серое

но когда ты меня обнимаешь всё становится выносимо и я выдыхаю страх(с)

Правило две тысячи восемьдесят шесть запрещает праздно глазеть по сторонам «на чужой территории». На территории клана Гусу Лань это же запрещает правило одна тысяча двести тринадцать, Лань Сичэнь помнит, но не успевает вовремя отвести взгляд. Пройти мимо, пропустить мимо зашедшегося непонятным грохотом сердца — сердце стучит у него в ушах недостаточно громко, чтобы заглушить обрывок фразы кого-то из рядовых солдат Нечистой Юдоли. —... все правильно, не ломайся как сучка благородных кровей... не к лицу... Лань Сичэнь не успевает отвести взгляд, потому что чужие зрачки расползаются по чужому лицу (миловидному и какому-то детскому, с глубокими ямочками на щеках и широкими, мягко приподнятыми бровями) — расползаются серыми пятнами, серыми, вовсе не чёрными, и этот цвет некрасивый, лишняя нота, неправильный иероглиф. Лань Сичэнь тонко чувствует... диссонанс. В любой сфере, а в обители брата (не больше чем по крови, но все равно надежнее чем по принятым вежливостью словам) на него смотрит чужое лицо с пустыми, выплеснувшимися зрачками, пока чьи-то пальцы не сжимают детский, смешной и круглый подбородок, пока маленькую фигурку не заслоняют другие. Трое. Или четверо, от серых одежд клана Цинхе Нэ у Цзэу-цзюня почему-то начинает болеть голова, почему-то он неприлично замедляет шаг, недостойно смотрит, не достойно первого нефрита клана Лань, не его дело, не его жизнь, не его правила... Серые зрачки остаются невидимыми пятнами на его одежде, незаметными волдырями на коже, серые зрачки говорят ему: «Пройди мимо, не заметь, не слушай, не думай об этом, тебя это не касается, мне не больно, я привык, ничего страшного». — Не вижу ничего страшного, — говорит спустя неделю названный брат Лань Сичэня и брезгливо хмыкает в сторону, — в том, чтобы солдаты разбирались между собой. Меня не касается... их личная жизнь, пока это не вредит ордену и боевой подготовке. Лань Сичэнь вежливо склоняет голову и меняет тему, спрашивая о поступивших суммах за аренду клановых земель или про урожай на птичьи гнезда, это нестрашно и прилично, да и что вообще он мог увидеть за несколько растянутых в серой-серой вечности секунд? Ямочки, провалившиеся до костей, круглая, запекшаяся и кровянистая корочка в углу рта, намотанные на кулак гладкие волосы, высокий серый воротник — и «не смотри, не жалей, не вздумай» Цзэу-цзюню в лицо: непочтительно и гордо. Спустя месяц Лань Сичэнь узнаёт его спину. Это кажется нелепым, потому что на его спине не проминаются глубокие смешные ямочки, не опускаются ресницы, вминаясь в серые круги под серыми глазами, его спина просто очень ровная — натянутая струна от вытоптанного плаца к небу. Когда тринадцатилетний Лань Ванцзы сломал на тренировке неприличное количество рёбер, он держал её точно так же. Спину. Ровно, поворачиваясь всем телом настолько плавно и медленно, будто исполняя фигуру какого-то очень сложного танца, тщательно ограничивая глубину вдохов и выдохов. Ему не тринадцать и он склоняется в почтительном поклоне. Идеальном, этикетном, глубоком, Лань Сичэнь просто не успевает остановить это: — Мэн Яо, — по серому виску сползает крупная капля пота, сползает и без следа впитывается в серый верхний халат. — Цзэу-цзюнь желает... Лань Сичэнь желает соблюдать правила. Член чужого клана, член ордена дорогого названного брата, «зато член всегда есть куда присунуть, ага, Яо, шлюхенькин сынок», серое, все вокруг слишком... — Не стоит обращать внимания, — говорит Не Хуйсан и улыбается, осторожно выглядывая из-за огромного веера, расписанного птицами с маленькими желтыми головами. Не