Eventually

Он был моим учителем музыки. С самого первого дня учебы, лишь получив табель с расписанием, я недоумевала: зачем в выпускном классе нужен такой предмет, как эта чертова музыка, но, ох, знали бы вы, как я ошибалась. Эти уроки оказались моим спасением от серой рутины и хоть каким-то отвлечением от мыслей об экзаменах. На его уроках мы учились играть на фортепиано, гитаре, саксофоне и даже баяне. Мы учили песни: чаще — те, которые нравились нам, и реже — любимые композиции мистера Хеммингса. Он был так влюблён в свой предмет, говорил о музыке с таким увлечением и блеском в глазах, что, даже если ты не являлся особым любителем подобной чепухи, он заставлял тебя полюбить её. Я влюбилась в него очень, даже слишком быстро, и в этом была лишь его вина — конечно, неосознанная и случайная, но вина. К примеру, он был совершенно беспощаден при выборе одежды. Каждое утро, будто бы случайно проходя мимо его кабинета, я наблюдала разнообразные костюмы, и каждый из них сводил меня с ума. Я любила его обтягивающие рубашки, их темные и пастельные цвета, то, как они сидели на его широких плечах и две верхние пуговицы, которые никогда не были застегнуты, его галстуки, в основном, чёрные, но иногда в забавную полоску, его пиджаки, которые выглядели самой уютной вещью в мире несмотря на их строгость. Я обожала его брюки: чаще всего он носил максимально строгие и чёрные, выглядевшие скучновато, но красиво, а иногда надевал кожаные. в такие дни я вообще старалась не смотреть на учителя, потому что один взгляд на блестящую лаковую кожу, в сочетании с мятой футболкой «Нирвана», вызывал во мне желание сорвать с него одежду и раздвинуть свои ноги. Его обувь тоже сносила мне крышу: когда он надевал кроссовки, я сидела совершенно спокойно, но если на его ногах оказывались туфли Челси, особенно в сочетании с теми самыми брюками... Ох, черт, даже говорить не стоит. Он постоянно жаловался, что в современном мире так сложно встретить по-настоящему хорошую и интересную девушку, и вся женская половина нашего класса не только сделала вывод, что он свободен, но и восприняла это на свой счёт. Я тоже не считала себя идеальной кандидатурой, не рассчитывала буквально ни на что, лишь молча восхищалась его светлыми кудрявыми волосами, тонким чёрным колечком пирсинга в нижней губе и глазами цвета чистого океана, в которых я готова была тонуть ежедневно. Лишь на его уроках я сидела за первой партой, лишь его объяснения я слушала так внимательно, и лишь его уроки я так нещадно проваливала, чтобы остаться после занятий и провести лишний час с мистером Хеммингсом, отрабатывая пробелы. И нет, совсем не в том смысле, в котором вы могли подумать.

