо стремился сводить с другими детьми, вдруг решила завести себе друга? Вполне возможно. — Они ему понравились.       — Это точно, — Георг усмехнулся, но почти сразу же его взгляд снова стал ледяным и тяжёлым. — У парня хорошие данные: наверняка вымахает выше отца. У него есть все шансы, чтобы стать одним из воинов, а потом и почётным марлийцем.       Я заинтересованно приподняла брови, идя ровно на одной линии с Георгом. То, каким вырастет незнакомый мне парнишка, меня интересовало мало, а вот некие «воины» и «становление почётным марлийцем» — очень даже.       — Стать одним из воинов? — спросила я, не надеясь на честный ответ.       — Это серьёзная тема для разговора, Энни, — прервал меня Георг, заворачивая за угол. Впереди показалась знакомая улица. — Не стоит обсуждать её посередь дороги.       Я кивнула, прекрасно понимая, к чему клонит Георг. Раз тема серьёзная, то она либо под запретом, либо просто не для чужих ушей, поэтому лучше будет обсудить это за стенами дома. Конечно, и у стен есть уши, но ради безопасности и перестраховки подобное всё же стоило обсуждать в более… привычных и безопасных местах.       — Насколько я знаю, Бертольд просто без ума от яблок, — поведал мне Георг, пытаясь разрядить обстановку и отвлечь от опасной темы, но я и сама понимала, что лучше больше об этом не спрашивать. Была ли Энни очень любознательной или это просто жест перестраховки — неизвестно, но я кивнула, давая понять, что приняла эту информацию к сведению. Да уж, этот задорный хруст яблоком будет стоять у меня в ушах ещё долго.

***

      Когда все покупки были разложены — на самом деле, раскиданы, — Георг не стал выливать на меня сразу целую кучу информации. По правде говоря, он в принципе не стал поднимать тему, которую мы обсудили на улице. Нет, Георг Леонхарт поступил куда умнее — почти сразу же он отправил меня снова тренироваться. Только в этот раз тренировка была не совсем такой, как обычно.       Вместо отработки базовых приёмов, которые из раза в раз повторяла Энни, Георг решил, что пора переходить на новый уровень. Если говорить короче и по-человечески, то базовые элементы стали усложняться — теперь нужно было задействовать не только руки, а также помогать себе ногами. Сам Георг силу прилагал умеренно, чтобы не навредить, но и синяки профилактические тоже оставлял, чтобы я понимала, что я делаю не так. И я, и Энни были достаточно смышлёными девочками, чтобы не попадаться на один и тот же трюк дважды.       Благодаря немыслимой гибкости Энни и моему опыту, из этого должно было выйти что-то стоящее — у меня уже была наработана определённая база, которую я смогу применить, разве что для привычных сознанию приемов стоило привести тело в форму. Для начала, хоть немного подрасти, набрать мышечной массы и развить рефлексы. С этим мне отлично помогает уникальный стиль Леонхартов — адская смесь из муай тай и боёв без правил. Выглядело неплохо, приёмы были сбалансированы, но всё же отличались достаточной сложностью исполнения. Сразу становилось понятно, для чего Георг гонял свою дочь и днём, и ночью.       Однако для меня всё ещё оставался нерешённым один вопрос — ради чего? Навряд ли из-за того, что Георгу под старость лет вдруг стало нечем заняться и он начал, считай, мучить совсем ещё мелкую дочь, вбивая ей в голову основы уникального стиля. А это значило, что была какая-то особая причина заниматься подобным. Связано ли это как-то со смертью или пропажей матери Энни? Или же Георг решил натаскать дочь ради того самого «становления почётным марлийцем»?       Учитывая то, как он отозвался о Бертольде — вполне возможно, что второй вариант ближе к правде, но и загадочное исчезновение матери также не стоит оставлять без внимания. Возможно, обе эти причины подействовали на Георга как красная тряпка на быка, а возможно он сам решил ради каких-либо иных целей.       Я устало плюхнулась на кровать, даже не снимая пропахшей потом майки. Было слишком мало информации, чтобы делать какие-то чёткие выводы. Я планировала судить обо всей ситуации уже основываясь на разговоре с Георгом, но… не знаю. Почему-то это интересовало меня уже сейчас. Нет, не было ощущения, будто время утекает сквозь пальцы, просто како-то неопределённое чувство тревоги. Подгоняющее, липкое и неприятное, оно как будто заставляло меня узнавать подробности.       Вскоре должно было что-то произойти — вещала мне интуиция. А после профессиональной деформации и кучи набитых на доверии шишек, я научилась верить своей интуиции, потому что обычно она меня ни разу не подводила. Вот и сейчас, я буквально кожей чувствовала, что вскоре начнётся то, что заставит меня думать и действовать в ускоренном темпе.