if not me then you

В эти дни он редко приходит в Пристань Лотоса в таком виде. Всё было втянуто в хаос, обе их жизни, как и те, кто остался между ними, и Цзян Ваньинь никогда не получал удовольствия от открытия своего дома для тех, кого он не хотел видеть в его стенах. В этих стенах не проводятся конференции или собрания орденов, поэтому Лань Сичэнь не может просто появиться там, не имея никакого оправдания. Они оба слишком заняты для случайных визитов, и поэтому они выбирали встретиться где-нибудь ещё, если решали провести время вместе там, где никто не будет смотреть на них настороженными глазами. В залах Башни Карпа на них достаточно пялятся и перешёптываются, поэтому они предпочитают оставаться там, где их никто не видит. В конце концов, это подарок Цзян Ваньиня, эти четыре стены, сделанные из общей любви. Лань Сичэнь не мог бы стать счастливее здесь. Но поскольку сейчас всё обстоит именно так, Лань Сичэнь считает, что для разнообразия нет ничего странного в такой встрече. Он соскучился по пирсам, прудам и берегам Пристани Лотоса. Он скучал по фиолетовым оттенкам, оседающим повсюду, будь то коридоры или украшения на стенах, или просто красивые глаза Цзян Ваньиня. Он улыбается, когда пурпур, украшающий ткани, отражается от его собственных одежд, и он склоняет голову перед Цзян Ваньинем. — Сичэнь, — выдыхает Глава Ордена Цзян, хватая его за руки, прежде чем он успевает их поднять. На его щеках лёгкий румянец, но в глазах — улыбка. В груди Лань Сичэня разливается тепло. — Я скучал по тебе, Ваньинь, — предлагает он в качестве объяснения своего внезапного появления, и Цзян Ваньинь тихо вздыхает, поднося его руку к губам. — Я тоже, — отвечает он, прижимаясь к костяшкам пальцев Лань Сичэня, и его улыбка от глаз стекает к губам, расцветает на коже Лань Сичэня. Всё кажется немного проще, он почти забывает о бремени, которое оставил на своей горе. Эта гора в последнее время рушится, сотрясаясь от землетрясения, которое он не может остановить. Там всё кажется напряжённым, сломанным и тяжёлым, и Лань Сичэнь, как лидер, нёс все раны на себе. Он устал притворяться, чувствуя себя виноватым, требуя, чтобы его люди делали это с ним. Цзян Ваньиню не приходилось притворяться среди своих людей, и Лань Сичэнь был счастлив, что всё таким и оставалось. Он счастлив, что хотя бы один из них всё ещё находит утешение в своём доме. Они идут через лабиринт пирсов к главным воротам Пристани Лотоса, от них к большому двору, раскрывающемуся как цветок между разбросанными комнатами. Всё в цвету: лотосы заполняют крошечные пруды, цветы вишни окрашивают воздух в розовый. Весна в этом году пришла рано, словно торопилась, и Лань Сичэнь, всегда нетерпеливо ожидающий лета, всегда отчаянно желающий, чтобы зима прошла, не может винить её. Он стал бояться, что время остановится, не позволяя ему больше сдвинуться с места. Но ещё больше он боится, что время промчится мимо, не оставляя ничего позади. Где-то там неизбежный конец. Конец, о котором никто из них не знает, но который каким-то образом предназначен им. Лань Сичэнь видел это во сне и пришёл к мысли, что сны что-то да значат в этом мире, управляемом судьбой. Это боги говорят, — отвечал дядя, когда речь заходила о повторяющихся, настойчивых снах. Для такого стойкого и крепкого, волевого человека он достаточно сильно опасался гнева небес. Он никогда не думал о снах, как о чём-то обычном, поэтому Лань Сичэнь стал бояться их, видя в них нечто, что может когда-нибудь ожить. И некоторые из них оживали. Некоторые из них оказывались мягче, чем реальность, с которой ему приходилось сталкиваться. Этот страх — сплошное разочарование, когда он знает, что