Любит

      — Кейл, — хрипит Хан, — Кейл… Кейл мычит. У него взмокший лоб с потемневшими прядками гранатовых прядей, у него слезы собраны в уголках глаз, взгляд жаркий, мутный и томный из-под опущенных ресниц, И рот растянут вокруг его, Чхве Хана, члена. Распухшие губы блестят от слюны, горячие и красные, сверхчувствительные, шершавый язык ласкает шелковую плоть, горло плотно обнимает головку…  — Кейл, — скулит Хан, сжимая пальцами простыни, проминая матрас от сконцентрированного на кончиках невыносимого желания сжать волосы, убрать за ухо свисающую прядку челки, обхватить за щеку. Кейл выпускает член изо рта, и головка блестит от слюны, кожу ласкает холод на контрасте с жаркой влажной глубиной неба и языка.  — Хорошо справляешься, Хан-а, — хрипло и сладко говорит он. Целует кончик, снова раскрывает этот греховный рот и плотно обхватывает головку нежными горячими губами, урчит, насаживаясь сильнее, пальцами ласкает яйца и ствол. Обнаженный между его, Чхве Хана, ног. Хан дышит тяжело, пальцами все еще скребет простыни, в горле стоит напряженный натянутый хрип, в голове бьется отчаянной птицей жажда тронуть, жажда ощутить — провести ладонью по блестящим в полумраке спальни плечам, по взмокшей покрасневшей шее, по горящим ушам, по мокрым щекам — бархат румянца, масло слез, — примять веко, зарыться пальцами в алые — пламя адово, кровь и вино, — волосы, надавить на затылок, толкнуться в пульсирующее обжигающее горло до хрипа, до вибраций задыхающегося стона по члену… Но Хан только продавливает матрас и закусывает губу. Ему нельзя. Ему. Нельзя. Он добровольно отдал контроль, добровольно позволил мучать себя этой сладкой пыткой нужды, необходимости прикосновений, он… он хочет быть уверенным, что слова Кейла будет достаточно, чтобы сдержаться. От веревок в постели до тщательного самоконтроля — они проделали большую работу. Кейл все еще ноет иногда, что ему не хватает грубости, не хватает «Хан-а, хочу чтобы ты вытрахал из меня все мысли, чтобы ты оставил меня задыхающимся и измученным на этих простынях», и Хан хочет, правда хочет, до скрипа зубов, но он все еще боится. Уже гораздо меньше — эта пошлая, бесстыдная терапия дает результат, и Чхве Хан иногда позволяет себе сжать крепче, прикусить, удержать, но каждый раз останавливается, прекрасно осознавая, что мучает этим и себя, и Кейла. Однако тот скулит, ноет и ворчит, но ни жестом, — ни словом, — не выказывает, что это действительно ему скучно, безынтересно или надоело. Чхве Хан так сильно его любит. Поэтому ему нельзя, даже если кончики пальцев сводит судорогой, если рот наполняется слюной, если Кейл сжимает член сквозь ткань брюк и что-то шепчет на ухо тихо, низко и мягко. Кейл двигает головой быстрее, влажно и низко хрипя, все старается заглотить полностью, руками ласкает себя, закатывает глаза, бесстыдно получая удовольствие от всего этого, а Хан до кома в горле хочет его. Держать. Владеть. Блять. Кейл низко и невнятно стонет, сжимая губы на члене, хрипит, кончая, и Хан не выдерживает — жмурится, поджимая бедра, изливается внутрь жаркого рта, задохнувшись от острого чувства концентрированного удовольствия. Кейл давится, но глотает — жадно, торопливо, вылизывает шелковую кожу, обводит языком венки, мокро и бесстыдно, трется головой о бедро. Чхве Хан открывает глаза — в глазах мутно и темно от наслаждения, но он четко видит блядский взгляд Кейла, его слезы, слипшиеся ресницы и распухшие губы, растянутые в улыбке. Волосы щекочут кожу на бедре, дыхание горячей влажной волной проходится по нервам, когда его любовник легонько целует шрам чуть выше колена, прикрывая блестящие медовые глаза.  — Хан-а, — тянет он сиплым, саднящим голосом, руками гладя чувствительную тонкую кожу под коленом, — Хан-а, тебе понравилось? Чхве Хан смеется, расслабляет пальцы, впившиеся в матрас, борется с желанием коснуться этих мокрых губ, сглатывает.  — Да, Кейл, — говорит он, и оттенок его слов — шершавый, мягкий, полный невысказанного голода, полный едва сдерживаемой глухой животной жажды, — заставляет Кейла заскулить.  — Хан-а, — говорит он, перетекая на колени. Прижимается влажным горячим телом, обнимает бедрами талию, пальцами зарывается в волосы, накрывая горячими ладонями уши и виски, — трахнешь меня? Пожалуйста, я хочу… И трется, и вертится — Хан чувствует его возбуждение животом, он слышит пряный, густой аромат, видит эту сияющую молочную кожу с множеством маленьких едва заметных шрамов — один на блестящем белом плече, тонкая белесая полоска прямо на самом острие сустава, и Хан правда хочет, правда… Но руки его все еще на простынях, гладят гладкий шелк в попытке утолить тактильный голод, в попытке обмануть чувства, а зубы плотно сомкнуты, чтобы не дать себе даже повода…  — Хан-а, — горячо выдыхает Кейл на ухо, ладонями спускаясь на шею, ногтями царапая местечко за ухом, — ты заебал, правда, я хочу, чтобы ты прямо сейчас сжал меня, вдавил в кровать и оттрахал так, чтобы я потом несколько дней сидеть не мог, пожалуйста. Я разрешаю. Слова бьют наотмашь. Чхве Хан контролирует себя — он мечник, он привык к изнурительным тренировкам, к сдерживаю, к четкой дрессировке тела, — но когда дело касается Кейла, все моральные устои и жесткие рамки стираются, оставляя только его дрожащий глухой шепот, звучание его жестоких, колких фраз и смысл, заложенный между строк. Все сводится к его желанием, и Хан не в силах им противиться. Хан вгрызается в плечо, в этот манящую полоску шрама, вонзаясь зубами, утоляя зудящий голод, руками судорожно гладит тело, под собой — плечи, лопатки, поясница, — мили шелкового полотна кожи, мили сахарной белой плоти, сдавливает бока, кончиками пальцев ощущая дрожь и жар, неровности рубцов, выпирающие ребра, твердые кости. Кейл хнычет на ухо, впиваясь ногтями в спину, трется бедрами, его трясет — он резонирует, как сверхчувствительный настроенный тюнер, заточенный на получение ласк, — покрывает поцелуями плечо и шею, передавая вибрацию через губы, через ласкающийся влажный язык.  — Хан! — кричит он, когда пальцы сжимают ягодицы и мнут смазанное отверстия, — блять! Указательный и средний проникают внутрь, и Чхве Хан дуреет от ощущения влажных бархатный стенок, сжимающихся вокруг фаланг плотно и туго, пульсирующих, гладких. Блять как он мог жить без этого? Он покрывает метками шею и грудь — голодно, неряшливо, подгоняемый тактильным голодом, звериной нуждой, — впивается в губы, выпивая стоны, вылизывая глубину рта, остатки собственного вкуса на языке, не давая даже вздохнуть, не то, что дернуться, обезумевший от разрешения, опьяненный вседозволенностью. Кейл распарывает ногтями спину словно в отместку, насаживается на пальцы, наконец дорвавшийся до желаемого — до Хана, потерявшего разум, до Хана, жаждущего настолько, что его мысли отключаются, а зверь забирает бразды правления телом. Он не замечает, как его бросают на простыни, жадно хватает воздух горящими истерзанными губами, скулит, когда Хан вылизывает грудь, играясь с сосками, когда ладонями гладит ноги, устроившись меж бедер.  — Кейл, — шепчет он, судорожно лаская живот, внутреннюю сторону бедер, слизывая пот и соль, влагу, острый аромат кожи и возбуждения, слизывая все то, чего он так долго был лишен. Его разум пуст, его чувства взвинчены, превращая в жаждущего голодного монстра, дорвавшегося до свежего мяса. Хан весь обращается в слух и в осязание, облизывая мокрый изнывающий член, заглатывая глубоко в глотку, сходя с ума от этого терпкого густого вкуса, от дрожания шелковой нежной плоти на языке, от дрожания бедер под руками, от срывающихся, скулящих стонов, от того, что Кейл взвинчен настолько, что даже говорить не может, только принимать и плакать. Хан доводит Кейла до оргазма — мышцы напрягаются упруго в капкане пальцев, ноги дрожат, Хан отчетливо чувствует эту дрожь и соленую сперму на языке, со стоном выпивая, впитывая все это — концентрацию животного бесстыдного удовольствия, угасающего разума, уплывающего сознания. Хан открывается от члена, поднимая голову — Кейл скулит, смотрит заплаканными глазами, хватает ртом воздух, пальцами впивается в простыни. Ко лбу его прилипли тонкие прядки волос, шея и лицо красные, плечи дрожат, мышцы на животе сокращаются, как волны перекатываются по глади океана.  — Хан-а, — соврано шепчет он, не в силах вымолвить что-либо еще. У Кейла острый язык — он может найти слова в любой ситуации, может больно ударить фразой, осадить интонацией, — но с Ханом, таким Ханом, он может только стонать. Чхве Хан меняет позу, нависая сверху. Его глаза черные, как беззвездный бархат грешных ночей, как всепоглощающая тьма, густо и порочно окутывающая разум, и Кейл сдается этим глазам, сдается каждый раз, безоговорочно и добровольно. Как он мог жить без жажды в этих глазах? Хан приставляет головку к отверстию, зная, что Кейл уже подготовил себя, раскрывает бедро шире, облегчая доступ, и — глаза в глаза, плоть к плоти, — толкается внутри мощным длинным толчком. Рот Кейла округляется, лицо принимает беззащитное, сломанное выражение, бедра напрягаются, руки сжимают простыни. Чхве Хан опирается на локоть рядом с его головой, нежно убирает прилипшие ко лбу пряди. Толкается еще раз, ломая любовника еще сильнее, обнажая его уязвимость, наслаждаясь влажным бархатным нутром, наслаждаясь картиной перед глазами.  — Хан-а, — беззвучно шепчет Кейл, обнимая за спину, ногтями больно впиваясь в кожу, — Хан-а. Чхве Хан ритмично бьет бедрами, находя нужный угол — толстая головка проезжается по простате с каждым толчком, и граф поддается навстречу этому сладкому, нарастающему ощущению, напряжением сковавшее мышцы, безвольно раскрываясь удовольствию. Сдаваясь. С каждым движением лицо его все больше приобретает выражение сладкого, мягкого удовольствия, меж губ льются тихие, скулящие звуки, глаза мутнеют и стекленеют, и Хан тонет в этих открытых, уязвимых эмоциях, как тонет земля в густых сумерках наступающей ночи. Он мягко опускает бедро, перехватывает руку, впившуюся в спину, переплетает пальцы, губами прижимаясь к костяшками.  — Кейл, — шепчет он в кожу, — люблю… Кейл вздрагивает, сладко сжимаясь вокруг члена, хнычет, запрокидывая голову, вскидывает бедра навстречу. Они редко говорят друг другу эти слова — один забыл их значение, другой слишком привык скрывать чувства за масками, — предпочитая выражать привязанность, заботу действиями, предпочитая молчаливые объятия и совместные вечера. Но иногда — как сейчас, — чувств становится слишком много, они переполняют чашу чистой водой, переливаются хрусталем незамутненной искренности через край, и выплескиваются наружу одним единственным словом, способным вместить в себя все то, что нельзя показать. Любовь. Хан бьет бедрами особенно сильно, и Кейл сжимается весь внутри, явственно чувствуя каждый изгиб, каждую венку, кожей ощущая бурю, накаленный жар желания и эмоций Чхве Хана, его вдруг обернувшуюся щемящей нежностью жажду, и он не в силах это перенести. Поджимает пальцы на ногах, стянутый весь в тугую нить сладкого удовольствия, впивается ногтями в лопатки, даря болезненное наслаждение, крепче сжимает пальцами чужую ладонь, закатывает глаза, на слабом, едва слышном выдохе шепча:  — Люблю. И Хан срывается следом, затянутый в водоворот редкой, пугливой искренности, изливаясь внутрь пульсирующего бархатного нутра, чувствуя каждой клеткой тела чужой оргазм, разлитый вином наслаждения по изящным острым чертам лица человека, которого он любит. Кейл тяжело дышит, приходя в себя, все еще открытый и уязвимый, не натянувший повседневную маску чуть нагловатого аристократа, и Хан спешит сохранить этот момент в памяти, спешит сохранить осознание того, что эти эмоции подарил он сам. Кейл тихо и как-то по-особому мягко смеется — так непривычно, так открыто, — гладит ладонью щеку, большим пальцем приминает нижнюю губу.  — Как насчет второго раунда, Хан-а? Я, кажется, все еще способен двигаться. Хан смеется. Корить себя он будет позже.