☆ ☆ ☆

Это был декабрь. В качестве исправления оценок Люк (он же мистер Хеммингс — мне так нравилось звучание его имени, что я повторяла его про себя по несколько раз за день) заставил меня работать с ним над спектаклем для младшей школы. Я помогала продумывать музыку и слова к песням, слушала его советы и, в общем, старалась быть примерной ученицей. Он попросил меня задержаться после уроков в пятницу. До выступления оставалась всего неделя, и это должно было быть генеральной репетицией, только без детей — они пусть репетируют сами уже на неделе. Войдя в класс, мистер Хеммингс сел за фортепиано и попросил меня присоединиться. Мы играли по одной партии, по очереди, и за четыре месяца я уже неплохо продвинулась в этом деле. Хотя, конечно, до уровня Люка мне было очень-очень далеко. — Дальше там сцена с песней, помнишь? Давай попробуем спеть то, что у нас получилось? Он встал со стула, приглашая меня за собой. Его бархатный голос заставлял меня подчиняться, но я смутилась. — Я не особо хорошо пою. — Это не страшно. Просто попробуй, чтобы я услышал, как получается в итоге. Я сдалась. Сначала тихо, но потом увереннее, под одобрительные кивки учителя и его широкую улыбку я спела первый куплет. Второй куплет принадлежал другому герою, и пока мелодичный голос Люка окутывал комнату словно сиреневый дым, я думала о том, что же произойдет дальше. Дело было в том, что я помнила эту сцену даже слишком хорошо. И вот как выглядел сценарий на белом листе бумаги: • танец группы на заднем плане • Бен и Лили поют песню • Бен целует Лили • танец Бена и Лили Всей душой я надеялась на такое же завершение нашей песни, и это были самые глупые надежды. Я отчаялась, чувствовала болезненное разочарование внутри, словно тысячи тончайших игл по очереди пронзали мое сердце, и тихо повторяла припев за учителем. Допевая последнюю строчку, мистер Хеммингс вдруг сделал несколько шагов вперёд и, аккуратно опустив тёплые ладони на мою талию, накрыл мои губы своими. Я застыла, словно была цементом, резко превратившимся в бетон. Его поцелуй был плавным, вкусовыми рецепторами я чувствовала мятную жвачки и, почему-то, корицу. Внезапно опомнившись, я ответила на поцелуй, но Люк вдруг отстранился. Как ни в чем не бывало, лишь слегка замедленно, он вернулся к фортепиано и вновь заиграл самую первую часть. Тяжело сглотнув, я села рядом. Мои колени дрожали. — Нужно отрепетировать ещё раз, чтобы все было идеально, верно? Его голос теперь звучал немного хрипло, но по-прежнему уверенно. Он даже не поодавал виду, что случилось что-то новое, непривычное. Я кивнула и присоединилась к игре. Руки дрожали тоже, но сыграть удалось. Для песни мы вновь встали на ноги. Он пел все так же чисто и красиво, я — ни капли не лучше прежнего. На последнем куплете я сама сделала два шага вперёд, и, заметив это, учитель улыбнулся сквозь исполнение. Прозвучала последняя строчка, и он поцеловал меня. Незамедлительно. В этот раз он слегка подталкивал меня вперёд, пока я не уткнулась спиной в фортепиано. Его пальцы оставляли приятные горящие отпечатки на моей талии, губы прокладывали хрупкую дорожку из поцелуев по шее вниз. Я хотела наслаждаться его губами и теплом бесконечно, но через силу оттолкнула, опустив ладонь на его вздымающуюся грудь. Этой же ладонью вдруг почувствовала, как быстро бьется его сердце. — Мистер Хеммингс, я не против этих поцелуев, но я хочу кое-что прояснить. У меня есть к вам чувства, сильные чувства, и мне бы не хотелось, чтобы вы ими игрались. Если поцелуй со мной это лишь развлечение, то, пожалуйста, прекратите. И я просто уйду. Потому что вы мой учитель, я — ученица, это ведь даже незаконно, и я не хочу, чтобы у вас из-за меня были проблемы. Эти слова горящим, огненным потоком вышли из меня. Я смотрела в пол, выложенный плиткой, на глаза наворачивались горячие слёзы. Люк положил ладонь на мою щеку и приподнял мою голову, чтобы заглянуть в глаза. Он тут же нахмурился, увидев слёзы. Но быстро улыбнулся, стирая их большим пальцем и поглощая взглядом каждый