Год сменяется годом, а любовь продолжает расти

Ему иногда казалось, что часы перестают бить двенадцать на новый год, замирают, останавливаются и больше не идут. И затихают. Ночь превращается в, так называемое, опустошение, и становится настолько тихо, что даже сердце не бьётся под рёбрами, грудь не вздымается под новогодним дыханием, а ресницы, окутанные морозом, не трепещут. Тихо-тихо. А ещё ужасно холодно. Ветер пробирается через одежду, лижет дрожащую кожу, касается своими мёрзлыми пальцами костей, высасывает кровь. Он как всегда был беспощаден, и не нёс в себе ни тепла, ни какого-то утешения. Зима любит убивать. Она и голодная, и холодная, и жадная. Её покрытые морозными узорами руки душат шеи, так, что ломаются все семь шейных позвонков, и только один из грудного отдела — так больнее, так больше не встанешь. Жестокая, не знающая жалости и милосердия. Она никому не нравится, никто её не любит и поэтому приходится прятаться у камина в пушистом пледе и в кружке горячего какао с имбирным печеньем. Но вьюга же бьётся в окна, режет снежными комьями оконные рамы, лживо просит помощи и стонет, и воет. Открыть окно, впустить? Даже если в вашем доме тепло, снаружи — уже давно за минус, и вы всё равно не спасётесь, не спрячетесь от неё. Она и доберётся до вас. До Акутагавы она тоже добралась. И проглотила, как детишки снежок, а потом разнесла по ветру, словно сдула пыль с полок у потолков. Он вьётся в ветре, переворачивается и, кажется, вот-вот упадёт. В полёте хорошо — в нём свободно, в нём открываются чужие пространства, а перед глазами пробегаются хороводы воспоминаний. Там трущобы. Там Дазай-сан. Там портовая мафия. Там и Ацуши Накаджима. Он бы хотел лететь вечно, маневрируя между падающими хрустальными снежинками и тягучими сплошными белыми облаками. Глаза закрывались, как и закрывалась на золотой ключик коробка с воспоминаниями Рюноске, откладываясь в чулан его гиппокампа. Он падал. Если честно, он не помнит откуда и как, но было высоко, и ветрено, и безумно холодно. Давно перестав что-либо чувствовать, потеряв свой смысл жизни и желание существовать, ему было всё равно, что внизу — паутины грязно-серых дорог и битый асфальт или радужные облака. Единственное, что он мог тогда ощутить — это боль: мучительная, острая, режущая. Перед глазами кровавые искры и капельки слёз, а по животу расползается огромная кровавая рана, пропитывающая его рваную, уже не белую рубашку. На нём была лишь лёгкая рубашка, а мороз щипал за нос. Его тело уже давно хладнокровно, как у аспидов, а яд погубил его изнутри и вынудил умереть. Может он был рождён чёрной мамбой, которая всегда спасается бегством, не смотря, что её клыки острее лезвия, а яд — ужасно смертелен? Ничтожество. Он не понимает той причины, почему и зачем живёт, ходит по скрипучему снегу и за что-то сражается. Жить ему сказал Дазай-сан. Сражаться — Ацуши Накаджима. Дазая уже нет. Его уже нет. А Ацуши почему-то всегда оказывается рядом, и протягивает свою тигриную лапу. Рюноске до сих пор слышит тот пронзительный крик, заставивший отступить снега и ветра, его эхо у себя в голове и это протяжное: — Акутагава-а-а-а!!! А потом его перехватили, прижали к груди, подложили под голову руку и упали вместе с ним. Они не разбились, ведь Ацуши — не умереть, а Акутагаву он полностью накрыл собой. Такое было не впервые, не впервые Накаджима спас его от объятий желанной смерти, не впервые, когда он пронзает своими жёлтыми глазами окровавленное лицо Рюноске. И злится, и бесится, и ужасно боится. Тогда его голос дрожал, а руки сжимали его израненное тело. — Акутагава, всё будет хорошо. Я отнесу тебя к Йосано-сан. Только, прошу, не закрывай глаза. Ацуши вырос. Он повзрослел и больше в нём не чувствуется детской наивности, той уязвимой и неопытной слабости и всем известного тепла в крови человека. Он тоже стал