должен наслаждаться кусочком счастья, данным ему, этим моментом покоя, который он получил посреди бури. Это такая редкость, и он хочет оценить её по достоинству, хочет хранить её у себя в груди, не беспокоясь. Он просто не может забыть кровь. Не может отогнать крик, что так и не сорвался с губ. — Ты уже поел? — спрашивает его Цзян Ваньинь, когда они добираются до Зала Меча, где перед ними стоит пустой Лотосовый Трон. Глава Ордена едва взглянул на него, обеспокоенно всматриваясь в Лань Сичэня. Он выглядит таким красивым в своём пурпурном одеянии и волосами, забранными высоко. Лань Сичэнь улыбается ему. — Ещё нет, — отвечает он. — Мы отправились рано — я эгоистично поторопил своих людей. Цзян Ваньинь только кивает, приказывает слугам принести им еды и позаботиться о нескольких учениках Лань, которых Лань Сичэнь взял с собой. Он ненавидел причинять подобные неудобства и теперь сожалел, что ему пришлось привести в дом Цзян Ваньиня людей, которым он не полностью доверяет. За ним и так следит слишком большое количество глаз и ушей, и даже если эти ученики, как знает Лань Сичэнь, одни из немногих, кто полностью на его стороне, он не хочет, чтобы они были здесь. Он хотел прийти сюда один, без свидетелей своего падения. Но советники настаивали, а борьба с ними никогда не была его сильной стороной. Его гора стала для него тюрьмой, и даже теперь, когда он вдалеке от неё, она сковывает его цепями. От них нет спасения, и он не хотел бы, чтобы его страдания так ясно отражались в глазах его возлюбленного. Он благодарит женщину, которая подаёт ему еду, наблюдая за тем как Цзян Ваньинь разговаривает с кем-то, а после отпускает всех из зала. Они остаются одни, и только звуки духовых инструментов нарушают тишину, смешиваясь со звоном палочек о фарфор. Это просто рай после стольких дней постоянного чужого настойчивого присутствия. Еда острая, но не слишком горячая на языке Лань Сичэня, и он с нежностью вспоминает те несколько раз, когда Цзян Ваньинь заставлял его попробовать что-то более экстремальное. Для его непривыкшего языка такие вкусы не подходили, но он всегда наслаждался триумфом в глазах возлюбленного. Он наслаждался, слушая смех Цзян Ваньиня, даже если в это время внутри у него всё горело. — Я рад, что ты здесь, — говорит ему Цзян Ваньинь, когда тянется за чайником и наливает им обоим свежезаваренный чай. Он пахнет лотосами и жасмином, живыми прудами Пристани Лотоса и облаками, отражающимися в них. Лань Сичэнь с кивком принимает чашку, а затем протягивает руку, чтобы взять Цзян Ваньиня за руку. — А я был счастлив приехать. Я действительно очень скучал по тебе, моя душа. Цзян Ваньинь улыбается ему открыто и нежно. И эта улыбка идёт ему — всё золото мира на фоне пурпура, и Лань Сичэнь думает о тех моментах, что провёл в одиночестве. Когда всё, что он мог видеть — мрачные взгляды тех, кто проходил мимо, и бормочущие рты, желающие, чтобы он ушёл. Порой не тоска заставляет его покинуть свою гору, чтобы увидеть Цзян Ваньиня. Иногда всё, что он знает — страх и медленно ускользающее время. Порой он не желает, чтобы его дом поглотил его, чтобы не истёр его края до такой степени, что он потеряет всякую форму. Но это его бремя, как Главы, и иногда он думает, что готов умереть за них. Во снах безымянное чувство расползается у него в груди, и просыпается, пытаясь дотянуться до чего-то, чего не может коснуться. Они едят медленно, наслаждаясь уютной тишиной и обществом друг друга. Время от времени Цзян Ваньинь рассказывает короткие истории о недавней ночной охоте и несчастном случае с одним из адептов. Сообщает Лань Сичэню о благополучии Оуяна Цзычжэня, своего племянника, и, наконец, обращается