ты знаешь, что мы тонем

ты знаешь, что мы тонем, но тебе нужно ещё оу, я очень близко к сердцу принимаю все дерьмо // ERSHOV - ТОНЕМ

Юрия тянет блевать от толстых слоев пыли на собственных пальцах. Юрию двадцать три, и он размазывает тонны говна по своему ебалу. Говном Юрий с умелой подачи Никифорова называет эту, мать вашу, ебаную любовь. У Юрия за плечами три титула лучшего уебана планеты. Все вручены собственноручно Никифоровым, когда Юрий кидает ему в лицо очередную попавшуюся под руку пустую пачку сигарет и край упаковки царапает чужую скулу. Виктор не умеет терпеть такого Юрия, который на разрыв аорты и с десятого этажа без крыльев за спиной. Его криками можно кормить соседей на пять этажей ниже и подслащивать стонами, когда его вбивают чужие руки в деревянные борты кровати. Юрий орет безжалостно и заведомо самолюбиво, вскрывая взбухшие на Викторовых руках вены. Ноги Юрия, те самые ноги которые полгода назад Виктор осоловело вылизывал после пяти стопок текилы без соли, выбивают из грудины Никифорова сдавленный выдох, вырываясь из больных захватов. У них на двоих сонма психиатрических заболеваний, неустроенность в жизни и не умение сдаваться противнику. Они оба живут в парадигме ты мне самый худший враг и сражаются на обездвиженной сцене съемной квартиры, заваленной пустыми бутылками и промасленными пакетами от доставки. Юрию кажется, что вот сейчас он въебет Виктору как в последний раз и свалит уже в самую счастливую жизнь, где нет этих: — Ты мне, блять, опять изменил сука. — Ты сам виноват, нехер было выносить мне мозг. Я пытался сбежать из горящего ада. — И опять разъебался на встречке. Юрий больной ублюдок, если каждый раз, когда после очередной попойки Никифоров приползает весь в ебучих бабских засосах на внутренней стороне бедер, он гладит его по волосам и впихивает в зубы похмельный Винстон. Он оставляет Виктора размазывать едва заметную кровь по лицу и вываливается на балкон. Ветер сдувает пепел с сигареты, мокрые капли обволакивают тонкие пальцы запахом дождя. Мягкий ворот белой рубашки раздражает ключицы, в глаза бьет ультрафиолет от неоновой вывески напротив квартиры. Грязное сливово-черное небо напоминает Юрию, что ночь подступает к его пяткам, зажимая в условности мироздания. Грубые окрики эмигрантов прорываются сквозь белые точки наушников, шелестящие листовки с приглашением на ночные променады под ногами не позволяют забыть — они в русском квартале Токио. Спустя пять лет вне российских столиц, Токио — последний оплот их чудодейственного умения выбирать места для побега. Экран телефона загорается сообщением от Юри: я объебанный вхлам, моя квартира выглядит как дерьмо, не забудьте собрать чемоданы, вылет завтра в семь утра. Юрий ухмыляется. Возвращаться в Россию через столько лет после того, как их первородный грех так и не был замолен, — отличный способ поверить в несуществующее. Он не знает, готов ли получить очередной под дых от природы, но его выскобленным на предплечьях попыткам ее обмануть нет числа, поэтому нарастить еще один хитиновый покров — сродни садомазохизму: безрезультатно, но иллюзия изменений сжирает своей нерастраченностью. Они два ебаных гея, сбежавших из провонявшего насилием окружения русских церквей, обернув свою затрахавшуюся любовь в эфемерные налеты высших целей. Их не понял тогда никто. Они сами себя тоже. Окурок тушится в горшке с засыхающим фикусом, а Юрий думает, что проще спалить этот балкон дотла, чем объяснять арендодателю в очередной раз, почему перилла провоняли запахом крови. Их с Виктором крови. Он щелкает пальцами, будто бы проверяя себя на реальность, и с хрустом, прижимая полусожженные обрывки старых газет к косяку, закрывает деревянную дверь в квартиру. — Пальмира горела, люди умирали, — шепчет себе под нос Юрий и, стягивая темно-синие джинсы, наступая пятками на отвороты, оставляет валяться их возле кровати. — А мир все стоял и смотрел, — падая в кровать прямо в рубашке, Плисецкий напоминает себе первым делом с утра и правда спалить все к геенне огненной, заткнув предварительно Никифоровым все щели. Ебаной любовью здесь и не пахнет, они провоняли ей до костей. Юрий жрет вилками стекло, Виктор же не боится крови. Завтра в пять тридцать утра он разъебет Никифорову вторую скулу, а затем слижет чужое ДНК распоротым языком. Юрию двадцать три, и он размазывает тонны говна по чужому ебалу.