хладнокровным, как и все в этом разбитом на тысячи лицемерных душ городе. Только он не змей, он — горящая саламандра, и внутри у неё холодно, а снаружи — лавовая магма. — Рюноске, почему ты такой... Его руки стали больше, ещё горячее; он мог обнять его одной рукой и с лёгкостью поднять на руки. И он обнимал, прижимал к себе так плотно, что Акутагава задыхался в его объятиях, под его судорожным и рваным дыханием. Рюноске не мог разглядеть его взгляда, но почему-то чувствовал, что он обжигает ещё больше, оставляет на нём покраснения и ожоговые пузыри. Акутагава не мог ему ответить, не мог что-либо сказать и мог лишь в беспомощности хвататься за его оборванную одежду, и обжигать кончики пальцев. Накаджима нёс его на руках, что-то шептал и бережно, почти незаметно, гладил большим пальцем его плечо. Рюноске так и не закрыл глаза. ° ° ° Весна пришла с цветением сакуры, с первыми закатами, с признаниями в любви. Только Акутагаве никто не признавался, потому что любовь в его понимании — не имеет ответа. Она одинока, и всегда приносит лишь страдания и тоску по кому-то любимому. Ты скучаешь, ты ноешь и желаешь внимания. А ещё ждёшь. Один человек будет часами сидеть у окна, глядеть в мимо проезжающие машины и выглядывать знакомую куртку и походку в сером потоке людей. Рядом будет лежать пачка сигарет и недопитая чашка растворимого кофе, ноги затекут от одного положения сидя, а глаза так и не зацепятся за то, что так долго жаждали. Вам знакомо это душераздирающе «в следующий раз?», сказанное почти бездушно и с одолжением? Оно колючее, и режет похлеще скальпеля, вырезающего на груди рисунок разбитого сердца. Акутагава был тем, кто всегда отвечал: — В следующий раз. Перед ним Накаджима, нагибается к нему и протягивает упакованную бантом коробку. У Рюноске День Рождения по весне, и Ацуши никогда не забывает, находит его в любой части города и поздравляет от самой души. Он раздражает, но Рюноске никогда не мог отказаться от него, спрятаться там, где чутьё тигра в не досягаемости, и уйти от его глаз. — Акутагава, я всё-таки настаиваю, — Накаджима широко улыбается и закрывает путь побега, зажимая мафиози между собой и стеной какого-то прибрежного склада. — Пошли вместе сходим посмотреть на цветущую сакуру. Акутагава не смотрел ему в лицо, ведь когда он задирал голову, чтобы посмотреть на него — ему казалось, что это выглядит слишком унизительно. За их спинами слышались переговоры моря и удаляющихся барж, крики пугливых чаек и голоса пьяных матросов. Шум позволяет Рюноске не думать об ожогах на своём теле, об этих жёлто-сиреневых глазах, вырисовывающих на нём сердца и цветы, об подарке для него в его настойчивых руках. Токсичность под его кожей давно въелась и в язык, и в глаза, и даже если сердце ликует — разум остаётся трезвым и лидирующим в его догонялках судьбы. — Нет. Акутагава непреклонен, что было весьма предсказуемо. Он сжимал свои кулачки, жался спиной в холодный бетон, пытаясь избавиться от этого напряжения, от этой чёртовой близости. Накаджимы как всегда слишком много, слишком много попало горячего кипятка на его бледное лицо, подарив ему румяные пятна. Он и трепещет, как распускающийся цветок магнолии, он и жмётся, как смущённый воробушек. Губы болят — кусает их, нервничает. А разум всё твердит: «Не смотри, отойди, удали из памяти». Но он опять поддаётся пьянству и сигаретному дыму, и снова сокрушается под томным взглядом Накаджимы. Ацуши, блять, как всегда улыбается и горит. Обжигает, чёрт побери, как горящие спички и непотушенные окурки. — Ну пошли. Он лишь шептал, наклонялся ниже, и Акутагава чувствовал, как сердце подпрыгивает, как начинает взывать. Внутри всё переворачивается от этого взгляда, от этой беспечной и радостной улыбки, и Рюноске не замечает, как в его глазах отражение Ацуши запечатывается и скрывается под ресницами. Оно всосалось, как