к другим молодым людям, застрявшим в этой политической неразберихе. — Вэй Усянь сказал, что с ними всё в порядке. Некоторое время назад он нанёс короткий… визит Верховному Заклинателю без предупреждения, а Лань Сычжуй отправился навестить своего дядю Вэнь. Цзян Ваньинь говорит нахмурившись, но Лань Сичэнь слышится беспокойство в его словах. Глава Цзян никогда не знал, как перестать заботиться, но редко знал, как это показать. Он боится потерять, боится, что его оттолкнут. Лань Сичэнь всегда понимал этот страх. — Они не одни, — говорит он, снова проводя рукой по руке Цзян Ваньиня, посылая ему часть серебристой ци, его возлюбленный хмыкает. — Я слышал А-Юань довольно часто навещает своего старого друга. И твоего А-Лина он тоже навещает, зная, как тяжелы для него эти времена. Цзян Ваньинь хмыкает вновь, что-то болезненное мелькает у него в глазах. Они много говорили об этом в течение этих неопределённых лет, сидели вместе до глубокой ночи снова и снова, разделяя своё беспокойство о тех, кто ещё слишком молод, чтобы столкнуться с такой бурей. Это не должно было стать их штормом, и иногда Лань Сичэнь задаётся вопросом, насколько тонка грань между правильным и неправильным, между успехом и ошибкой. Они, вероятно, пересекли эту черту однажды, несмотря на свои добрые намерения, когда были наивны и молоды, опьянённые туманом победы. И теперь они больше не доверяют себе, не верят, что от них будет хоть какая-то помощь. Что они смогут защитить этих молодых людей от того, что они сами создали случайно. Иногда Лань Сичэнь видит это сомнение яснее всего, когда видит, как его собственный брат позволяет своему сыну покинуть Облачные Глубины в одно из своих многочисленных путешествий. Лань Сычжуй всегда улыбается, прощаясь с ними, но Лань Сичэнь видел, Лань Ванцзи плакал и не мог заснуть. Молодые люди не знают их боли. Или, может быть, улыбаются, чтобы не видеть их страха. — Не Хуайсан говорит, что-то произойдёт в ближайшее время, — бормочет Цзян Ваньинь, теперь глядя на улицу, наблюдая, как облака скользят по идеально голубому небу. Никто не поверит, что снаружи бушует буря, если Лань Сичэнь скажет им, но он уже много лет не может избавиться от звуков грома. — Будут последствия. Они обмениваются взглядами над остатками еды и снова погружаются в молчание, теперь они оба чувствуют тёмное страдание, которое всегда висит вокруг них, когда они встречаются. Оно липкое и готово запятнать каждый их момент, и иногда они борются из-за него. Все волнения и всё давление на их плечи взрываются, когда они оказываются одни, скрытые от чужих бдительных глаз. Цзян Ваньинь не может всегда контролировать свой гнев, а Лань Сичэнь не может всегда скрывать свою боль. В эти ужасные моменты прошлое обвивается вокруг их шей и пытается задушить. Лань Сичэнь ненавидит видеть в глазах Цзян Ваньиня ненависть к самому себе, и презирает то, как в его груди скручивается старый страх быть оставленным. Он хотел бы, чтобы они могли убить всё это. Но всё, что они могут — сидеть на оставленных обломках, смирившись. Вместе они разбирают эти осколки, но иногда Лань Сичэнь злится, что прошлое пытается вырвать у них то время, что осталось. Он хочет, чтобы их время вместе было счастливым. Он хочет проводить каждый их момент, чувствуя, что это лучшее, что у него есть, и лучшее, что он может дать. После еды Цзян Ваньинь отправляется на прогулку с Лань Сичэнем до главных ворот. Возле них небольшой лес из гинкго и маленьких белых цветов, ползущих как нежное кружево на зелёной траве. Всё спокойно, и Лань Сичэнь наслаждается пением птиц и шёпотом ветра. Цзян Ваньинь стоит рядом с ним, их рукава соприкасаются, пока