стоит, разумеется, не стоит. Сломанные рёбра отлично заживляют воды целительного источника, даге пропадает с отрядом где-то на границах ордена, а его младший брат обмахивается веером и говорит: — Не стоит слишком рассчитывать на вежливость первого нефрита клана Лань, Яо, заберёшь необходимые... книги и сразу же возвращайся. Наш глава, конечно, славится пристрастием к... чтению. Лань Сичэнь почти мечтательно представляет, как забивает драгоценный свиток из библиотеки Гусу в чьё-то чересчур братское горло. Это какой-то запредельный уровень вежливости, но Мэн Яо раздевается стоя прямо перед ним — спиной к ледяным молочно-белым водам, лицо у него серое, зрачки — большие и круглые, ямочки только стираются почему-то, блекнут и подергиваются снегом. — Цзэу-цзюнь... желает? — под серыми одеждами клана Не живет слишком много цветов. Темно-фиолетовые, огромные пятна на рёбрах (все-таки переломы), мелкие и отцветающе-жёлтые — на предплечьях, с пунцовым оттенком неблагородной красноты (свежие-свежие-све...) — на бёдрах и у смыка ключиц. — Цзэу-цзюнь смотрел... — Мэн Яо наклоняет голову к левому плечу — голому и острому, переступает с ноги на ногу и еле заметно, но весьма сосредоточенно хмурит круглые детские брови. — Цзэу-цзюню хочется смотреть? Лань Сичэнь заходит в воду, не обращая внимания на вес мгновенно пропитавшихся и потяжелевших одежд на плечах. Он забывает — на секунду, но все же — какое из правил запрещает совершать омовение не обнаженным, потому что серые зрачки затапливаются чернотой, а руки обнимают фиолетовые синяки на рёбрах в смешном, наивном жесте. Мэн Яо присаживается в воде на корточки и зачем-то шарит по дну ладонями... песок не стирает с его кожи разноцветных пятен, а Лань Сичэнь ловит чужие пальцы, замёрзшие, красные, с налипшими песчинками, забившимися под короткие ногти. Его зовут Мэн Яо и у него карие глаза. Чайного цвета. Лань Сичэнь узнаёт это, когда заворачивает его в одеяло со своей кровати. Нелепо и невежливо, но у второго нефрита ордена Лань не находится ничего другого под рукой. Под руками у него крупно вздрагивает чужое лицо — с ямочками и тёплыми глазами, зрачки превращаются в точки, а Мэн Яо говорит: — Мне нельзя плакать, потому что если я заплачу... Мэн Яо говорит: — Я не смогу перестать, — и улыбается, уголками большого рта толкая Лань Сичэня в ладони. — Вы можете, — говорит Мэн Яо, — я знаю, что вам не противно. Не знаю — почему, но это неважно. Мне так хочется. У меня не было, чтобы не противно. Лань Сичэнь качает чужой головой в своих ладонях. Правил так много, раньше он помнил их все. Теперь он трогает ртом чужой рот и понимает, что забыл сделать вдох. Он трогает телом чужое тело — чужое тело послушно расступается для его плоти, расступается все, не только очевидным и бесстыдным образом, но и рёбрами, локтями, коленями и зубами. «Обвяжешь меня лентой с облаками? Отвесишь со мной девять поклонов небу, солнцу и прочей хуйне? Цзэу-цзюнь украдёт адепта у названного брата и главы добрососедского ордена из-под носа? Зачем ты вообще посмотрел? Остановился? Взял? Не как остальные... Зачем я теперь знаю, как можно по-другому, отпусти, отдай блядские книги, залезь и сиди в своём источнике, Цзэу-цзюнь херов, сломай мне руку и напиши Не Хуйсану, что я случайно умер и не смогу вернуться к обязанностям их публичной девки ещё неделю, нет, лучше снова скажи, что у меня не серые глаза, а то я заплачу, поверь, ты не видел зрелища хуже, я тоже не видел...» Правило семнадцать запрещает слёзы на территории клана Гусу Лань. Лань Сичэнь все ещё не помнит ни одного из трёх тысяч, поэтому бесстыдно собирает чужие слёзы пальцами и губами, они не серые. Не серые.