У нас это возможно

      На главной улице, по которой сейчас разбушевавшийся ветер носил в беспорядке опавшие листья и которую с такой силой и таким напором заливал дождь, будто призывая всех и каждого не выходить наружу, — на этой улице стояло три больших дома. Больше на ней не было ничего. Всё остальное, что было важно для жизнедеятельности этого городка, больше смахивавшего на деревню с непомерно раздувшимися амбициями, располагалось на других улицах и улочках, не таких главных, но, как оказалось, куда более нужных. Главная же оживлялась только в те моменты, когда кто-то из трёх хозяев здешних домов собирал гостей. В самом первом, встречавшим народ какой-то мрачноватостью чёрного цвета, коим он и был окрашен, жил доктор Мартин Эроусмит. Чем он там, у себя, занимался — никто толком не знал, но чуть что — каждый считал необходимым мчаться к нему за советом. Гостей доктор любил, однако не всех, и, встречая кого-то добродушной улыбкой, других одаривал надменным выражением лица. В самом последнем доме жил риелтор Джордж Бэббит, который был всегда за всех и со всеми, кто бы ни были эти все. Потому-то к нему в гости зачастую снаряжалась добрая половина города и была готова пробавляться чем угодно день напролёт, лишь бы показать, что другая половина, оставшаяся при своих делах, теряет очень и очень многое.       Но ни Эроусмита, ни Бэббита на главной улице не было до тех пор, пока не появился хозяин у белого дома, стоявшего посередине. Мистер Синклер Льюис, живший в нём, не очень жаловал гостей — куда охотнее ходил к кому-то сам. Несколько лет назад его имя гремело по всей Америке. Однажды, когда в храме собралось большое количество людей, то все они увидели, как богослужение проводил не привычный им священник, а этот долговязый мужчина, с насмешкой вздымающий руки к небу. Стоило толпе сгуститься, как тут же он объявил, что решил проверить силу бога — вот он, грешник, стоит у всех на виду, и богу вполне хватит пятнадцати минут, чтобы покарать его. Сняв с руки часы, Льюис практически полчаса бродил по храму, показывая каждому неумолимый бег серебристых стрелок, забирающий минуты, отведённые этим наглым безбожником на собственную кару. Когда же время вышло окончательно, он пожал плечами, надел часы обратно и как ни в чём не бывало покинул храм под озлобленные крики собравшихся людей. А уже на следующий день газеты наперебой писали о «вызове богу», который посмел бросить жалкий смертный.       Жалкий смертный, впрочем, никакого интереса к статейкам не проявлял и продолжал преспокойно жить, пока не переехал в этот город-деревню, где не успел ещё раззадорить местное заспанное общество, способное, как казалось, только к двум вещам, вернее, к одной вещи, но с разных сторон: ходить в гости и принимать гостей. Единственный, кого мог почтить своим вниманием Льюис, был доктор Эроусмит; Бэббита он на дух не переносил, а ни с кем иным особо тесных знакомств просто-напросто не водил и не хотел таскать к себе в дом кого попало.       Однако одна из особенностей гостей в том, что порою они приходят сами, не нуждаясь ни в каких приглашениях. Так было и в этот вечер, когда ветер носил по улице листья, а небеса заливали её дождём. Осторожно ступая по мокрой земле, освещаемая тусклым светом фонарей, которые работали лишь на честном слове, шла девушка. У неё, в отличие от любого благоразумного человека, решившего прогуляться в дождь, не было никакого зонта, она вся вымокла — и, быть может, именно такая и украшала эту улицу, привычную к лоску будней и респектабельности гостей. Её встретили мрачные ворота мрачного дома Эроусмита. Её не встречали ворота дома Бэббита. А дом Льюиса ворот не имел вовсе, именно поэтому туда она и направилась. Вернее, могло показаться, что девушка пошла через льюисовский сад, подтопленный дождевой водой, просто потому, что не было никаких препятствий. На деле же ей двигало нечто иное, иное настолько, что и она сама не могла себе объяснить, чем это нечто являлось.       Льюиса девушка видела один-единственный раз в жизни на одном из приёмов, устраиваемых Гильдией, на который съехался весь бомонд. Тогда о Синклере знали две вещи: именно он бросал вызов богу и именно он отчего-то ужасно ненавидел семью Олкоттов, из-за чего бедной Луизе, и так старающейся не попадаться на глаза людям, пришлось делать это с двойным усердием. На вечер Льюис прибыл в каком-то фраке, полнившим его и делавшим похожим на пингвина. Синклер вовсе не был красавцем — на носу у него сидели большие круглые очки, реденькие волосы были аккуратно прилизаны, а проблемная кожа, иссечённая морщинами и неясными трещинами, казалось, испортилась тогда ещё сильнее, — но вместе с дурацким фраком вид его был больше смехотворный, нежели отталкивающий. Практически весь вечер он провёл за распитием спиртного и беседами с холёным усачом — путешественником, скаутмастером и большим поклонником животного мира Эрнестом Сетон-Томпсоном, который, как говорили краги на его ногах, прямо из очередного похода сорвался сюда, на этот вечер.       