лекарство, как порция морфия, без которого уже невозможно жить. Ацуши под его веками приживается, располагается, и, кажется, больше не собирается уходить. Акутагава его прогоняет — тот сидит на месте и только больше распаковывает своих вещей. Отныне он там будет жить, и Рюноске не сможет на это повлиять, ведь сам понимает: Ацуши наркотик, и его хочется с каждым разом всё больше. Но он ядовитый, смиритесь, и яд из его вен не так уже и просто вывести. — Отвали от меня, — Рюноске не отталкивает его, не хочет. — И это забери. Я не нуждаюсь в твоей благотворительности. Приятно на самом деле от подарка на День Рождения, но он принципиально не брал, и лишь мысленно гадал, что там под этой красной ленточкой и жёлто-мёдовой упаковочной бумагой. Идей не было, но в прошлом году это был зонтик — он всегда берёт его в дождь, два года назад — книга Уильяма Голдинга. Акутагава уверен, Ацуши даже не открывал её, не знает содержания и ему просто понравилась обложка. Но Рюноске перечитывал её множество раз и гладил пальчиками давно заученные страницы. Да. Он всегда принимал подарки, и знает, что в этот раз тоже сломится и протянет свои колотящие в сумасшедших чувствах руки. — Кто уже испортил твоё настроение? — Ацуши будто издевается, дует губки и хихикает, и только сильнее давит, упивается каждой эмоцией на лице своего напарника. — А ты догадайся! — Рюноске сплёвывает и Расёмон тёмным кинжалом устремляется в Накаджиму. Тигр усмехается. Ему не составляло труда схватить когтистой лапой вёрткую полосу пожирающей пространство способности и сжать её в руке, не отрывая своих искрящихся глаз от яростно-смущённого лица Акутагавы. В нём лишь детская игривость, забава, а Рюноске просто сходит с ума, унимает свой сердечный порыв. Перед глазами рассветы и закаты цвета румянца на его бледных щеках, там он видит Накаджиму — весёлого-весёлого и счастливого до безумия. В его глазах он сам, вокруг цветы и закатное море. Там они вдвоём и им там чертовски хорошо. — Почему ты всегда такой злой? — Ацуши притягивает его к себе за Расёмон, приподнимает и Рюноске смотрит прямо в его глаза, задыхается. — Пошли со мной, я попытаюсь тебя развеселить. И Рюноске опять на него ведётся, на его чёртово кошачье обаяние и не отнимает свою руку из чужой. Они гуляют по парку до самого вечера, разговаривают обо всём и любуются, как опадает розовая вишня. И так каждый год. Ацуши смеялся, а Рюноске улыбался ему в ответ и кидал кроткие взгляды из-под ресниц. Накаджима дотянулся до веточки с вишней, отломал и отдал Акутагаве. Подарил он ему шарфик, и вместе с той уже высушенной веточкой сакуры Рюноске хранит его на полке до следующей весны. ° ° ° Жара приходит с летом. Не спасают ни вентиляторы, ни кондиционеры. Кому-то хочется пить, кто-то хочет мороженого, а Рюноске бы только дышать. У них новое сражение. Они с Ацуши вместе, члены вда разбежались по группам. У него снова появилось такое чувство, что-то схожее с желанием погибнуть в бою, уйти достойно. Но оно уже отличается от того, что было зимой. Сейчас всё изменилось: нету холода, а раны не болят. И только лишь одно неизменно: Ацуши стоит впереди него и мчится в атаку с его плащом, под их взаимное переплетение сил. Рюноске сзади, спереди — Ацуши. Он его защищает от гвалта пуль и взрывов. У них полная гармония, как не посмотри, и Акутагава давно доверил тигру и свою жизнь, и свою судьбу, ведь они были и правда напарниками, да, партнёрами... Чёрные-чёрные глаза были как всегда непроницательны, следили за быстрой фигурой, то чернели сильнее, то в них мелькало что-то другое. Сердце стучало сильнее, ведь Ацуши как всегда рисковал, шёл в лоб на врага и краем глаза следил за Рюноске. Это трогает его маленькое, сжавшееся в тоске, сердце. Накаджима всегда был хорошим, всегда был его другом и был кем-то ещё, только Акутагава это ещё не понял, но цеплялся за верную