ублюдки свяжут петлю из бисера и кешью

я тоже лежал в окровавленной ванне крематорий — маленькая девочка

еле живые хван хёнджин и ли феликс умеют плести браслеты, бесшовно срастаться с агонией, ткать шрамы на руках и немножко вязать спицами. совсем чуть-чуть. ублюдский шарф до сих пор служит затычкой дыры в окне. хёнджин — бармаглот, а феликс жуёт кешью по ночам, чтобы не перекусить язык. в облезлой турке кипит кофе. свет кухни переломан, напоминает сердцевину остывшей шарлотки: блёкло-жёлтый, сыроватый. при таком освещении синяки наливаются желатином. некрасиво. хёнджин вынимает изо рта скобы и морщится: — зубы болят. цинга, думаю. скребёт разбитый угол стола и бросает скобы в стакан воды. глаза чешутся. а феликс не моргает. сидит около полуразваленной розетки, прижав ноги к истощённому животу, обкусывает обратную сторону щеки. читает харуки мураками. догадка о цинге его почему-то не волнует. — ликс. — а, — сопит, перелистывая. — у меня рот разваливается. — прикольно. — не прикольно. ты это хотел сказать? — а. да. кофе едва не выкипает. хёнджин достаёт кружки, игнорирует писк стиральной машины, растягивает зевок. тай-дай футболка липнет к спине. — я сегодня задержусь. нам с чанбином придётся поштучно пересчитывать стаканчики и делать прочие невесёлые штуки. феликс курит и кивает, не отрываясь от книги. хёнджин больше всего на свете хочет изничтожить харуки мураками. — может, отвлечёшься на секунду? — хёнджин, — скованно бормочет он, — последние года я только и делаю, что отвлекаюсь. тоскливо. его любвеобильный мальчик с солнцем в глазах вывернулся наизнанку и насквозь сгнил, когда обнаружил себя со сбитыми щеками и перебитым хребтом. столько, блять, ударов. смерть мамы, еженедельные голодовки, смерть аквариумного тритона, отсутствие денег, смерть бан чана от лимфомы. он почти готов быть съеденным. а хёнджин — бармаглот. ему только дай. ему только покажи обнажённые внутренности, и он станет интеллектуально бессильным, но обретёт мощную челюсть. — ликс. феликс будто сидит за ширмой. в спортивных штанах, в кофте на пуговицах. хёнджин ставит около его лодыжки кофе, продолжает: — будь хорошим и кури сегодня поменьше. феликс всё-таки поднимает взгляд. около его худющей лодыжки — рядом с кофе, — ютится ещё и пепельница. хёнджин садится на корточки, упирает подбородок в колено. видит, как дымятся окурки, и со вздохом заливает их своим кофе. превосходное начало дня. — и зачем ты это сделал? — феликс забавно морщит нос, будто готов сблевать, и откладывает книжку. славно. — пахнет отвратительно. кислятина. — доброе утро, ли феликс, — хёнджин клонит голову вбок; к глазам клеится любовь. — давно не слышал твой голос. — со вчера. — со вчера, — с крошечным ужасом повторяет он. играючи отставляет пепельницу, заваливается рядом, смотрит расплывчато, наискось. до нежного устало рассматривает сетку шрамов на виске. говорит: — я дичаю без тебя. феликс пододвигается, стискивает его руку. слушает безвинную, тихую просьбу: — поцелуй, чтобы перестало болеть. окурки в пепельнице шипят. феликс всегда плохо тушит сигареты, вот они и беснуются от кофе. по телевизору показывают какой-то фильм с джейком джилленхолом, электрорисоварка пищит наравне со стиральной машиной, а феликс прищемляет губы хёнджина зубами. ему это легко удаётся: давить до язв, сщёлкивать язык. но не целовать. он отрывается, отпивает свой кофе, только на четвёртом глотке чувствует вкус, вновь “целует”. теперь губы горячие, а слюна пахнет крупицами зёрен из облезлой турки. — спасибо, — говорит хёнджин. — и тебе. добавляет хромающим языком: — и не разваливается у тебя рот, джинни, не придуряйся. — ты всё-таки слушал, — радуется он, перебирая браслет из вишнёвого бисера. так уж вышло, что они бесконечно больны. они оба хотя бы по разу наглатывались таблетками, лежали в окровавленных ваннах, плакали так сильно, что становились похожи на опухших инопланетян. самоуничтожение через призму сплина, всё такое. хёнджин всё же думает, что они вылечатся. если нет, то он прыгнет в крапиву, как делал в детстве, чтобы хоть что-то почувствовать. — чанбин говорит, что я выгляжу лучше, — хёнджин встаёт с пола, вытряхивает окисленную пепельницу в пакет для мусоросжигателя. — редко от него услышишь комплимент, так что я ему верю. вытащишь вещи из стирки? я пошёл, ликс, люблю тебя. феликс ему машет и вновь цепляется за книжку.         