Эти двое стояли в стороне. Не откликаясь на окружающий шум, они вели свои беседы, обмениваясь бесценным опытом в изучении животных, коллекционировании книг, походах и подбором алкоголя. Льюис, подтверждая собственные умозаключения на практике, держал в руке бокал с красным вином, к которому периодически прикладывался губами. Сделав очередной глоток, он заметил, как лицо Сетон-Томпсона засияло, он расплылся в улыбке и спешно поправил свои очочки.       — Добрый вечер, мисс Митчелл! — по-скаутски браво поздоровался Эрнест, удержавшись, к счастью, от салюта.       Синклер понял, что Сетон-Томпсон обратился к кому-то, кто стоял у него, Льюиса, за спиной. Он решил развернуться и, не отставая от собеседника, поздороваться, но сделал это так быстро и так неожиданно, что наткнулся на поднимающуюся вверх руку, из-за чего почти всё вино выплеснулось из бокала — и залило платье стоявшей за Льюисом девушки. Мужчина увидел это, когда уже точно развернулся — и вынужден был разглядывать через линзы очков покрасневшее от злости лицо русоволосой леди, смахивающей по внешнему виду на знакомых и так ненавистных им «южных красавиц».       — Вы… вы… что наделали?.. — процедила девушка, заставив Льюиса удивлённо вскинуть брови. Мужчине почему-то показалась, что сейчас эта самая мадам, годящаяся ему в дочери, ещё решит отчитывать его.       — Прошу прощения… — начал было он, но закончить не успел. В следующую же секунду его лицо оказалось залитым точно такой же красной жидкостью, которой он, такой нехороший, посмел заляпать изящное платье юной леди. Вино тут же растеклось и по фраку, поставив Льюиса в одно положение с мисс Митчелл.       — Вот теперь считайте, что я вас простила. И, будьте добры, вместе со своим дружком, — девушка небрежно махнула в сторону Сетон-Томпсона, улыбка которого сразу исчезла, — не попадайтесь больше мне на глаза. Вы отвратительны, хах, только посмотрите на своё лицо, а от него несёт… Вы что, в канаве валялись? — язвительно спросила Митчелл и, вздёрнув носик, пошла прочь от незадачливой и крайне ущербной парочки.       После этого Льюис надолго не задержался — тут же спустился, схватил пальто и уехал восвояси, а брошенный им Эрнест весь вечер принюхивался, пытаясь понять, чем же смог так не угодить прекрасной леди.       Теперь же прекрасная леди никого так смело отчитать уже не могла. За её спиной — денежные трудности и кома, над ней — беспощадный дождь, а перед ней — дверь дома того самого Синклера Льюиса, который бросал вызов богу, который ненавидел семью Олкоттов, который прикладывался в моменты нарушения своей тончайшей душевной организации к бутылке и которого она, мисс Маргарет Митчелл, несколько лет назад облила красным вином. Она сделала в своей жизни много глупостей. В детстве огрызалась с братом, но при этом была ничуть не против того, чтобы он помог (а равно — сделал сам) ей с какой-нибудь работой по дому, проказничала к неудовольствию родителей, вместе с подругой Скарлетт измывалась над местными мальчишками. Но всё это просто сходило с рук, будто бы ничего и не было. Теперь же всё обернулось — и в положение пострадавшей стороны была поставлена сама Маргарет. Кое-как собрав деньги, чтобы вернуться из Японии домой, она попала в страну, как ей показалось, ещё более ожесточившуюся к любым бедам человека, чем раньше. А ведь когда-то она искренне считала, что в их государстве подобного быть просто не может, не может быть ни бед, ни страданий, ведь с самого детства всем так активно вбивали в голову, что нынешнее устройство общество как по мановению волшебной палочки разрешает любые проблемы, чуть ли не осыпая любого несчастного золотом. Сейчас, когда к безденежью родителей добавились и собственные неудачи — ни крыши нет, ни, собственно, всё тех же денег, которые нужны хотя бы для поездки к брату и которые были вместо этого потрачены на поездку сюда, в эту деревню, — Маргарет понимала, что сказки всегда остаются сказками, причём абсолютно без разницы, рассказывают ли тебе про чудовищ и принцесс, или про всеспасающий капитал. Но где-то внутри, как это всегда бывало, теплился огонёк веры, который должен был сопротивляться ветрам неверия, пламя которого раз за разом обращалось в слова: «У нас это невозможно».       