они наблюдают за живущим миром. Затем он поворачивается и просто целует Лань Сичэня. Быстро и невинно. От него весна расцветает и звуки природы просыпаются, несмотря на его короткость, Лань Сичэнь улыбается в губы своего возлюбленного. Он жив. А затем дикий лай нарушает унылое молчание леса. Внезапный ураган бросается им под ноги. Это комок серого меха и пара дёргающихся ушей, которых Лань Сичэнь касается кончиками пальцев, когда пытается развернуть его тело, чтобы разглядеть злоумышленника получше. Цзян Ваньинь громко вздыхает рядом с ним, затем резко свистит, и ураган останавливается, превращаясь в комок с открытым ртом и улыбающимся глазами — Ты негодник! — ругается Цзян Ваньинь. — Как ты встречаешь гостей! Собака перед ним заливается счастливым лаем. Он ластится к ногам Цзян Ваньиня, и Лань Сичэнь видит, как гнев мгновенно исчезает с лица его возлюбленного, — он неспособен долго сердиться, видя, как сильно его любит питомец. Он, абсолютно очарованный, тихонько хихикает в рукав. И эти двое поворачиваются к нему, и их обиженные взгляды почти заставляют Лань Сичэня хохотать в голос. — Полагаю, передо мной Шторми? — вместо этого спрашивает он, возвращая к себе самообладание. Он наблюдает за тем, как Цзян Ваньинь поворачивается, чтобы почесать собаку за ушами и погладить по голове, а затем кивает, выглядя очень гордым, несмотря на то, что пытается сдержать своё раздражение. — Он был диким, когда я нашёл его, — объясняет Цзян Ваньинь. — Он был моим духовным спутником в течение долгого времени. — И ты не нашёл времени, чтобы представить его мне? — дразняще спрашивает Лань Сичэнь, видя, как краснеют уши его возлюбленного. Шторми только наклоняет голову и смотрит на Лань Сичэня, в его глазах горит искорка ума, и язык вываливается изо рта. Цзян Ваньинь бормочет что-то о том, что не знал, как это сделать, Лань Сичэнь просто ободряюще смотрит на него, пододвигаясь чуть-чуть ближе, чтобы ещё раз коснуться руки своего возлюбленного. Когда он наконец садится на корточки перед собакой, предлагая Шторми обнюхать его ладонь, собака охотно подходит к нему. Его морда кажется холодной, когда он тычется в ладонь Лань Сичэня, а затем его мех касается кожи мужчины, и он мягкий, и почему-то успокаивающий. — Привет, — шепчет он собаке, нежно поглаживая её по голове и ушам со шрамами. — Ты хорошо заботишься о моём дорогом Ваньине? Цзян Чэн краснеет от услышанного, с его губ срывается сдавленный звук в знак протеста. Лань Сичэнь только смотрит на него и улыбается, хихикая, когда Шторми лает ему свой восторженный ответ. Так легко устроиться вот так — усесться на лесной подстилке, чтобы Шторми, жаждущий новых ласк, свернулся калачиком рядом с ними. Цзян Ваньинь сидит с другой стороны от Шторми, лениво почёсывая живот собаки, наблюдая за раскачивающимися на ветру деревьями, а Лань Сичэнь думает, что в конце концов, всё приходит к этому. Будучи главами орденов, они редко получают удовольствие от мирского. Они всегда что-то большее, чем они сами, они всегда спешат и требуют, им всегда приходится где-то быть. Они редко останавливаются и дышат, теряя себя в настоящем, убегая от будущего, в которое они так отчаянно пытаются вести. Находясь вместе, они могут себе это позволить. Ни один из них ни в чём не нуждается, не требует, чтобы другой был тем, что они обычно не могут упустить. Они понимают, что у другого есть те же самые заботы, что у них обоих есть что-то под тем, что они демонстрируют своим людям. Для друг друга они не должны быть идеальными. Могут быть такими, какими их самих знают только они сами, такие же потерянные, как все остальные. Это огромное бремя — существовать для себя, как