нить. Смотря на тигра, в нём пробуждается и страсть, и вожделение, и жажда тепла. Хочется его обжигающих глаз, тех самым горячих прикосновений, жарких слов и бурных воспоминаний. Он мечтал об этом с той весны. Гадал, что же будет, если отомкнуть своё сердце из-под решётки? Дазай-сан как-то говорил: «Не доверяй своему сердцу. Оно часто обманывает». Да. Дазай-сан часто врал, да, его рот был полон лживой воды. Но его каждое слово было отпечатано у Рюноске под черепом и дёргало за волоски его двигательных аппаратов и встроенных в его организм чувств. Но сердце им не подчинялось, и всегда хихикало под их гневный раскат, да махало ручкой на прощание. Так Акутагава и отрёкся, именно из-за этого посчитал, что провинился перед наставником и должен понести наказание. Наказывать его некому, остаётся лишь кромсать свои вены и глотать фенибут. Но Ацуши всегда... Всегда отбирал и лезвие, и верёвки, и аптечку. И кричал на него, и ругал, и бил по рукам. В такие моменты тепло накатывает с новой силой, и Рюноске не мёрзнет и не чувствует душевную боль, смотря лишь в глаза напротив. Может он влюбился. А может лишь заразился этой любовью. Но ведь это чувство бывает лишь в сказках, разве нет? Да. Так и есть. На Акутагаву напали из за спины. Он попытался воссоздать Расёмон из рубашки, но он был беспощадно разрезан врагом прямо с остатками его одежды. И вот, кажется, уже конец, уже темнеет, и жаркое летнее солнце клонится к морю. Ни воспоминаний перед глазами, ни чужих слов, и только Ацуши снова что-то кричит и, чёрт, появляется перед ним. — Ублюдок! Он кричит, и, возможно Рюноске показалось, но в его глазах он видит лишь непроглядную тьму и звериное бешенство. — Только я могу прикасаться к нему, сука! Он его убивает. Тигр разрывает своего врага под пустые глаза Рюноске, внутри которого поднялись шторма и потопили его остатки рассудка. Снаружи застаёт покой, но внутри лишь торнадо, да водовороты посреди океанов и тонущих кораблей. Сердце вздрагивает, бьётся сильно-сильно, быстро-быстро, и Рюноске понимает, как влюбляется сильнее, как коленки дрожат и сводятся. Ацуши всегда был сильнее, всегда был впереди него и это ужасно раздражало. А потом он привык, просто смирился, что так будет всегда. Со временем ему захотелось стоять позади и быть под его защитой, наблюдая со стороны и оказывая поддержку. Они стали отличным дуэтом, и в соло они играть не умеют. — Рюноске, ты в порядке? У Ацуши окровавлены руки, а глаза ещё загораются бешенством, мысленно разрывают остатки того, кто посмел подойти к тому, что тигр признал своим. Он яростно осматривает полуобнажённое тело Рюноске, ищет раны или царапины и только сильнее выходит из себя, когда слышит за спиной голоса коллег. Его действия заставляют Рюноске нахмуриться и отодвинуться, но Ацуши снимает свою и так порванную рубашку и укрывает ею тело партнёра. Она большая, длинная, и этого хватает, чтобы Акутагава растаял как мороженое под красно-рыжие лучи солнца. — Ты точно не ранен? — Ацуши не обращает внимания, когда его зовут и глядит лишь в непроглядные глаза Рюноске, утопает в своих давно известных чувствах. — Отъебись от меня, я блядь не твоя подружка, чтобы со мной как с девкой, — да, Рюноске бесится, но лишь от взглядов членов вда и своих пышущих чувств. Ацуши его знает лучше, чем кто-либо другой и понимает всё, что сгустилось в его антрацитовых глазах. Там и смущение, там и сердечный позыв, там и мольбы. Рюноске жалок. Да. Он себя таким признаёт, ведь глубоко внутри него читается это и он не способен это скрывать: «Забери меня отсюда, спрячь от их глаз». Ацуши помогает ему встать и закрывает своим телом его скрюченную фигуру, что держится за чужую, пропахшую потом и мужским телом, рубашку. Его не видно за Накаджимой, за его большими руками, что обнимают за плечи нежно и аккуратно, будто боясь случайно навредить. Ацуши