Девушка постучала в дверь и поёжилась. В окнах первого этажа горел свет, а это значило, что кто-то в доме точно не спал. За шторами, правда, нельзя было разглядеть происходящее внутри, поэтому оставалось надеяться лишь на то, что незваную гостью не выпнут только потому, что у хозяев какое-то очень важное мероприятие.       — Мистер Льюис, в дверь стучат, — крикнула, спускаясь с деревянной лестницы, молоденькая девушка, работавшая домработницей. Она уже собиралась отправиться к себе в комнату, но, как всегда чуткая к любому звуку в доме, поспешила вниз, заслышав стук в дверь.       — Слышу, слышу, — хрипло ответил хозяин дома. Он, одетый в замшевый пиджак, рубашку и дурацкие брюки с высокой талией, делавшие его похожим на сбежавшего из цирка клоуна, сидел за столом в гостиной и стучал пальцами по клавишам пишущей машинки, с которой практически не разлучался. С каким пренебрежением он относился к клавиатуре компьютера, — с таким же удовольствием он садился за свой «ундервуд» и наслаждался стуком клавиш и непередаваемым звуком сдвигаемой каретки. Вокруг него на столе были разложены письма — и, скорее всего, он готовил ответы на них. Писал Эптон Синклер, призывая купить акции нефтедобывающей компании, писал Сетон-Томпсон, приложив к письму пропуск в свой зверинец, из Англии писали Голсуорси и Пристли, приглашая приехать и посетить одну комедию, которую оба нашли чрезвычайно весёлой, писал Олдридж, предлагая полетать на личном самолёте, писала ещё целая куча адресатов, каждого из которого нужно было почтить своим вниманием.       — Незваные гости — самые худшие существа на свете, — буркнул Льюис, рукой приподняв занавеску и глянув в окно.       — Почему же? — поинтересовалась домработница, направляясь к двери. — По-моему, они очень часто приносят хорошие новости.       — Ну вот принесёт вам такой благовест квитанцию за дом, которую вы не потянете, посмотрю я на вас, мисс Виккерс, как вы будете радоваться, — отозвался хозяин дома, громко сдвинув каретку своей машинки.       — Не стращай девочку! — вдруг вскрикнула спустившаяся вниз женщина. Очень красивая, в лёгком платьице, с аккуратно причёсанными тёмными волосами и блестящими глазами, она была гораздо моложе сидевшего за «ундервудом» Льюиса, но это ничуть не мешало быть его абсолютно законной женой.       — Я не стращаю, а правду говорю, Дороти, — возразил Синклер и отвлёкся от клавиш, услышав открывшуюся дверь.       Первой в гостиную вошла Виккерс и принялась подавать хозяевам дома какие-то непонятные знаки. Впрочем, вставшая позади неё девушка была знакома Льюису и безо всяких знаков. Он пару раз моргнул и махнул рукой в сторону лестницы, отправляя домработницу в её комнату. Виккерс кротко кивнула и поспешила скрыться с глаз хозяина, однако подниматься не спешила, так как хорошо знала, что мистер Льюис обязательно о чём-то вспомнит, будет звать её, придётся снова спускаться, а так количество ненужных действий заметно уменьшалось.       — Чем могу помочь? — с нескрываемой желчью в голосе произнёс Льюис, поправив очки и вытащив из лежащей под одним из писем пачки сигарету. Закурив, он откинулся на стуле и закинул ногу на ногу, всем видом показывая, что он тут чуть ли не царь и бог.       С платья Маргарет дождевая вода капала так активно, что грозилась устроить небольшое наводнение в этом сухом и очень тёплом доме. Единственный, от кого тут веяло холодом, это хозяин. Даже от Готорна, как девушка помнила, не исходила подобная аура. Стремясь не смотреть на самодовольного мужчины, Митчелл перевела взгляд на его жену, которая упёрлась руками в спинку стула Льюиса, и вздрогнула: как её, красивую женщину, угораздило оказаться рядом с этой старой развалиной. Если бы угрозы Маргарет обратить ненавистного человека в мумию воплотились в реальность, то вид у неё был бы примерно такой, каким природа наградила Синклера Льюиса. Хотя, быть может, и мумия бы была красивей.       — Мне нужна помощь, — ответила Маргарет и тяжело вздохнула. Подобное было непросто признавать. Тем более, когда тот, к кому ты решил обратиться за этой самой помощью, с первых секунд показывает, что оказывать её тебе совсем не намерен.       — Всем нужна. — Льюис пожал плечами. — Вот вы мне паркет портите, придётся перекладывать. Может, вы…       — А вы всё такой же отвратительный, — тихо усмехнулась девушка и продолжила уже громче: — Выслушайте меня. Вы наверняка думаете, что я стану унижаться перед вами, да? Ошибаетесь. Не стану! Да, мне действительно нужна помощь. У меня… у меня совершенно нет денег. Если бы вы знали, что произошло с Гильдией в Японии…       — Мне это не интересно.       — Что же, ладно. Я не знаю, почему решила обратиться именно к вам. Быть может, наивность? Но я думала, что вы действительно можете помочь. Работой, деньгами, — от каждого слова глаза Льюиса расширялись, — чем угодно. Но если вы откажетесь… что же, мне не впервой. Вы, наверное, даже представить не можете, чем мне приходилось заниматься, чтобы достать хоть какие-то деньги для семьи…       — Я дворником был, например, — возразил Льюис и вновь пожал плечами.       Митчелл усмехнулась. Он, видимо, собрался парировать каждую её фразу. На его морщинистом лице не читалось ничего, что можно было расценить за желание помочь. Да, впрочем, на что она вообще надеялась, когда по глупости просадила деньги на поездку сюда? Что он, о ком ходила далеко не лучшая слава, сейчас с распростёртыми объятьями побежит облагодетельствовать весь мир? По всему выходило, что голова у девушки действительно была набита соломой.       — Значит, я просто теряю время… Знаете, я думаю, вам это тоже совершенно ни к чему, но когда-то я думала, что в нашей стране нельзя оказаться в подобном положении, просто невозможно, и я…       — Невозможно?! — взревел Льюис и вскочил со стула, чуть не опрокинув его на жену. — Да чёрта с два невозможно! Вы посмотрите на себя! Кому вы сейчас нужны! Вы уже вляпались в историю с деньгами и репутацией вашей семьи, я про это хорошо знаю, но она же вас ничему не научила! Попали в Гильдию — и подумали, что теперь можно снова творить что угодно — и не чувствовать за это ровным счётом ничего! А должны были задуматься, потому что беда — не молния, она и два, и три, и десять раз в одно и то же место бить может! Невозможно! Запомните уже наконец, вы и подобные вам, в нашей стране возможно всё! И не только у нас, а везде! Только вы ничему не учитесь — и вместо того чтобы хоть как-то исправить ситуацию, позволяете этому миру вновь и вновь лупить вас. И чего вы ждёте?! Вы, мисс, очевидно, страшная мазохистка, раз допускаете подобное. Иначе не могу объяснить.       — Ничего вы не понимаете… — прошептала Митчелл.       — Мистер Льюис, гостье что-нибудь принести? — вдруг спросила Виккерс, решив спасти ситуацию.       — Да. Адрес гостиницы. Только она не работает. И номер такси. Только вас никто не повезёт. И ещё адрес церкви, там как раз сирые и убогие собираются. Только она сейчас закрыта. Увы, — вновь желчно произнёс Льюис и, тяжело дыша, вернулся на свой стул.       Находиться больше в этом доме Маргарет не хотела — и спешно вышла. Что произошло далее, не мог объяснить никто. Через несколько минут после её ухода Льюис вновь сорвался с места, выбежал в сад и громко закричал:       — Невозможно! Невозможно! Чёрта с два невозможно! Всё возможно! Сегодня был — а завтра нет! И никто не захочет никому помогать! Каждый только о себе печётся! А вы, вы не меняете, вы всё этому миру позволяете, а он вас бьёт и бьёт, бьёт и бьёт!       Кричал Синклер ещё долго, пока не понял, что уже весь вымок и что той, к кому была обращена эта гневная тирада, уже давно не было рядом. Лишь позади слышался встревоженный голос жены: «Зайди домой! Заболеешь — кто тебя лечить будет?!»       Льюиса передёрнуло. Действительно, кто?..       — Иду, иду…

***

      Хоть и без помощи Льюиса, но деньги у Маргарет удалось собрать. Правда, направилась она не к брату, как планировала, а к подруге Скарлетт, такой же взбалмошной, как сама Митчелл. Она пообещала помочь девушке с работой и настояла, чтобы та поселилась вместе с ней. В один из вечеров, вернувшись в квартиру, Скарлетт крикнула:       — Эй, Пегги, смотри, тебе письмо!       Маргарет, у которой весь день болела голова, выползла из комнаты и со стоном, призывающим больше её не беспокоить, взяла письмо. Скарлетт пожала плечами и ушла на кухню, а мисс Митчелл принялась за чтение. Писали родители. Начиная от Адама, рассказывая про свои дела, то поправляющиеся, то ухудшающиеся, её отец закончил письмо словами, которые заставили Маргарет несколько минут просидеть в оцепенении. «Напоследок сообщаю, пожалуй, лучшую новость за последние дни: меня приглашают на работу в частную школу, а твоей матери поступило предложение о сотрудничестве в газете. И школой, и газетой владеет мистер Синклер Льюис, и нам передали, что это его инициатива. Я с ним ещё не знаком, но обязательно должен посетить и поблагодарить его».       Вероятно, в этом мире действительно возможно всё.