и для тысяч других. Иногда трудно разделить этих двух людей, и Лань Сичэнь пришёл к пониманию, что иногда им для этого нужны другие люди, что истинная разница заключается в том, как они себя чувствуют, кого они ищут для поддержки. И у них это есть, уже довольно долго, и они тянутся друг к другу. Но есть и другие люди, что их окружают, и ближе и дальше. Есть люди, которых они уже потеряли, и есть те, кого они ещё не встретили, и те, кого они никогда не встретят. Есть так много людей, которые делают их теми, кто они есть, не только Главами, и Лань Сичэнь стал задаваться вопросом, что будет если это будет отнято. Он потерял так много, много частей самого себя. Он знает, что Цзян Ваньинь тоже потерял многое, и теперь, глядя на Шторми рядом с ним, и он знает, что они оба тоже получили что-то ещё. Есть кто-то, кто заботится о Цзян Ваньине. Есть кто-то, даже если Лань Сичэнь, придя к концу, заберёт с собой часть своего возлюбленного. Ты никогда не оставишь его, думает он. Даже время не разлучит тебя с ним. Шторми как будто слышит его мысли, собака слегка шевелится, удобнее устраиваясь между ними. Он тихо пыхтит в ладонь Лань Сичэня, закрывшего глаза. Пальцы Цзян Ваньиня прижаты к животу собаки, даря ему ещё больше нежности, и Лань Сичэнь думает о чистой любви, окружившей его, о том, как эта связь была создана из такой чистой преданности. Он встречался с духовным спутником всего лишь раз в своей жизни, когда состоялось его недолгое знакомство с Феей, спутницей юного Цзинь Жуланя. Для ордена Лань не принято иметь животных-компаньонов, поскольку они ценят порядок и мир превыше всего остального, поэтому Лань Сичэнь лишь читал о таком виде связи в древних трактатах. Связь образуется с обеих сторон, после долгого времени, проведённого вместе, после добровольного посвящения себя другому, и это видно по тому, как Цзян Ваньинь успокаивается рядом со своим компаньоном, по тому, как Шторми чувствует, что его хозяин доволен рядом с ним и Лань Сичэнем. Духовный спутник не может умереть, благодаря этой связи. Благодаря ней, он приобретает часть ци своего хозяина, и пока источник этой энергии не иссякает, существует и духовный компаньон. Он не оставит своего хозяина и будет сопровождать его даже в смерти. Иногда Лань Сичэнь отчаянно желает, чтобы было что-то похожее и для него. Но этого никогда не будет, он будет связан неопределённостью, пока это, наконец, не произойдёт. До тех пор, пока не наступит конец, и он не потеряет часть себя, или не заберёт с собой часть Ваньиня туда, где они уже не смогут это разделить. Чуть позже они покидают лес, теперь Шторми сопровождает их, идёт рядом с Цзян Ваньинем, радостно виляя хвостом, подпрыгивая на каждом шаге. Лань Сичэнь продолжает улыбаться ярким глазам собаки, живости поведения компаньона, и Цзян Ваньинь кажется доволен этим, когда ведёт их к городу и шумному рынку. — У меня есть кое-какие дела, о которых я должен позаботиться, — говорит ему Цзян Ваньинь и извиняется, оставляя Лань Сичэня бродить по городу вместе со Шторми. Люди приветливо приветствуют его, узнавая его в толпе, узнавая его титул. Он кивает им, ведёт светскую беседу, улыбается. Солнце слишком припекает и ему хотелось бы отказаться от своих обязанностей на время. Ему не нравится быть здесь как Главе Ордена. Он существовал внутри своей скорлупы уже достаточно долго, пока сидел на своей горе и делал вид, что не разваливается медленно на части — улыбка прилипла к его лицу, голос стал тих и спокоен. Он не хочет здесь быть таким, не хочет запятнать это место ложью. Пристань Лотоса всегда позволяла ему существовать с широко открытым сердцем, и здесь он хочет быть только для