отмоется от крови потом, сейчас — в его руках Акутагава и больше ему ничего не нужно. Даже закаты, даже это чертовски влюблённое лето. ° ° ° А осенью всё переменилось. Стало чуточку холоднее, ветер бил в окна чаще, а Акутагава носил зонтик уже каждый день. Это случилось где-то в двенадцать ночи, когда капли дождя разбивались об лужи и раскрытый зонт, который нагревался под ладонью Рюноске. Не было ни ветра, ни единой души на пустых улицах Йокогамы, и лишь в фонарных столпах света скользили капли дождя. Тишина впивалась в деревья, в столбы электропередач, и в ушные раковины Рюноске. Он любил, когда становится тихо, но ненавидел, когда одиноко. Одиночество душило, оно было похоже на медицинские жгуты и петлю на люстре, которые были невыносимо тугие, почти стальными. Умирать уже не хотелось, морфий остался вместе с уродливыми перекрещиваниями шрамов на его венах, но уже было не больно дышать, в груди перестало резать и ныть. Акутагава решил отпустить прошлое, все свои слабости, которые ухватились за край его плаща, тащась вслед за ним по мокрой земле, по грязным листьям. И ему наконец полегчало, наконец он избавился от этой мучительной тоски бремени. Ведь он был влюблён основательно и бесповоротно. Это было незабываемое чувство цветения цветов по осени, пения синиц и журавлей между лёгкими и органом сердца. Было и тепло, иногда и холодно, но чаще всего — он нагревался от тела саламандры, опаливал свою чёрную чешую. Редко удавалось увидеть Ацуши Накаджиму, но если и встречался с ним — погибал под его взором и дрожал, как одинокий листик на ветру. Ему хотелось сорваться, упасть в его объятия и прижаться своими бледными губами к его — потрескавшимся от ветра, но тёплым, словно нефрит. Это было полное сумасшествие, когда Рюноске не отрывал от него ни глаз, ни своих рук, и всё пытался что-то сказать, хотя бы повторить за ним. Ничего не получалось — Ацуши гипнотизировал, и Акутагава уже не мог мыслить, смотря в его душу сквозь все врата. Они все до единого были открыты только для него, только для его бесконечно пустых и лишённых каких-либо чувств, глаз. И лишь боль пронзала его суставы и давила на глазные мышцы. Его рот до сих пор ополаскивается ядом и таких слов, как «любовь», в его словарном запасе нет. Он не может признаться, да, вы правы. Глядеть издалека, мечтать, чего-то ждать — да, запросто, но любить по-настоящему — это вам не сказка, тут люди не выбирают как им быть. Остаётся глазеть на падающие звёзды в небе, покупать печенье с предсказаниями и листать гороскопы в дешёвых журналах. Но нынче звёзды укрыты свинцовыми тучами и их не увидать под плотным пасмурным смогом. Не загадать желания, не увидеть отражения Ацуши в их бесконечном потоке. Оставалось ждать новой поры. И вот уже наступила осень. Дождь всё шёл, ноги Акутагавы давно промокли, но он стоял под этим тусклым фонарём и вспоминал, как весной они любовались в этом парке сакурой. Это место стало особенным, ведь здесь он впервые примерил тот сливочно-белый шарф и впервые посмотрел в глаза Накаджимы по-особенному. Именно здесь он влюбился, и любит уже семь месяцев и две недели. А любовь, кажется, всё растёт и тянется за ним по пятам. Тяжко. Но сердце, однако, приказы не слушает. Капает дождь. А Рюноске улыбается. Видит, как навстречу идёт Накаджима. Он с бутылкой, он пьяный, он влюблённый по уши. Его одежда промокла под ливнем, но он не спешил, гулял по аллее и периодически прикладывался к горлышку бутылки из-под виски. Горячий напиток, Ацуши считал его своим лучшим другом. А любовником был другим, только вот ещё непризнанным и незаконным. Он хотел бы присвоить себе любимое, заслужить и всю жизнь носить на руках, не отпуская со своих объятий больше никогда. Ацуши всегда его ревновал, всегда так жутко злился, когда видел его с другими, видел улыбки, адресованные совсем не ему. Молодой, бойкий