они познакомились на вечеринке у бассейна, когда хёнджин без меры пил дайкири, а феликс пытался надышаться четыреххлористым углеродом вперемешку с чем-то. необычная встреча. в ванне, кстати, ещё не окровавленной. хёнджина страшно выворачивало от коктейлей, феликса — от яда. они синхронизировались, вяло посмеялись и вырубились на плечах друг дружки. бан чан их еле выкопал из одежды и бутылок. такой хороший. он много раз их доставал из дряни, пока не умер. хёнджин тайком скуривает пачку мэвьюса, прежде чем закончить с работой и пойти домой. а зубы болят. капюшон толстовки шершавый и холодный. хёнджин не без брезгливости накидывает его на голову, добивает последнюю примятую сигарету, шагает по жёлтой траве. вдыхает побольше. и почему-то срывается на бег. рюкзак за спиной бренчит контейнером с банановым маффином (подарок для феликса) и фломастерами (подарок от чанбина), ужас потихоньку рвёт желудок. хёнджин всегда полагается на свою интуицию, а она, сука такая, сейчас вылезает штырём из бока. вместо ног — два ободранных куска мяса. «джинни, он назвал меня джинни», — у хёнджина разлетается голова от этого. “джинни” равносильно “mors celeris”. скоропостижная смерть, латынь. что-то вроде тайного слова. зашифрованного. даже жалкая интуиция не настроена исправно. джинни. — ликс! бармаглот в хёнджине почти получает оргазм, а сам хёнджин сдавленно кричит и несётся вперёд. феликс качается в петле. ублюдок. его солнечный любвеобильный мальчик. ублюдок! хёнджин слышит его хрип и обхватывает за истощённый живот, за липкую кожу, за майку. боится: вдруг тот шею сломал. под ногами окурки, в углу вновь пищит электрорисоварка. даже покушать не успел. таким уставшим хёнджин давно не был. он срезает петлю кухонным ножом, молчит, помогает перепуганному феликсу забраться на кровать, выбрасывает нож в раковину, моет руки с мылом из хризантем, курит на балконе, бьётся об стенку, возвращается. говорит самое адекватное и нужное: — мы ведь ещё не увидели вживую морских коньков, ликс, — вымотанно садится рядом. — ты не смеешь так делать. ты не смеешь вешаться. феликс вытягивает руку, избитую дрожью. от кофе, наверное. или нет. хёнджин стискивает зубы, позволяет потрогать браслет из вишнёвого бисера, ложится совсем рядом, близко-близко. щека к щеке. у феликса мокрые волосы. липнут к рассечённому лбу, как венок из лавра. через час тишины феликс говорит: — скобы надень. — отстань, — вяло, беззлобно. — не хочу. — и переоденься. можем принять душ вместе. — это хочу. хёнджин мокнет, прижимается к спине феликса и думает, что стечёт в слив, как растопленная склера. ему удаётся выдавить: «мне жаль». пожалеть об этом — тоже. феликс затаскивает себя в тёплые вещи и читает какую-то иную книгу, но уже от джона фаулза, а хёнджин задумчиво курит на подоконнике. тушит сигарету правильно, до конца, и вздыхает: — чем дольше смотрю на тебя, тем больше хочу жить. — прикольно. — прикольно, — соглашается хёнджин. спрыгивает на пол, едва ли не плачет: — я так устал. так устал. он долго обнимает феликса, ещё трижды закуривает, боясь заснуть, рассказывает что-то. чанбин сегодня подарил ему блестящие фломастеры и попросил в ответ связать шарф, а кофемолка чуть не взорвалась. его не тошнило. ему было даже весело. утренний свет какой-то неправильный. хёнджин распахивает глаза, не двигаясь. отрубился в уличной одежде. тихо. свет — как откусанная, до золотого испечённая шарлотка. раз: и темнеет. раз: и снова светло. будто маятник покачивается. между браслетом и запястьем торчит бумажка. хёнджин вытаскивает её, это фольга из-под пачки кешью; на ней нарисован лазурный морской конёк. темно-светло. хёнджин прикусывает нить браслета, и бисер закатывается в рот. электрорисоварка мигает. туда-сюда. есть солнце — нет солнца. — …предатель. феликс всё-таки добрался до петли.