Цзян Ваньиня. Из-за этого он иногда думает, может ему не стоит появляться здесь. Всё-таки есть какая-то мудрость в том, что они обычно встречаются где-нибудь в другом месте, сохраняя всё это внутри стен, которые нельзя разрушить. Что если вдруг однажды его тени последуют за ним вниз с горы, нападут на всё то, что он любит, затопят даже это лёгкое место. В своих снах он не уверен, чью кровь чувствует во рту. Свою собственную или чью-то ещё? Никто не может дать ему ответ, и поэтому единственное, чего он хочет — чтобы его дядя ошибся, когда сказал Лань Сичэню, что его сны могут последовать за ним в мир, что остаётся бодрствующим. — Он хорошо себя вёл? — спрашивает Цзян Ваньинь, вернувшись. Он хмурится, глядя на Шторми, который высунув язык и виляя хвостом, не отводит взгляда от мёртвой курицы на столе мясника. Лань Сичэнь слегка вздрагивает, услышав его голос, оборачивается и нежно улыбается своему возлюбленному. — А ты? — поддразнивает он, Цзян Ваньинь только вздыхает на это, поддталкивая его вперёд через болтающую толпу. Лань Сичэнь смеётся, и часть него рада, что Цзян Ваньинь снова рядом, что его рука лежит у него на спине, а сам он на расстоянии выдоха. Он реален — не просто сон или шёпот на коже. В одинокие ночи он часто забывает, что реально, а что нет. Бывают ночи, когда он не помнит, как покинул их общую постель, когда он забывает, что вернулся на свою гору и тепло покинуло его. Его простыни так холодны и не несут в себе жизни, в такие ночи он думает, что никогда ни к кому не вернётся, не покинет эту замёрзшую одинокую постель. Что он — всего лишь сон, желающий быть живым. Кровь покрывает его веки во сне. Из-за неё он просыпается с уже знакомым криком, застрявшим в глотке, и простынями, вцепившимися в его руки так крепко, что ему кажется, что только разорвав их, он сможет освободиться. Они возвращаются в Пристань Лотоса и делят ужин у реки, под навесом, который стоит в одиночестве, окружённый водой. Шторми сворачивается калачиком у ног Цзян Ваньиня, пока тот ест, медленно садящееся солнце окрашивает их в золото, и Лань Сичэнь думает, не это ли и есть их связь. Это ли та вечность, которую он пришёл увидеть, вера в смерть, которую он разделят. Ты не оставишь его, думает он, поймав взгляд собаки. Такое чувство, что Шторми может понять, и Лань Сичэнь хочет, чтобы он действительно мог, чтобы это была какая-то клятва, которую они могут разделить. Ты не можешь покинуть его, или я не могу принять конец. — Я никогда не думал, что у меня здесь вновь будут питомцы, — говорит Цзян Ваньинь после еды. Он снова затерялся где-то между шерстью Шторми и горизонтом, и сердце Лань Сичэня переполняется радостью, когда он видит их обоих такими довольными. Какие-то искры счастья оказывается всё ещё умещаются в этом разрушенном мире. — Я отказался от своих первых собак ради брата, и поскольку я думал, что он останется здесь навсегда, я сомневался, что в Пристани Лотоса вновь появятся собаки. Но судьба распорядилась иначе, и затем этот маленький негодяй встретился на моём пути. Цзян Ваньинь игриво треплет Шторми за уши, пёс скулит мягко щёлкает зубами в сторону оскорбившей его хозяйской руки. В их отношениях столько радости, что Лань Сичэнь задаётся вопросом, а действительно ли Цзян Ваньинь смог бы провести свою жизнь без компаньона, даже если бы Вэй Усянь остался с ним. — Он кажется величайшей случайностью, о которой ты мог бы только просить, — говорит он, глядя на своего возлюбленного, и улыбается Шторми. Собака, навострив уши, ловит взгляд Лань Сичэня. Он неуверенно склоняет голову, и Цзян Ваньинь усмехается, когда Шторми покидает своего хозяина, чтобы прижаться головой к рукам