ревнивец. И Рюноске любит лишь его, и отныне будет улыбаться только для него. Ацуши увидел знакомый зонт, знакомый плащ и знакомый шарф. Думал, мерещится, думал, очередной фантом или сон. Рюноске под этим тёплым фонарём и туманом дождя казался ещё хрупче, тоньше и ещё любимее. И тогда, блядь, Накаджима не удержался, желая сказать, поцеловать, обнять. Ведь его разум дремал в пьяном сне, но тело его было трезвым и думало само по себе, когда он оказался в нескольких сантиметрах от своего любимого человека. Рюноске любил семь месяцев и две недели, Ацуши уже любит третий год и пьёт уже пятую бутылку за месяц. Ведь уже невозможно, уже слишком больно жаждать чего-то и надеяться получить ответ. Осень была для Акутагавы любовным романом, Ацуши это видел, и думал, что тот влюбился совсем не в него. Это резало, это не лечилось снотворным и героином и только топило его в этих смешанных чувствах. Хотелось рвать всех, хотелось Акутагаву до смерти. — Ацуши... У Рюноске голос дрожал, в нём можно было разгадать любовное послание и мольбу. Накаджима горит. А Акутагава сгорает. — Рюноске, — Ацуши пьяный-пьяный обнимает его за талию, бьётся головой об зонтик и лишь томно вздыхает: — Убей меня, если ты не влюблён в меня. Тогда всё наконец перевернулось и встало на свои места. Ацуши впервые целовал эти желанные губы, жадно вонзался клыками и ласкал языком. Он упивался до костей, в каждой нотке бледно-розовых губ, раскрытых и в удивлении, и в смятении, и, боже мой, в слёзном желании. У Ацуши растёт ком в горле, он пробивает наружу отверстие и оттуда убегают все словесные послания, все любовные письма с подписью «Для Рюноске Акутагавы». Потому что Акутагава поднимает свои руки на его шею, роняет мокрый зонт в грязную лужу под ногами и целует в ответ. Так робко, осторожно, что у Ацуши охмелевший разум постепенно возвращается, а душа начинает цвести. Он улыбается сквозь поцелуй, нежно кладёт свою руку на холодную щеку своего Рюноске и будет молиться, что это влага была от назойливых капель дождя, а не от дрожащих ресниц и милого шмыга носом. Акутагава растворяется в его алкогольном дыхании, где и вкус наркотиков, где и вкус табака. И больше не горит. Ведь в этот момент он дотлел до конца. Ацуши целовал долго, страстно и заставлял задыхаться, не позволяя отвернуться и закрыть губы. И Акутагава этому не сопротивлялся: ластился к его рукам, еле успевал за его настойчивыми поцелуями и мок под холодным дождём. Но всё же холод обошёл его стороной, оставив лишь какое-то напоминание о себе, ведь Ацуши полностью из снегов создал ещё одно солнце и спрятал у себя в ладонях. Он обнимал, яро целовал опухшие губы и не мог остановиться. Рюноске думал, что они простоят здесь всю ночь. И пожалуйста. Пусть эта ночь растянется навсегда. — Подожди... У Акутагавы голос надломленный, возбуждённый, а глаза раскраснелись, промокли не то ли от капель дождя, не то ли от слёз. А потом он улыбается, видя, как тигр не желает разомкнуть свои руки с его талии, как не намерен отрывать от него глаз. — Я так сильно тебя люблю, чёрт побери, — Ацуши всхлипывает, обнимает сильнее и утыкается ему в плечо. — Больше... никогда тебя не оставлю одного, никогда не позволю уйти, никогда не дам умереть. Никогда... Рюноске... Никогда не перестану тебя любить. — Дурак, — Акутагава треплет его мокрые волосы, плачет уже по-настоящему и просто не может поверить, что ни боли, ни тоски не остаётся там внутри. — Да. Дурак, но зато чертовски счастливый, — Ацуши уже смеётся, в его глазах Акутагава, и больше ничего. Безумно счастлив. Чудовищно снова захотелось его поцеловать. — Целуй меня, — Акутагава читает это по глазам и сходит с ума. И Ацуши вновь накрывает его губы, забывается и больше не мечтает. Мечта осуществилась, а искать новую совсем желания нет. Они мокнут под осень и лежащий зонт у своих ног. Акутагава