миллиметр моего лица. — Как искренне. Его улыбка меня смущала. Я не понимала, чего же он хочет, почему все ещё не ушёл, хотелось разрыдаться и бить кулаками стены, а потом сыграть на фортепиано что-то из репертуара группы queen. Учитель вдруг продолжил говорить. — Я никуда не уйду. Ты мне нравишься, солнце, и я уж точно не собираюсь уходить. Наоборот, хочу спросить, хочешь ли ты быть со мной? Я уставилась на него широко распахнутыми глазами. Такого исхода событий мой мозг не предвидел, и теперь лихорадочно соображал, что же делать. — Хочу ли я? Боже мой, ну конечно, конечно... Я пробормотала, чувствуя, как мой голос теряет силу. Голова кружилась от переизбытка эмоций. — Успокойся, малышка. Я не сделаю тебе больно, потому что, кажется, и правда влюбился в свою ученицу. Я молча смотрела на него, не веря своим ушам. Как ни в чем не бывало, он оставил мягкий поцелуй на моем лбу и вернулся за пианино. — Ещё один раз, последний, обещаю. Присоединишься? Его ухмылке невозможно было сопротивляться, и я кивнула, садясь рядом. Мы снова играли, потом снова пели и, конечно, снова целовались. В этот раз гораздо дольше, нежнее, чувственнее. Я ощущала себя словно в раю, на мягких облаках сахарной ваты и под тёплыми лучами солнца. Вдруг мистер Хеммингс отстранился и отошёл куда-то в сторону. Я заметила, что он достал виниловый проигрыватель, а потом положил в него пластинку и опустил тонарм на диск. Мягкая мелодия для медленного танца разлилась по всему помещению. Я прикрыла рот ладонями, недоверчиво глядя на Люка. Он лишь улыбнулся. Его руки опустились на мою талию, приглашая танцевать. Я положила дрожащие ладони на его предплечья, начиная кружиться по комнате. — Нам ведь нужно отрепетировать всё, правда? Его синие-синие глаза с веселым блеском смотрели в мои. Я кивнула и улыбнулась тоже. Через некоторое время расслабление окутало каждую клеточку моего тела, мы медленно двигались, и я опустила голову на плечо учителя. На глаза наворачивались слёзы счастья, и одна из них медленно скатилась на его пиджак. Я чувствовала себя самой счастливой девушкой не то что на всей планете, а в целой вселенной. Тёплое чувство бурлящими волнами горячей лавы накатывало изнутри, и, наверное, название этому чувству было любовь. Когда песня закончилась, мы отстранились, и Люк снова медленно вытер слезу с моей щеки большим пальцем. Его лицо будто погрустнело. — Что-то случилось? Ты передумала? Голос учителя звучал взволнованно. Он действительно переживал. Я тут же улыбнулась, показывая, что ему нечего бояться. — Нет, конечно нет. Это слёзы радости. — Малышка. Он просто прошептал это слово, не добавляя ничего, и его влюблённые глаза цвета океана изучали мое тело, каждый его сантиметр. Вдруг мистер Хеммингс взял мои ладони в свои и оставил поцелуй на запястьях. Я снова недоверчиво покачала головой. — Черт, я не могу поверить. Ваша работа? Ведь так нельзя... — Плевать. Он перебил меня шёпотом, склоняясь ближе к уху. Я с трудом сдержала стон, выгибаясь, потому что его прохладные пальцы пробежались вдоль моего позвоночника. Мистер Хеммингс снова начал оставлять поцелуи на моей шее, а я таяла в его руках. И так же таяли мои мечты, превращаясь в самую настоящую реальность. Все то, что я представляла себе, лёжа в кровати перед сном, вдруг стало явью. Захлопнув крышку фортепиано, учитель приподнял меня за бёдра и усадил прямо на инструмент. Его прикосновения были одновременно мягкими и горячими до жара, целомудренными и до чёртиков похотливыми. Такое сочетание напрочь сносило мне крышу. — Мистер Хеммингс, знаете, чего я хочу? Я приостановилась, заглядывая Люку в глаза. Он вопросительно поднял брови. По искрам в его глазах я поняла, что ему однозначно нравится это обращение и его не стоит менять на скучное «Люк». — Вас. На этом фортепиано. Прямо сейчас. Смешок сорвался с его губ, но он медленно кивнул, и какие-то невероятные огоньки зажглись в его взгляде, прежде чем он вновь унёс меня своим поцелуем в мир карамели на палочках, лавандовых полей и яркого солнца.