Лань Сичэня, кажется, что он улыбается, словно понимая, какую похвалу ему дали. Они наблюдают, как солнце опускается всё ниже: Шторми устроил голову на коленях Лань Сичэня, Цзян Ваньинь неторопливо потягивал чай. Он распустил волосы, снял заколку, которая обычно удерживала его волосы высоко собранными, а часть — тяжело опустившимся на шею, сейчас волосы обрамляют его лицо и падают на плечи, от чего он кажется таким молодым. Иногда Лань Сичэнь забывает о том, как много времени прошло с тех пор, как он впервые увидел Главу Цзян, тогда ещё только наследника. Сколько они пережили, сколько потеряли. Сколько лет они ждали, прежде чем сблизиться. Так много дней они провели порознь, и до сих пор этих дней у них больше, чем таких дней, как этот, проведённый рядом, за одной трапезой. Кажется, что никакое время не способно изменить то, что они оба связаны своими орденами, несмотря на их связь. Кажется, что только их сердца способны оставаться вместе. — Я люблю тебя, — говорит он Цзян Ваньиню, когда солнце наконец исчезает с неба, оставляя им фиолетовые тени. Глава Цзян мгновение смотрит на него, прежде чем протянуть руку, позволяя Лань Сичэню переплести их пальцы вместе. — Почему это похоже на прощание? — шепчет Цзян Ваньинь, и Лань Сичэнь отводит взгляд, смотрит на собаку, всё ещё лежащую у него на коленях. Он не знает, почему конец так беспокоит его. Он не знает, почему это беспокойство существует как тень вокруг его плеч, когда Цзян Ваньинь находится прямо здесь, и он знает, что этот человек более чем способен позаботиться о себе. Он не знает, почему его сны не оставляют его в покое, не дают дышать. Теперь он почти ничего не скрывает от своего возлюбленного. В конце концов их отношения основаны на возможности разделить абсолютно всё. Но это именно то, что он не может рассказать, какая-то сила над ним, не позволяет ему говорить. — Я просто хотел сказать это, — объясняет он, поднимая голову и улыбаясь своему возлюбленному. Он надеется, что Цзян Ваньинь не заметит небольшого подёргивания уголков его губ. Он почти чувствует вкус своих слёз. — Мне не часто приходится говорить тебе об этом. Цзян Ваньинь хмурится при этих словах, в его глазах мелькает тревожная искорка. Но Лань Сичэнь отворачивается, чтобы посмотреть на реку, на медленно появляющиеся звёзды, отражающиеся от неподвижной воды. Он думает о том, сколько раз он сможет произнести это, и сколько раз Цзян Ваньинь будет смотреть на него в ответ, будучи реальным. Он переминается с ноги на ноги, пытаясь не потревожить Шторми, и притягивает Цзян Ваньиня ближе. Когда он чувствует, что он достаточно близко, Лань Сичэнь кладёт голову ему на плечо и закрывает глаза, стараясь не думать о крови, которая преследует его во сне, или горе, которая, кажется, отбирает его жизнь. Впереди ещё много лета и многих дней вместе. И даже если в какой-то момент Лань Сичэня уже не будет, останутся другие люди, и они будут помнить Цзян Ваньиня. Шторми тихо фыркает, когда он кладёт руки на спину собаке, и Лань Сичэнь думает, что никакая преданность не может быть глубже, чем эта. Это существо было рождено диким, но вместо своей свободы выбрало долг. Оно просто пересеклось с Цзян Ваньинем и вместо того, чтобы двигаться дальше, решило остаться. Тогда оставайся, думает он, касаясь шерсти Шторми, кончиками пальцев выводя это. Не оставляй его одного, он итак был один более чем достаточно. Ответа он не получает. Но иногда, когда он встречает взглядом с духовным компаньоном своего возлюбленного, он видит решимость в глазах собаки и знает, что они оба ждут этого неизбежного конца. И что они оба разделяют это желание — остаться здесь ради Цзян Ваньиня.