после заболеет, но лечить его будут не аспирин и антибиотики, а большие руки Накаджимы и его пушистый хвост. ° ° ° И вот снова наступает зима. А Акутагава выгибается под телом Накаджимы, молит глазами и сжимает мокрые простыни. Ацуши целует каждый участок его тела, оставляет синяки на изгибе шеи и бёдрах, рисует глазами искажённое в горячей истоме лицо. Зверя не остановить, он резкий, слегка грубый, но в каждом движении чувствуется безграничная любовь, нежность и ласка. Рюноске добровольно лёг к нему в постель и раздвинул ноги, только Ацуши об этом попросил. Для него сделает всё: и снесёт город, и построит ракету, чтобы вместе скрыться на других орбитах. Они молодые, это их первая любовь. — Ты такой худой. Ацуши нестерпимо ласкает его тело губами, уделяет время бусинам сосков и прощупывает рёбра, гладит плоский живот и тощие бёдра. Целует коленки, и губами скользит вверх по внутренней стороне бедра, останавливаясь у промежности. Боже, он так долго его ждал, так долго мечтал прикоснуться к нему и увидеть его смущённое лицо, что он всё время пытался скрыть за своим запястьем. — Детка, не прячься от меня, — он шепчет почти надрывно, убирая руку Рюноске с глаз, дуреет. — Хочу тебя видеть. Хочу, чтобы ты смотрел на меня. Рюноске сглатывает. Он терялся только от этих нежнейших прозвищ, только от мимолётных касаний его пальцев, лишь от беглого взгляда по своему телу. Ацуши целиком покорил его и сжёг до пепла даже его кости. — Скажи мне, если будет неприятно. Я сразу остановлюсь. Прошу, не останавливайся. Акутагава сдержанно кивает и чувствует, как внутрь него проталкивается палец Накаджимы, смазанный лубрикантом, как толкается глубоко, заставляет дрожать и обхватить руками шею Ацуши сильнее. Он издаёт приглушённый стон, когда начинает привыкать от равномерных и точных движений, и просит об большем. Возбуждение стучит по вискам — терпеть очень сложно, но они оба не любят спешки и предпочитают прелюдии и поцелуи по вечерам. Ни вьюга за окном, ни мороз на окнах не покроет льдом их сердца и заблудшие в эту пучину разумы. Они задыхаются в любви, они больше никогда не научатся дышать, как раньше. — Тебе не больно, котёнок? — Ацуши шепчет прямо на раскрасневшееся ушко, ловит губами болезненный стон. В Рюноске уже два пальца растягивают его тугие стеночки, ласкают их осторожно и медленно. Ацуши не выносит лицо Акутагавы перед собой, теряет рассудок от этой великолепной картины: обнажённый Рюноске, с обкусанными губами и красными-красными щеками, по которым стекают слезинки перевозбуждения. Накаджима специально не касался его, выжидал, и шипел лишь, когда Акутагава оставлял кровавые полосы на его спине. — Тш-ш, боль скоро уйдёт, — Накаджима целует в висок, двигая внутри любовника тремя пальцами. Рюноске изгибается и мечется по постели, сдавливая пальцы в своём анусе. Больно. Поцелуи Ацуши успокаивают, они забирают боль и рождают тоненькие волны возбуждения. Он привыкает, находит нужный темп и поддаётся навстречу пальцам, насаживается по самое их основание. И просит большего. Просит чужого члена, как грязная шлюха. Возможно оно так и есть, только принадлежит он одному единственному и на колени становится только перед ним. Ацуши может делать с ним всё, что угодно, только чтобы это был он. Целует, насаживает на член, кусает — всё, только сделай, только подари ему это ответвление любви. — Потерпи... немного, — Ацуши сглатывает и заменяет пальцы на член, поглаживая дрожащие бёдра и разводя худые коленки шире. — Я не хочу причинить тебе боль, Рюноске-тян. Акутагава ободряюще кивает, сжимая между пальцев подушку, и закрывает глаза, чувствуя, как в него проталкивается крупная головка, раскрывая его полностью. Рюноске сжимается, словно испуганный цветок, дрожит, и лишь утешающие поцелуи помогают прийти в себя и снова сделать вдох. Дышать выходит через раз, обрывисто и часто, когда Ацуши с огромным усилием скользит внутрь, сжимая челюсти от желания сорваться. Нужно терпеть. Нельзя причинять боль тому, кого любишь до гроба и двух красных хризантем. Ацуши впивается в его худые бока пальцами, думает про себя, что на утро приготовит лучший завтрак для своего мужчины, обязательно откормит его впалые щёки и тощий животик. Смотреть на него больно, но одновременно ужасно желанно. Белая кожа просвечивается, нити синих вен сплетаются в паутину на его маленьком теле, а рёбра торчат ветвями горной вишни, и только цветы на ней не цветут, а лишь фарфоровая, ледяная кожа обрамляет голые кости. Он был и хрусталём, и драгоценным белым нефритом, и самым дорогим фарфором, созданным вручную и расписанным лучшей киноварью и чернилами. Говорят, его создал дьявол, но Ацуши уверен: это ребёнок ангелов, в нём кровь с привкусом рая, а в пушистых волосах застряли перья от крыльев и нимб. Акутагава только его загадка. Только его спутник на земной орбите. Только его настоящая, неземная любовь, что лишь растёт и голодает. — Расслабься... — Ацуши тяжко дышит, не зная, как справиться от давления мокрых стенок, от тяжелого и возбуждённого дыхания партнёра. — Д-давай уже... продолжай, — Рюноске поворачивает корпус на бок, и хватается крепче за одеяло. Уже терпимо, и монотонные толчки Ацуши только больше разжигают в нём больной порыв. Сейчас Ацуши наступает серьёзно, двигая бёдрами и входя в любовника глубоко, точно и громко. По самое основание. Его руки держат чужие ноги: одна болтается на его плече, другая полностью зажата в его кулаке. Каждый толчок сопровождается громким шлепком, протяжным криком Акутагавы, который он безуспешно пытался зажать между зубами. Ацуши, словно монстр с пультом управления, быстро проникал в него, головкой члена стимулируя простату и оставляя на любимом теле следы их сегодняшней близости. Так их никто не увидит — зима — носим водолазки и куртки, но ведь, когда Рюноске будет глядеть на себя в зеркале, всё рассмотрит, всё вспомнит, что делалось для этого. — А-ацуши, — Акутагава извивается в его руках, сгорает от очередного мощного толчка. — П-прикоснись ко мне... пожалуйста. У Рюноске лицо красное, как цветки мака, а глаза покрыты пеленой слёз, которые разбиваются каплями в смятых простынях. Он и просит, он и молит, и Накаджима не в силах устоять: рычит и наращивает темп под сорвавшийся голос Акутагавы. Он кладёт свою руку на член Рюноске, упивается его громкими стонами в подушку, в такт движений подстраивается и доводит Рюноске до оргазма. Сперма попадает ему на живот, кляксой цветёт на обцелованной груди, когда Ацуши изливается следом в презерватив. Рюноске ещё не может дышать, когда Ацуши бережно вытирает с них остатки их первой ночи, смотрит своими влюблёнными глазами в его и считает в них звёзды и лепестки когда-то упавшей сакуры. Окна запотели, покрылись тоненьким слоем мутной плёнки, размывая вид на снега и морозы. Зимы не хотелось. Хотелось камина и тёплых рукавиц. — Я тебя люблю, — Ацуши шепчет, мысленно напивается из дна глаз Акутагавы. Рюноске улыбается и засыпает на голой груди своего тигра. Придёт Рождество, они устроят праздник, украсят квартиру, наготовят вкусной еды. Рюноске подарит Ацуши хорошую книгу об смельчаках и героях, Накаджима — букет морозных лилий и альбом с их совместными фотографиями, которые он собирал вот уже третий год. Они будут танцевать под Чайковского и Шуберта, смеяться и выпивать из одного бокала шампанское. А потом посмотрят на салют за окном, на редкий снежок, падающий им на подоконник. И скажут, как сильно влюблены друг в друга. Ацуши всегда говорит это первым. — Я безумно тебя люблю. А Рюноске всегда ему отвечает. И так будет продолжаться каждый год. — Я тоже тебя люблю. Да. Между ними любовь. Да. Им не известно, что родились они в сказке и получили хороший конец.

The End.